Жанр: Драма
Ослепительные дрозды
...том, что тот, кого ты ждешь увидит тебя
наверняка. Можно не водить глазами по сторонам, не выискивать в толпе знакомых -
они сами увидят тебя, промахнуться, пройти мимо Головы невозможно.
- Какая точность! - Стадникова улыбнулась и даже игриво раскланялась, едва ли
не книксен сделала перед хмурым Ихтиандром.
- Привет, - кивнул Куйбышев. - Ты тоже не задерживаешься. Соскучилась по
своему-то?
- А Царев где?
- За пивом пошел, - так же хмуро ответил Куйбышев.
- За пивом? А где это здесь в такое время пиво продают?
- Он найдет. Не было случая, чтобы Царев пива не нашел. У носильщиков
возьмет, у проводников... Не знаю, на парь меня, репа болит...
- Нажрались вчера?
- Ну так, - неопределенно ответил Куйбышев. - Слегка так... Чуть-чуть... Вон
он идет.
- Пошли на платформу, - буркнул Царев, не поздоровавшись со Стадниковой. В
сумке, висящей на худом, квадратном плече Царева громко звякнули бутылки.
Когда из седьмого вагона вышел последний пассажир - пожилая женщина в
плюшевом жакете и черной, неопределенной ткани юбке, Ихтиандр кашлянул и
покосился на Стадникову.
- А точно вагон седьмой?
- Точно...
- И поезд этот?
- Да.
- Ну что же... Давай пивка, что ли?
Царев молча вытащил из сумки две бутылки пива, сцепил их пробками и дернул
резко, с поворотом. Пена с шипением полилась на асфальт платформы, глухо
звякнули пробки - Царев умел открывать две бутылки одновременно.
- А девушке? - спросил Ихтиандр.
Царев молча вытащил третью бутылку, ощерясь, закусил пробку и сорвал ее с
необыкновенной легкостью, ничуть не изменившись в лице.
- На, Оля...
- Что делать будем? - спросил Ихтиандр, сделав несколько больших глотков.
- Что-что...
- Поехали ко мне, - печально предложила Стадникова. - Он, если что случилось,
будет домой звонить...
- Да.
Куйбышев влил в себя остатки пива и согласно кивнул.
- Да. Других вариантов нет.
- Он у тебя был?
Стадникова приложила палец к губам и покосилась на телефонную трубку, которую
она прижимала к уху.
- Был? Сколько? Три дня? А потом? Выгнала? А куда он отправился? Ясно... Ну
ладно, извини... У меня нормально. Слава Богу... Да, да. Все, целую... Да,
слушай, если что, может, я перезвоню еще? Спасибо... И ты звони если что-нибудь
узнаешь, ладно? Ну, целую.
- Вот сука! - Ольга шваркнула трубкой об аппарат, трубка скользнула по
черному пузатому боку старинного телефона и, не удержавшись в держателе,
полетела на пол. Не долетела, закачалась, запрыгала как древняя детская игрушка
"растягайчик", крутясь вокруг своей оси на витом, перекрученном шнуре.
- Сволочь! Гад! Ненавижу!
Стадникова кричала, топала ногами, не обращая внимания на вопросительные
взгляды Царева и Куйбышева.
- Ну что там происходит, - Цареву наконец удалось поймать паузу в стенаниях
Стадниковой и он не преминул ею воспользоваться. - Что там, Оля?
Поиски Лекова начались три дня назад, сразу по возвращении с вокзала в
квартиру Стадниковой. Точнее, формально Стадниковой - Лекова, но Куйбышев и Саша
Царев быстро поняли, что стационарно проживала здесь Ольга. Леков же болтался
Бог знает где, иногда брал с собой свою любимую, как он любил выражаться "в
концерт", или "на вечеринку", но чаще - исчезал на трое-четверо суток, а то и на
неделю, исчезал в совершенно неизвестном направлении, исчезал внезапно и так же
внезапно появлялся - иногда совершенно пьяный, разухабистый и веселый, иногда с
похмелья - побитой собакой заглядывал Ольге в глаза, дрожащими губами шептал
слова извинения, вымаливал прощение и мелочи на кружку пива...
- Слушай, а мы его встретили - такой респектабельный... Думали - исправился
парень. Деньги начал зарабатывать...
- Ну да. Меня бы спросили. Этот костюм ему приятель один подарил. Они здесь,
в этой квартире неделю квасили. Какой-то журналист московский. Насосанный как
черт. Бабок немеряно. И одежды с собой навез - целый чемодан. Ну, когда уезжал,
костюм и оставил Васильку. Леков-то к тому времени совсем поизносился, -
ответила тогда Ольга.
Звонить в Москву начали сразу же. Кудрявцева застали на даче - на Николиной
горе. Дача у Романа была настоящая, московская - с телефоном, канализацией, со
светом и газом, с ванной - даже дачей эту домину было называть как-то неудобно.
Впрочем, до понятия "особняк" она тоже не дотягивала. Деревянный дом,
двухэтажный, с башенкой, а в башенке, по витой лестнице подняться - и комнатка с
небольшим оконцем. Леков любил в этой комнатке жить. Дружили они с Кудрявцевым -
Ольга никак не могла понять, что нашел респектабельный, солидный Роман в Лекове
- ленинградском алкаше, правда, и блестящем музыканте, но его выходки, по
крайней мере для Ольги все чаще перекрывали музыкальный талант любимого.
Любимого..
Она много раз задавала себе вопрос - зачем ей нужен этот парень, оказавшийся
невероятным эгоистом, трусоватым и слабым, случись что - бегущем плакаться ей в
жилетку, а через час уже напивающимся водкой до судорог и трехдневной тошноты...
Ответить не могла. Чертова любовь... Все равно она не променяла бы его ни на
кого из знакомых. Да, пожалуй что, и незнакомых. Песня была такая у Лекова.
"Кобелиная любовь"... Часто слушала ее Ольга, пожалуй, чаще чем что бы то ни
было. Сучья любовь...
- Я его на вокзал вчера проводил, - озабоченно ответил Кудрявцев на вопрос
Стадниковой. - Я на дачу ехал ночевать. Довез его, на вокзале высадил. Он
трезвый был. Да, и с деньгами. Нет, нет. все в порядке - трезвый, в костюме,
чистый, красивый... Я его до перрона довел... Нет, в вагон не сажал. Но до
поезда довел. Нет, без чемоданов. Чемоданы он у меня оставил. Сказал, что потом
заберет. Да и то - денег у него - на сто таких чемоданов. Сама посуди, Оля -
трезвый, стильный молодой человек, до поезда я его, тем более, едва ли не за
руку проводил. Может быть, в дороге что случилось?
В дороге его не было, это Ольга знала точно. Так же, как и Царев с
Куйбышевым. Они спрашивали у проводницы - тринадцатое место, которое должен был
занимать Леков оставалось свободным от самой Москвы. Никто на это место не
садился.
Трое суток сидели Саша Царев и Игорь Куйбышев по прозвищу "Ихтиандр" в
квартире Стадниковой. Иногда они выходили в магазин, иногда засыпали -
принадлежностей для этого в гостеприимном доме молодого рокера было в достатке.
Три спальных мешка неизвестного происхождения, кажется, как и костюм, подаренных
какими-то заезжими хиппи, матрас на полу, диван, который занимала хозяйка дома.
На вторую ночь Царев предложил Ихтиандру переночевать в собственных домах, но
тот покрутил пальцем у виска.
- Ага. А там Суля до нас дозванивается. То-то приятно будет побеседовать.
Врубился?
- Врубился. Ну что, уходим в подполье?
- А чем вам тут плохо? - спросила Стадникова. - Сходите-ка, лучше, в магазин.
Деньги-то у нас еще есть?
- Есть малехо, - ответил Царев. Ихтиандр же, пошарив по карманам, поморщился,
но кивнул согласно.
Ольга обзвонила всех своих московских знакомых, нашла на подоконнике старую
записную книжку Лекова и пошла по алфавиту - об исчезнувшем невесть куда
Васильке никто ничего не знал. Два дня прошло в беспомощных и бесполезных
попытках выйти на след растворившегося на Ленинградском вокзале курьера -
Стадникова обзванивала теперь уже ленинградских знакомых, выявляя косвенные
связи, о которых прежде не знала. Устроители подпольных концертов. Журналисты,
бабы, какие-то забубенные алкаши, ни имени ни фамилии которых ленинградские
друзья не знали, а представляли исключительно по кличкам - "Новорожденный",
"Железный", "Мойва", "Приостановленный", "Нырок" - некоторые из них подходили к
своим московским телефонам, но отвечали Стадниковой невнятным мычанием, лишь по
интонациям которого догадывалась Ольга, что они не видели своего старого
собутыльника уже очень долгое время. И где он находится в данный момент они
понятия не имеют.
Телефон девушки Юли дал Стадниковой Митя Матвеев.
Она очень не хотела звонить Мите, но , в конце концов, решив, что цель в
данном случае оправдывает средства, набрала его номер.
Митя долго мурлыкал в трубку, не скрывая своей радости от того, что Ольга ему
позвонила, предлагал немедленно встретиться, услышав о невозможности рандеву
предлагал встретиться завтра, послезавтра, через неделю. Когда же наконец
Стадниковой удалось растолковать ему суть проблемы он обрадовался еще больше.
- Юльке позвони! - едва ли не крикнул он. - Он у Юльки наверняка тусутеся.
- Кто это - Юлька?
- Ну, как тебе сказать, Оля... Девушка такая. Москвичка. Ты не знала? Я не
хотел тебе говорить...
"Вот сволочь какая, - подумала Стадникова. - Слизняк сраный. Не хотел он
говорить. Да он от радости просто булькает. Заложил приятеля... Думает, что
теперь ему от меня обломится... Думает, что я Лекова пошлю и он его место
займет. Да ни хрена! Я Васильку устрою, конечно, он, подонок, по полной схеме у
меня получит. Но этот гаденыш никогда со мной в койку не ляжет. Ладно. С
паршивой овцы хоть шерсти клок...".
- Дай телефончик этой Юли.
- С удовольствием. Записывай.
- Кто там еще образовался? - спросил Куйбышев, когда Ольга повесила трубку.
- Какая-то курва московская, - хмуро ответила Стадникова. - Позвоню, узнаю.
Юля оказалась, как быстро поняла Стадникова по голосу и интонациям девушки,
вовсе не "курвой". Она была очень недовольна поведением Василька, сказала. что
он приехал к ней без звонка, прямо с вокзала, объяснив свое появление тем, что
его внезапно "пробило". Ну, пробило, так пробило. Юля, давняя знакомая
Кудрявцева и не последний человек в жизни московского андеграунда, пустила
бедолагу переночевать, но среди ночи бедолага куда-то исчез, появился под утро в
стельку пьяный с двумя бутылками водки, которые Юле пришлось выпить с ним на
пару. Ольга не сомневалась, что именно так все и происходило. Уговаривать
Василек умел, особенно женщин, что у него было, то было.
В конце концов, на второй день Юля поняла, что времяпрепровождение,
предложенное ее ленинградским гостем может продолжаться довольно долго - денег у
Лекова было более, чем достаточно, деньги эти он Юле показывал и говорил, что
проблем с выпивкой и едой не будет.
И, действительно, он несколько раз бегал в магазин и проносил в избытке все
самое дорогое из того, что можно было купить в московских гастрономах или на
рынках.
Улучив момент, когда Леков находился в расслабленном и податливом состоянии,
Юля вытащила у него из кармана пятьдесят рублей, взяла такси и поехала на
Ленинградский вокзал. Там она купила билет на ночной поезд, вернулась, вручила
его разомлевшему Васильку и, применив физическую силу выставила засидевшегося,
а, точнее, залежавшегося гостя за дверь.
- Слушай, - спросил Царев. - А деньги-то она не свистнула?
- Нет, - ответила Стадникова. - Нет. Я женщин знаю. И Лекова знаю. Он уехал с
деньгами.
- Так...
Ихтиандр потряс над стаканом пустую бутылку.
- Кто пойдет?
- Я, - Царев встал. - Моя очередь.
- И где теперь его искать? - Ихтиандр мрачно покачал головой.
- На верхней полке.
Стадникова посмотрела на Царева с интересом. Степень угрюмости в голосе
Куйбышева была столь высока, что более депрессивно, по ее мнению, уже ничей
голос звучать не мог. Однако Цареву удалось побить рекорд своего друга.
Шаркая ногами он подошел к двери, ведущей на лестницу, замер, медленно
повернулся к Стадниковой и совсем уже замогильно вымолвил:
- Позвони-ка этой твоей Юле.
- Так я же только что...
- Позвони, - неожиданным басом повторил Царев. В обычных условиях голос его
имел баритональный диапазон, иногда даже переходил на тенор.
- А что сказать-то?
- Пусть узнает телефон ресторана на Ленинградском вокзале.
- Зачем?
Куйбышев тяжело вздохнул.
- Ты, Саня, иди в магазин. А то совсем свихнешься. Какой, к черту, телефон
ресторана?
- Любой. Администратора, директора, охраны... Любой телефон. Ты сам подумай,
Игорь... Ты же его знаешь.
- Слушай! Точно!
Куйбышев вскочил с табурета, едва не уронив его и неуклюже хлопнул себя
руками по округлым бокам.
- Точно! Оля! Давай, звони!
- О, Господи.. Да ради Бога. Мне уже все равно.
- Тебе-то, может быть, и все равно, а нам, вот с Царевым далеко не все равно.
Это когда мы с Сулей встретимся без бабок - вот тогда нам уже будет все равно.
- Я вас слушаю.
- Простите, нам бы администратора...
- Я администратор. Что вы хотели?
- А нельзя ли кого-нибудь из официантов?
- А вы кто, собственно, будете?
- Мы, понимаете ли, из Ленинграда звоним...
- И дальше что?
- У нас пропал товарищ...
- А я здесь при чем?
- Понимаете, мы думали, что он пошел в ресторан... Он, вообще, если честно,
выпить любит... Думали...
- Стоп, стоп, стоп. Это из Питера, что ли?
- Ну да, я же говорю...
- Ха... Ну, вы даете, ребята. И как он выглядел, товарищ ваш?
- Такой приличный. В синем костюме... Волосы светлые... Приличный такой, в
общем. Ну, приличный...
- Приличный. Сейчас, минуту подождите. У нас таких приличных полный зал
каждый вечер.
Куйбышев сделал большие глаза и поднял руку, требуя тишины, хотя ни
Стадникова, ни Царев, который по-прежнему стоял возле входной двери и без его
предостережений боялись даже дыханием порвать тоненькую нить, которая, кажется,
вела к исчезнувшему в столице Лекову.
- Але. Ну чего вам?
Куйбышев набрал в грудь побольше воздуха, словно собираясь нырнуть на
максимально возможную глубину.
- Простите, а вы не официант?
- Ну, официант.
- Мы из Ленинграда звоним... Насчет товарища нашего.
- В синем костюме? Приличный такой?- московский официант сделал паузу и
уточнил, - костюм, в смысле, приличнй у него был, да?
- Был? - переспросил Ихтиандр.
- Ну, что, я вам не справочное бюро, - раздраженно сказал официант. - Чего
надо-то?
Ихтиандр просиял и поднял большой палец. Стадникова кинулась к нему и
прижалась щекой к виску Куйбышева, пытаясь услышать, что говорит официант из
Москвы.
.- В синем...
- Ну, ребята, встречайте друга вашего завтра. Мы его на поезд посадили.
- Посадили?
Ольга побледнела и отпрянула от Ихтиандра. Царев, вероятно, решив, что все
кончено, забыв о приличиях плюнул на пол.
- Ну да. Он совсем уже никакой был. Не бросать же его на вокзале. А у нас
ночевать негде. У нас ресторан, а не гостиница. Да его и в гостиницу уже не
того... короче, встречайте.
- А поезд какой?
- Богато вы живете там, в Питере, - не ответив на вопрос сказал официант. -
Молодцы. Завидую.
- А поезд?..
Ответом Куйбышеву были короткие гудки.
- Ну что там? За что его посадили?
Ольга сидела на подоконнике спрятав лицо в ладонях. Слезы капали на пол,
просачиваясь сквозь пальцы.
- Не ссы, Оля. Никуда его не посадили. Едет он. По крайней мере. официант
этот так мне сказал. На поезд, сказал, посадили.
- На какой?
- А хрен его знает. Только, думается мне, что...
- Что? - быстро спросила Стадникова.
- Да ничего. Завтра посмотрим. Ну иди, иди, чего застыл, - с неожиданной
злостью обрушился он на Царева, угрюмо рассматривающего след от плевка. - иди в
магазин, е-мое, если я сейчас не выпью, то с ума сойду!
- Сука, повторила Стадникова. - Как ты мог? Леков, как ты мог так?...
- Понимаете, братцы, - ответил Леков. - Ну, бывает... Ну, заехал к подруге...
Ну, выпил... А бабки у меня были все до копейки. Я на свои пил. На свою долю. А
потом в кабак этот... А там, сами знаете, какие-то ухари подвалили... Ну.
вмазали с ними. И с официантом... Очнулся - а на мне вот это все...
Леков усмехнулся, взялся пальцами за свои тренировочные штаны и оттянул их на
бедрах, превращая в подобие галифе.
- Потом опять рубанулся. В поезде только очухался. Ни бабок, ничего... Ну, в
купе скорешился там с одним. Он мне водки дал с собой...Пожалел, короче. Бывает,
мужики. Разберемся. Вы что, меня не знаете?...
Звонок в дверь прервал монолог Василька.
- Кого там еще черт несет?
Стадникова вышла в прихожую, загремела дверной цепочкой, щелкнула замком.
- День добрый, - все сидящие на кухне услышали мужской голос. Леков никак на
него не отреагировал, Куйбышев вздрогнул, а Царев, напротив, широко улыбнулся.
- Вот и кранты, - сказал он. - Вот и финита ля.
- Суля, - обреченно выдавил из себя Куйбышев. - Вычислил.
Повседневные неприятности никогда не бывают мелкими.
М.Монтень.
- Ну что решили, голуби мои? - спросил Андрей Сулим. Он сидел в мягком
глубоком кресле закинув ногу на ногу. В руках Сулима дымилась сигарета
"Мальборо", на журнальном столике, стоящем по правую руку Андрея поверх стопки
ярких журналов с англоязычными заголовками лежали два красно-белых запечатанных
сигаретных блока.
Царев глубоко вздохнул, а Ихтиандр потянулся к открытой сигаретной пачке,
валяющейся рядом с блоками "Мальборо". Для этого ему нужно было встать со стула,
но он, почему-то решил придвинуться вместе с седалищем, не вставая, цепляя за
ножку ботинком, протащил его по паркету, пыхтя вытащил из пачки сигарету, сунул
в рот и, царапая пол, начал отъезжать на исходную позицию. Суля с ехидным
выражением на лице следил за манипуляциями Куйбышева.
- Так я не слышу ответа. Когда бабули-то мои придут?
- Скоро, - выдавил из себя Царев. Ихтиандр хотел что-то сказать, но
закашлялся, подавившись дымом.
- Тяжелые сигареты, да? - спросил Суля. - Ты на "Приму" переходи. Может,
кашлять не будешь. Так я не понял, голуби, "скоро" - это когда? Через полчаса?
Или через час? У меня со временем туго, сами знаете, голуби. Может, поспешите,
а? Я и так ждал уже незнамо сколько. Заждался, можно сказать.
- Отдадим, Андрей. Ты же нас знаешь.
- Хорошо. Базар серьезный будет. Харе шутить, голуби. Я включаю счетчик.
Суля посмотрел а электронные часы - последний писк фарцовочной ленинградской
моды.
- Сейчас у нас четыре. Вот так. Один процент в день. Вы согласны, как все
барахло мои покупатели оценили?
- Ну, Андрей, тут тоже можно вопрос поднять, - начал было Ихтиандр, который к
этому моменту уже проглотил злосчастный дым и немного пришел в себя.
- Нельзя, - отрезал Суля. - Никаких вопросов. Время для вопросов уже прошло,
голуби мои. Так что с сегодняшнего дня - один процент. Это я вам, сами
понимаете, как своим. С других больше беру. Но, тоже, врубитесь, что долго я
ждать не буду. Не год и даже не полгода. Вы на такие бабки - с процентами - все
равно не раскрутитесь. Грохнуть вас можно, конечно...
Царев со скучающим видом поднял глаза, посмотрел в потолок.
- ...конечно, можно, - повторил Суля. - Только мне с вас бабки нужны, а не
трупаки ваши вонючие. Так что - крутитесь как хотите. А будете медленно
оборачиваться - я помогу. Ускорю вращение капитала. Путем физического
воздействия. Вам объяснять не надо, как это делается?
- Не надо, - сказал Царев.
- Ну, вот и славно. А теперь валите отсюда. Завтра позвоню. И прятаться не
вздумайте. Найду, из-под земли достану. Усекли?
- Усекли, - ответил Ихтиандр. - ты не думай, Андрей. Это такой случай...
Случайно, то есть, все вышло. Кто же знал? Конечно, мы все поняли, все вернем.
Прокрутимся сейчас...
- Ну-ну, - покачал головой суля и снова посмотрел на часы.
- Все, разговор окончен, - строго сказал он и встал. - общий привет.
- Да... Пока...
Ихтиандр и Куйбышев, толкаясь, одновременно протиснулись сквозь неширокий
дверной проем, миновали прихожую, Куйбышев отодвинул стальной засов входной
двери и они, наконец, покинули негостеприимную квартиру именитого мажора с
бандитским уклоном Андрея Сулима.
Суля проводил гостей взглядом, постоял с минуту посреди комнаты и снова сел в
кресло. Взял телефонную трубку, покрутил диск.
- Але! Это я.
- Слышу, - ответил Грек.
- Ну, короче, озадачил я их.
- И чего?
- Сказали - вернут бабки.
- Хм. С чего они их вернут? Это же нищета воинствующая. У них денег только на
жвачку, да на кабак раз в неделю. Мелкота.
- Ну, это их дела уже.
- Их дела... Их дела будут годами тянуться. В час по чайной ложке будут тебе
бабки сливать. Ты-то, хоть, правильно дал им понять, чем для них вся эта история
обернуться может?
- Да врубились, врубились, точно говорю. Наехал нормально.
- Нормально... Нормально - это когда баба пять раз кончит, а у тебя еще
стоит. И кейс на столе. Раскрытый. А у тебя что значит - "нормально"?
- Да нормально, - разозлился Суля. - Ты меня, что, первый день знаешь?
- В том-то и дело, что не первый, - вздохнул в трубку Грек. - Ладно, бывай.
Сегодня в "Пуле" меня не будет. Завтра пересечемся. Есть тема одна. Обкашлять
надо вдумчиво.
"Тема у него, - Суля швырнул трубку на хлипкие рычажки импортного аппарата. -
У него, видите ли, тема... У меня тоже, может быть, тема. Из этих козлов бабки
выбить. Ишь, раскомандовался. Правильно наехал, неправильно наехал... Сам бы и
наезжал. А то, командовать - все мастера. Начальник. Я сам, может быть,
начальник. Поумнее некоторых."
Суля снова встал, подошел к тумбочке и ткнул пальцем в клавишу огромного
"Грюндига". Бесшумно завертелись прозрачные бобины и из небольших сереньких
колонок успокаивающе запели шведские девушки.
"Money, money, money- y".
"Мани, мани, мани-и, маст би фанни", - невесело подпел Суля. Что делать-то?
Грек всегда гордился тем, что умел принимать нетрадиционные решения. Суля, да и
не только Суля - многие из их компании не представляли себе отчетливо - какими
путями Грек умудряется зарабатывать столько, сколько им всем вместе взятым
только присниться могло. На цеховика он не походил, хотя многие из них,
цеховиков дружили с Греком и держали чуть ли не за своего.
Фарцой тоже, особенно, не занимался, во всяком случае, впрямую. Иностранцы-то
у него были знакомые, и много - Суля частенько видел Грека в окружении фирмачей.
При этом Грек не шугался ни оперотрядов, ни ментов, ни, даже, кажется, гебухи.
Одевался всегда простенько - летом - костюмчик совковый из универмага, зимой
- пальтишко на рыбьем меху, шапка-пирожок. Ботиночки скороходовские.
А посмотреть так умел - кровь не стыла в жилах, она просто тут же начинала
сворачиваться.
Нетрадиционные решения... А у него, у Сули, тоже, может быть, с башкой все в
порядке. Хотя и постучали по ней в свое время на ринге - сначала институтском, а
потом и на серьезным. Успел он поездить и на чемпионаты страны и, едва в Европу
не попал. Если бы не драка та, в кабаке на Петроградской - точно бы в Австрию
слетал. Отделал бы там немчуру всякую по первое число.
Ну, ничего. Он их и так отделывает. На бабки столько уже лохов фирменных
опустил, что не стыдно за несостоявшийся чемпионат.
Вот сейчас он очень даже нетрадиционно позвонит в Москву, пробьет - как там
дела у Толика-скважины. Может быть, может быть такая тема срастется, что и Грек
опухнет от зависти.
Восьмерка, ноль - девяносто пять, семизначный номер по памяти.
- Хэллоу! Это Суля говорит. Толик? Ты? Рад, что тебя застал. Слушай, тут
такое дело...
- Не люди, звери, в большинстве своем. Уродливые, злые тараканы!
Леков изящно поклонился и с достоинством удалился за кулисы.
Несколько секунд зал оторопело молчал, потом с задних рядов раздались жидкие
хлопки, их шелест прокатился волной до первых рядов и стих.
- Что-то совсем наш друг скис, - заметил Митя Матвеев, стоящий рядом со
сценой. На груди Мити висел фотоаппарат "Зенит". Рядом с Митей переминался с
ноги на ногу редактор подпольного журнала "Рок--все!" Яша Куманский.
- Нет новых идей, - сказал Куманский. - Еще год, ну, полтора, - и его
окончательно забудут. Не работает человек. Весь этот его авангард - курам на
смех. Ты же понимаешь, Митя?
- Понимаю, - ответил Матвеев и хотел сказать что-то еще, но Куманский перебил
его, схватил за рукав пиджака, притянул к себе и зашептал в ухо, заливая Митю
волной горячего, сладкого перегара.
- Вот, и я говорю.... Смотри, смотри, сейчас настоящий драйв пойдет...
"С утра портвейну нажрался, - подумал Матвеев. - Черт его подери! Железный
человек. Мне бы так... Я и пиво-то утром пить не могу. А этот - явно, бутылку
высосал. И ни в одном глазу. Только запах. Настоящий мужчина.".
На сцену гордыми шагами вышли музыканты группы "Закат". Замерли у микрофонов.
Зал заревел.
Группа "Закат" считалась в Ленинграде яростно антисоветской. Вероятно, в силу
своего названия. Играли они исключительно в Рок-клубе - сцены Дворцов и Домов
культуры были для "Заката" запечатаны семью печатями. Именно так - на столах у
руководства Домов и Дворцов лежали специальные бумажки, присланные из
специального отдела Комитета Государственной Безопасности, печати были на этих
бумажках и много чего еще было. В том числе - списки групп и музыкантов, не
рекомендуемых специальным отделом к выступлению на публике.
Рок-клуб - это статья особая. Рок-клуб и создан был этим самым специальным
комитетом. В Рок-клубе выступить мог если не кто угодно, то, во всяком случае из
таинственного списка - любой. А представители специального комитета не без
удовольствия (тоже люди, ведь) слушали запрещенных артистов в специально
отведенном для них месте. Слушали и делали выводы. Записи тоже делали. Для
истории. Или еще для чего.
"Закат" начали свое выступление с "Колоколов". Говорилось в песне о том, что
певцу эти самые колокола снятся по ночам. Лежат они в траве-мураве. Точнее, это
становилось понятно только со второго куплета - колокола-то, собственно, висят.
А лежат языки. Дело в том, что в первых восьми строчках не было ни одного
подлежащего. Одни сказуемые да определения. Междометия пару раз встречались.
Лежат, поют, стонут, висят, звенят такие-растакие, горюшко, мол, горе и одна
вокруг сплошная беда.
"И поднял я натруженный язык", - "Закат" затянул третий куплет.
Слушатели, сгрудившиеся возле сцены, подняли руки вверх, сцепились друг с
другом пальцами и начали ритмично раскачиваться из стороны в сторону, подпевая
вспотевшему от многозначительности "Закату": - "Головой своей к нему приник".
Дальше было что-то про родник, про то, что кто-то там сник, про дневник,
который попутно ведет автор и заносит туда всякие неприятности, из которых
только, как выяснялось, и состоит вся его непростая жизнь.
После описания разных гадостей, случившихся с автором в росной траве-мураве
следовало очень громкое гитарное сол
...Закладка в соц.сетях
