Жанр: Драма
Ослепительные дрозды
...аботающий.
- Во вторую смену... Быстрее давай, - он снова уперся взглядом в Куйбышева,
который продолжал копаться в карманах.
- Товарищ сержант, - тихо сказал Ихтиандр, вытащив, наконец, из заднего
кармана джинсов маленькую красную книжечку. - Товарищ сержант, можно вас на
минуточку?
- Чего? - постовой вытаращил глаза, удивительно быстро из голубых
превратившиеся в темно-фиолетовые. - на какую еще минуточку?
- Ну, мне нужно вам кое-что сказать.
- Дай сюда! - рявкнул постовой, вырвав документ из пальцев Ихтиандра.
- Так... Так, так... Ага...
- Видите ли... Мы тут на работе как бы, - почти шепотом произнес Куйбышев.
Белесый сержант шевелил губами, вникая в смысл написанного в красной книжечке
Куйбышева.
- Этот с тобой? - наконец спросил он, указав глазами на Царева.
- Да, товарищ сержант.
- Ладно... Держи.
Милиционер протянул книжечку Куйбышеву.
.- И не на жопе такие вещи надо носить. Понял?
- Так точно, - отрапортовал Ихтиандр, пряча книжечку в нагрудный карман
рубашки.
- Ладно... А вы?
Сержант шагнул в сторону очереди.
- Документы всем приготовить!
Мужики, понуро топтавшиеся возле ларька, сделали скучающие лица. Царев
заметил, что пока постовые разбирались с документами Ихтиандра, народу в
очереди, и без того небольшой, заметно поубавилось.
- Пошли, - шепнул Ихтиандр Цареву. - Нечего нам тут торчать.
В молчании, не оглядываясь, друзья дошли до парка Победы.
- Ну что, - Куйбышев посмотрел на своего спутника. - в "Розу" пойдем?
Продолжим банкет?
- Покажи документик-то, - хмыкнул Царев. - Интересно, чегой-то у тебя там
написано?
- Документик? А-а, тебя зацепило? На, смотри.
Ихтиандр сунул приятелю удостоверение, столь необычно подействовавшее на
сержанта милиции.
- "Обладает правом бесплатного прохода в кинотеатры, театры и концертные залы
( ложа Б)". Что за липа?
- Липа. Да не совсем. Мне один товарищ подарил. Я ему помог, а он мне такую
вот корку выделил. Буров. Не слышал?
- Нет.
- Ну, не важно. Хороший мужик. Следователь, а с блатными связан, все его
знают. И проблем у него никогда... Ну, короче, это все мелочи. А корка эта -
мало ли что... Видишь, пригодилась. Просрочена правда. Да только на это менты
внимания не обращают. Пугает их красный цвет. Быки, одно слово.
- Хм... Я таких никогда не видел. Что это за спецуха? Для кого?
- Так, думаю, что для спецов и есть. Или для партейных.. Этот крендель - он
же гебист. Все может, - значительно сообщил Ихтиандр после короткой паузы.
- Все... А что же ему, если он все может, от тебя нужно было?
- Ой, Витя... Лучше давай, поверь мне на слово. Зачем тебе чужие проблемы?
- Мне своих хватает. Ладно, проехали. Пошли в "Розу".
Редкие прохожие, оказавшиеся на улице в разгар жаркого, августовского
понедельника прохожие искоса посматривали на бодро шагающую парочку - в
новеньком джинсовом костюме, выпятив вперед раннее, но уже вполне
сформировавшееся брюшко, неся на лице выражение блаженной безмятежности двигался
Ихтиандр и, поскрипывая лаковыми штиблетами, аккуратно ставя ноги, чтобы не
запылить обшлага дорогих, явно, фирменных брюк, распахнув белый пиджак шел рядом
с ним Царев, чему-то ухмыляясь в рыжую бороду.
Прохожие смотрели на гордо шагающих друзей без одобрения, иные даже что-то
бормотали сквозь зубы, судя по всему, поругивались, однако, встретившись с
молодыми людьми взглядами, глаза отводили и ругательства проглатывали.
- Приподнимемся.
Игорь Куйбышев пнул ногой туго набитый рюкзак.
- Надо думать.
Царев взвесил на руке второй, крякнул от натуги и аккуратно поставил зеленый
брезентовый мешок на асфальт.
- Давай, лови тачку.
Ихтиандр бодро шагнул на проезжую часть и поднял руку.
- Стремак, вообще-то, - сказал Царев, засовывая в рот папиросу.
- Никакого стремака. Чувак, ты видел мою ксиву?
- Ну и какой понт? Если повяжут, что ты им будешь вешать? Что конфисковал у
фарцы пятьдесят пар штанов и два видика? Все, кранты. Прощай, табаш. И с Сулей
разбираться потом всю жизнь. Да он просто грохнет и все. И не будет разбираться.
Такие бабки...
- Для него это не ох, какие большие бабки.
- Да брось ты, Игорь, бабки есть бабки. Нормальные бабки.
Царев пнул ногой рюкзак.
- За такие бабки нужно пахать и пахать. Так что, давай, Игорь, как-то это...
- Руки вверх!
Резкий голос, врезавшийся, хоть и в слегка напряженную по смыслу, но ленивую
по выразительности беседу приятелей заставил их оглянуться. У дверей кафе "Роза"
откуда только что вышли Царев и Ихтиандр, нагруженные рюкзаками стоял Василий
Леков.
- Е-мое, - выдохнул Ихтиандр. - Ну ты даешь, Василий... Слушай, а что
случилось? Свадьба, что ли, у тебя? Узнать нельзя! Заматерел... Костюмчик-то
чей?
Василий Леков усмехнулся. Костюм его - синий, двубортный, свеженький, словно
только что снятый с вешалки хорошего магазина явно нравился Ихтиандру. Близкие
друзья Куйбышева знали о том, что он обожает костюмы, но, предпочитая
исключительно "фирму" и декларируя презрение к отечественной легкой
промышленности - в том числе и к вещам, пошитым в ателье - он долгие годы не мог
одеться, по его выражению, "солидно".
Среди бесконечного потока импортных вещей, который проносился через квартиру
Куйбышева, больше напоминающую склад готовой продукции, нежели жилое помещение,
и откуда он время от времени выуживал что-нибудь и для себя костюмы, конечно,
попадались. Но ни разу не случилось так, чтобы хороший, финский, немецкий, или,
даже, английский костюм - модный, добротный, дорогой и прочая и прочая - чтобы
он сидел на Ихтиандре должным образом и чтобы Куйбышев не выглядел бы, надев
заграничное солидное изделие, нелепым и смешным.
Пиджаки, иной раз, были ему даже великоваты, но, при этом, выглядели на
Куйбышеве словно кургузые детские курточки. Это было парадоксальным, это
казалось невероятным, но любого размера и фасона пиджак, который, до примерки,
казалось бы, мог служить Куйбышеву в качестве пальто, будучи напялен на мощное
тело Игоря тут же начинал морщить, перекашиваться, одни пуговицы не лезли в
петли, другие, напротив, застегивались с легкостью, но полы пиджака, которые эти
пуговицы призваны были удерживать и расправлять безобразно болтались и наводили
на мысль о каких-то страшных физических изъянах, имеющихся на теле Ихтиандра,
кошмар, одним словом.
С брюками дело обстояло еще хуже.
Игорь Куйбышев, при всей своей стати, имел слегка искривленный позвоночник.
Вследствие этого, одна нога его была не то, чтобы короче другой, но пояс всегда
сидел на его животе слегка косо. Результат всего этого несчастья являлся для
Ихтиандра постоянной, сопровождающей его всю жизнь трагедией.
С раннего детства, со школьной скамьи, а, точнее, не с самой скамьи, а со
всяких культпоходов - в кино, в театр, а музей, куда там еще водила классная
руководительница своих подопечных - Игорь Куйбышев испытывал мучительное чувство
стыда - высказать его было нельзя, ибо стыд этот был вызван косыми взглядами
девчонок на его ноги.
Ну не признаешься же, в самом деле, надежным, веселым и боевым своим
товарищам в том, что какие-то девчонки заставляют страдать, страдать
по-настоящему, едва ли до слез не доводить своими кривыми ухмылочками и
перешептываниями. Слава Богу, он еще не слышал того, что говорили друг дружке на
ушко одноклассницы, поглядывая на обшлага форменных брюк Игорька Куйбышева.
А он и был для всех Игорьком - добрым, веселым, отзывчивым парнем, этаким
толстячком-симпатягой, настолько симпатягой, что друзья даже не дразнили его
"жиртрестом" - впрочем, Игорек всегда умел за себя постоять и запросто мог
ответить на это страшное оскорбление такой же страшной оплеухой, что и
проделывал пару раз с незнакомцами из соседних школ, которые, по незнанию,
отнеслись было к Игорьку неуважительно.
Но оплеухи Куйбышев навешивал пацанам беззлобно, просто потому, что так было
надо, так велел поступать неписаный школьный кодекс чести.
Но брюки - мелочь, ерунда, ничтожная совершенно вещь, брюки были для
Куйбышева ударом ниже пояса, были его вечным кошмаром и проклятием.
Каждый раз покупка новой школьной формы или просто "брючек", как называла
этот элемент одежды мама, была для Куйбышева акцией, в которой смешивались
надежда и отчаяние. Надежда на то, что он, возможно, наконец-то, приобретет
достойный вид и над ним уже не будут потешаться одноклассницы, да и, возможно,
одноклассники. Парни, правда, в открытую не говорили - не принято было среди
пацанов уделять внимание таким мелочам, как одежда. Мужчина, ведь, не из-за
одежды считается мужиком - подумаешь, большое дело - дырка на рубашке или грязь
на ботинках. Нет, парень должен быть смелым, сильным, ловким...
Но стоило Куйбышеву выйти к доске чтобы решить задачку, ответить на вопрос,
прочитать стихотворение или сделать что-нибудь еще в этом роде, мысли его
начинали путаться, Игорь краснел, переминался с ноги на ногу, думая только об
одном - как бы встать так, чтобы левая брючина оказалась одной длины с правой.
Да, так уж сидели на Куйбышеве любые штаны - пояс перекошен, одна лодыжка
обнажена едва ли не до середины голени, вторая - прикрыта добротной тканью, как
и подобает, собственно говоря, мужчине.
В метро Игорек старался не садиться на мягкую, всегда теплую, обшитую
дерматином вагонную лавочку - в положении "сидя" левая брючина задиралась уже
совершенно неприлично, правая же вела себя при этом как положено и маленькому
Куйбышеву казалось, что вид он имеет уже совершенно идиотский.
С годами положение Игоря усугублялось. Игры в снежки, в "войнушку",
праздники, в которые превращались школьные, ежемесячные сборы макулатуры и
металлолома ушли в прошлое. С возрастом появлялись у школяров новые интересы,
увлечения и пристрастия. Небрежность в одежде теперь считалась делом недостойным
и, едва ли, не стыдным. Обращать внимание на девчонок стало не то, что
неприлично, как прежде, всего пару лет назад, а просто-напросто, обязательно.
Неважно было, нравится тебе кто-то из одноклассниц, или нет - ты обязан был
иметь "зазнобу" и, в идеале, она должна была отвечать тебе взаимностью. Если же
нет - по крайней мере, ты должен был ухаживать за ней, добиваться признания и
делиться своими победами и поражениями с товарищами по несчастью (счастью) в
первой Большой и Светлой Любви.
А попробуй, поухаживай, если у тебя одна штанина короче другой. Смех один, а
не ухаживание.
В моду вошли брюки-клеш, вернее, они из нее, моды-то, и не выходили, просто
время пришло одноклассникам Игорька приобщиться к началам светской жизни, хоть и
искаженной до безобразия, гротескной, но, тем не менее... Тем не менее ребята,
один за другим, стали приходить в школу в штанах с "клиньями" - сами распарывали
дома по швам, вставляли в брючины кусочки ткани из старых, детских своих
школьных костюмчиков (родители не выбрасывали старые вещи - тряпки в доме всегда
нужны) и, к неудовольствию и негодованию учителей, подметали школьные коридоры
широченными и длиннющими (особый шик был, если обшлага брюк волочились по полу,
начисто скрывая ботинки или тапочки) "колоколами".
Игорек, с помощью Кольки, соседа по парте и самого преданного друга, у
которого, вдобавок ко всем его достоинствам (и отличник, и спортсмен, и
аккуратист, каких мало) открылся вдруг портновский талант, соорудил себе брюки
такой ширины, что когда он заявился в них на урок, в классе наступила такая
тишина, какая случалась только при неожиданном появлении на уроке директриссы -
великой и ужасной Марии Семеновны. Мария Семеновна, несущая на голове башню из
выкрашенных в фиолетовый цвет волос, облаченная в синий строгий костюм (прямая
строгая юбка и пиджак, наводящий на мысль о Генеральном Штабе, Ставке
Главнокомандующего, Курской Дуге и Сталинградской битве) - Мария Семеновна
обладала удивительным свойством возникать в самых неожиданных местах, словно
мгновенно соткавшись из пустоты и, тем самым, вызывала у учеников 525-й средней
школы почти мистический ужас.
Она запросто могла появиться в мужском туалете, материализовавшись из клубов
синего дыма - старшеклассники успевали выкурить за десятиминутную перемену по
три сигареты, чтобы уж наверняка почувствовать себя взрослыми и независимыми.
Мария Семеновна ничуть не стеснялась подростков, замерших над писсуарами, то
есть, тех редких недотеп, которые использовали туалет по прямому назначению.
Она вырастала за спинами юношей, пускающих кольца вонючего, тяжелого дыма -
папиросы "Беломорканал", болгарская "Стюардесса", "Прима", "Шипка" - чудовищный
коктейль каких-то подземных запахов наполнял туалет - вырастала и молча взирала
на проштрафившихся подопечных.
Скабрезные, грубые, не изящно, но отвратительно-матерные анекдоты, которые
можно услышать только из уст окончательно спившихся безграмотных нищих и
подростков с неоформившимся самосознанием замирали на полуслове и облако душной,
тяжелой тишины расползалось по туалету. Даже журчание детской мочи в писсуарах
стихало - вероятно, приличных, некурящих и не ругающихся матом учеников
настигали спазмы, делающие невозможным даже отправление естественных
потребностей.
Вот такая тишина повисла в классе, когда ученики, классная руководительница и
- да, да, очень кстати оказалось, что с ней, с руководительницей, как раз
беседовала директрисса, Мария Семеновна - когда все они увидели вошедшего
Игорька Куйбышева в новых, совершенно невероятных брюках.
На уроке Игорю так и не удалось поприсутствовать и брюки эти он больше в
школу не надевал.
Мария Семеновна тут же отправила его домой переодеваться, он переоделся,
вернулся к следующему уроку, но на этом неприятности Куйбышева не закончились.
Оказалось, что никакой клеш его не спасет от привычного уже позора - когда
вечером Игорь вышел на улицу, все-таки, напялив на себя криминальную обнову,
когда он, вместе с товарищами уселся на лавочку и вытащил из внутреннего кармана
школьного пиджака пачку "Шипки", мельком посмотрел на свои ноги и выронил
зажженную спичку.
Роскошные "клеши" повторили ту же пакость, что и старые школьные брючки.
Левая штанина уехала наверх, до неприличия обнажив голень. Мало того, на фоне
развевающегося суконного "колокола" голень Куйбышева являла собой зрелище не то,
чтобы смешное, а просто жалкое. Она была тонкой, бледной, хилой - не нога, а
просто рудимент какой-то, отмирающий за ненадобностью орган.
Игорь комплексовал до тех пор, пока не купил свои первые джинсы. Американская
рабочая одежда преобразила его чудесным образом - длинные не по размеру штанины
можно было подвернуть, выровнять их длину и физический недостаток Куйбышева,
испортивший ему столько крови и, к слову сказать, заметно снизивший успеваемость
ученика, недостаток этот для окружающих перестал существовать.
Но Куйбышев, в свою очередь, не перестал завидовать ладным мужчинам в хороших
пиджаках и брюках. Игорь продолжал лелеять тайную мечту когда-нибудь,
как-нибудь, неким чудесным образом раздобыть себе такой костюм, надев который не
нужно будет засовывать левую руку в брючный карман и тянуть его вниз, чтобы хоть
как-то выправить положение, чтобы не выглядеть уродом, чтобы не казаться нелепым
"совком".
А тут - на тебе - Васька Леков, который не признавал другой одежды кроме
футболок, потертых джинсов и старых, разношенных кед, вдруг этот самый хиппан
Леков, отрицавший все, что так или иначе связано с истеблишментом и костюмы в
том числе - вдруг он наряжен как какой-нибудь инструктор районного комитета
комсомола.
- Ну ты дал, - покачал головой Царев. - Откуда такой?
- Меняю имидж, - Леков хитро усмехнулся, при этом его широкое, красивое лицо
покрылось сеточкой мелких морщин. Царев, считавшийся близким приятелем Лекова
всегда удивлялся тому, как это молодое, пышущее здоровьем лицо Васьки вдруг,
мгновенно, может приобрести совершенно старческое выражение, сморщиться, как
будто уменьшаясь в размерах, заостриться, побледнеть, глаза Лекова, голубые,
яркие, вдруг гаснут, тускнеют, ресницы начинают дрожать, губы неприятно
шевелиться, да и сам он вдруг начинает сутулиться, делаясь ниже ростом - правда,
эти странные метаморфозы замечали далеко не все, ибо превращение молодого,
красивого парня в неопрятного старика длилось не более секунды, а через миг
снова пред взором собеседника представал прежний, хорошо знакомый и понятный
Васька Леков - пьяница, бабник, жизнелюб и отличный музыкант.
Вот и сейчас Царев успел заметить быструю смену выражения лица своего
товарища - словно примерил Леков маску, доселе спрятанную за спиной, провел ею
перед своим лицом и снова убрал. Не понравилась, должно быть.
- Меняю имидж, - повторил Василий. - Не бухаю больше. Как выгляжу? Нравится?
- Ничего, - с достоинством заметил Ихтиандр. - Неплохо. Теперь, хоть, в менты
брать не будут... Где костюм-то взял?
- Хороший? - растягивая губы в широченной, от уха до уха улыбке и явно
гордясь, судя по всему. недавно приобретенной одеждой переспросил Леков.
- Класс. Сам бы носил.
- Стараемся, - Леков посерьезнел. - А чего это у вас?
Он кивнул на рюкзаки.
- В поход собрались?
- Ага, - Царев кивнул. - В поход. В деревню "Большие Бабки".
- О-о... Это интересно. Не возьмете в компанию?
Белая "Волга" застонав тормозами остановилась рядом с Ихтиандром. Куйбышев
быстро, оценивающе посмотрел на Лекова, еще раз скользнул взглядом по его
костюму.
- Время есть? - спросил он, посерьезнев.
- Времени навалом.
- Садись тогда.
- Куда едем, молодежь? - Дверца машины распахнулась и пожилой водитель в
хрестоматийной кожаной тужурке высунулся из салона почти по пояс.
- В центр. Договоримся, папаша. Багажник откроешь?
- Какой я тебе, на хрен, папаша? Куда в центр-то?
- На Марата.
- Я в парк еду, ребята. Пятерочка будет.
- Нет проблем.
Водитель, кряхтя, вылез из машины и пошел открывать багажник.
- Ну чего? - спросил Царев, поднимая с земли рюкзак. - поедешь?
- Он спрашивает! - ответил Леков. - С вами, братва, хоть на край света.
Слушай, а правда, что ты Полянскому кота подарил?
- Правда.
- Знаешь, мне Огурец рассказывал, что твой котяра ему всю квартиру заблевал.
- Вот сука... В табло ему надо дать, давно пора. А Полянский - пацифист, мать
его... За такие вещи - в табло, в табло, пару раз по зубам - и отучится. А если
сопли распускать, так он и будет блевать всю жизнь. Коты - они же как люди - с
ними построже надо.
- Это точно, - усмехнулся Леков. - Дашь слабину, тут же на шею сядут. Вон,
как горничная Глаша на шею Сашке Ульянову села. А брат его, Володя, взревновал.
Хотя по малолетству не понимал, что ревнует. Оттого и революция приключилась.
- Кто тебе такое поведал, - хмыкнул Царев.
- Да Огурец, кто же еще, - сказал Леков.
- Ты его слушай больше, - пробурчал Царев. - Он тебе еще и не то пораскажет.
Ему бы в писатели пойти. Такой талант пропадает.
- О, какие телки классные заметил Куйбышев, увидев из окна уже тронувшейся
машины двух девушек, медленно бредущих по Московскому проспекту.
- Может, возьмем с собой, - с готовностью отреагировал Леков.
- Некуда. Куйбышев поерзал задом на сиденье. - Разве, на колени посадить.
- Да ну их к бесу, - сказал Царев. - О деле нужно думать.
- И то верно.
Леков повернул голову и проводил глазами девушек.
- А та, светленькая, и вправду, ничего.
Машина с тремя мажорами проехала мимо.
Светленькая поморщилась.
- Господи, как я этих фарцовщиков не люблю... Тупые, как пробки. Одни только
бабки на уме.
Светленькая помолчала, потом обратилась к подруге, продолжив давно начатый
разговор.
- Слушай, а сколько ему лет вообще?
- Не знаю. Кажется, двадцать пять. А, может, двадцать четыре...
- Такой молодой? Я думала - лет тридцать.
- Да ну, нет. Это Дюку тридцатник. А он - помоложе.
- Ни фига себе! А выглядит, прямо, солидол...
- Какой, к черту, солидол? Он же алкоголик. Настоящий алкоголик.
Представляешь, с таким жить?
- А что такое? Подумаешь, пьет? Все пьют. Нормально. Ничего страшного. И
тоже. сказала - "алкоголик"... ты что, алкоголиков не видела? Алкаши - это
"соловьи". У пивных ларьков, работяги... Ты его не равняй...
- А я и не равняю. Все пьют. И я пью. Подумаешь?.. Только он-то без vine жить
не может...
- Большое дело. Хемингуэй тоже пил. И Джиммми Пэйдж. И Лу Рид. И Моррисон...
Вот проблема века, большое дело...
- Ну да, согласна. Тем более, что wine, все-таки, освобождает сознание...
расширяет...
- Ну-ну. Говори.
- Да ты понимаешь... Да?
- Да. Песни у него, конечно, гениальные. Таких никто не пишет. И не напишет
никогда.
- Ты знаешь, я, ведь, люблю его...
- Да? Ты что, совсем дура?
- Почему?
- На хрен ты ему нужна? И потом - я, как представлю себе, что я бы с ним
гуляла - нет, не хочу... Врагу не пожелаешь...
- Да? Ой ли?
- Вот тебе и "ой ли"! Он же бабник, бабник жуткий. А я ревнивая...
- И я. Я бы его не пустила от себя никуда. И ни к кому.
- Так бы он и послушал тебя, дуру.
- Сама ты дура.
- Ладно, не будем о грустном. И потом - он, ведь, с этой сукой живет, с
Ольгой.
- Со Стадниковой?
- Ну.
- Вот, стерва! И почему такие парни достаются исключительно сукам?
- Да они - два сапога - пара. Стадникова, ведь, тоже, гуляет, тварь,
трахается со всеми подряд.
- Хоть бы ее трепак пробил!
- А, может, и пробил уже? Откуда нам знать? Может, и он сам из КВД не
вылезает...
- Ну, прямо. Известно бы было.
- Откуда?
- Ну, как? Он же - человек известный. А в нашем городе сразу все на виду...
Как в деревне.
- Да-а... Это точно. А, все равно, я бы хотела с ним...
- Чего? Трахнуться?
- Ну да. Интересно...
- Хм. Мечтать не вредно.
- А что? Подумаешь, большое дело? Мужики все одинаковые. Я забиться могу,
что, если захочу, трахну его. Спорим?
- Не хочу.
- Почему?
- Я люблю его. Вот почему.
- Ну и дура!
- Очень может быть. Только - люблю. Так люблю, что даже знакомиться с ним не
хочу.
- Как это?
- А вот так. Не хочу. Вдруг он окажется подонком? Или - импотентом. Я этого
просто не переживу. Люблю его... Очень люблю.
- Да ты сумасшедшая просто.
- Наверное. Только лучше его для меня никого нет. Он - бог. Настоящий бог.
Такие песни может писать только бог... И петь так, как он...
- Ну да, конечно... И пиво хлестать, и портвейн... И, кстати. говорят, что
когда его в менты забирают, он сдает всех... Сразу колется, все выкладывает...
Всех закладывает...
- Не верю. Он не может.
- Ты почем знаешь?
- Я знаю. Я его чувствую. Я им только и живу.
- Так пошли в "Сайгон", познакомишься... Он там все время вечерами толчется.
- Нет. Не пойду. А, между прочим, я знаю точно, мне Огурец рассказывал, что
они как-то ездили в Крым, там, на пляже, к ним гопники местные пристали, так все
приссали, все наши рокеры, ну, с кем он ездил... А он один отбился. Он и Славка
из Москвы. Огурец сказал, что он - настоящий мужчина. Что он такого еще не
видел, чтобы один, ну. то есть, вдвоем со Славкой против целой кодлы... А ты
говоришь - "менты", ты говоришь - "сдает".... Это люди добрые от зависти
придумывают. Завидуют ему. Его таланту... Его красоте, если хочешь. Он же
красив, красив невероятно... Эти его волосы - одни волосы чего стоят... Я таких
прекрасных волос не видела ни у кого... Черные, как ночь... Да, я бы за одну
ночь с ним, за одну только ночь, чего бы я не отдала... А ты говоришь -
"менты"...
- Погоди, какие это у него черные волосы? Он же блондин!
- Ну, я не знаю. Я ходила на концерт, ну, на квартирник - черные волосы.
- Да блондин он, говорю тебе! Может быть он покрасился?
- Я не знаю... Я его видела только с черными волосами. Раньше только в записи
слышала...
- Да нет.. Не может быть... Он еще и красится... Не может быть...
Вы не поверите, насколько накалена была обстановка,
когда я покинул Штаты...
У. Бэрроуз. Мягкая машина.
- Это он, - сказал Ихтиандр. - Его шаги.
Ольга Стадникова подошла к плите и, включив газ, поставила на огонь серый
чайник с мятыми, грязными боками.
Царев и Игорь - Ихтиандр - Куйбышев уже три дня жили в комнате Стадниковой.
Комнату эту она снимала за какие-то символические деньги у своего случайного
знакомого, плотника, работавшего в Театре Юных Зрителей, где когда-то трудился
Огурцов. Огурец и познакомил Ольгу с Борисычем в момент совместного, как
говорили милиционеры, задержавшие в тот же день и Огурца, и Лекова, и Олю
Стадникову и самого Борисыча, "распития спиртных напитков в общественном месте".
А всего-то делов - присели молодые люди и приставший к ним за неимением
наличных денег театральный плотник Борисыч на лавочку возле Театра Юных
Зрителей, выпили пять бутылок портвейна - большое дело...
- Распиваем?
- Да нет, просто пьем.
- Пройдемте...
Прошли. Посидели в отделении. Что такое пять бутылок на четверых? Трезвые.
Ну, не как стекло, но, все-таки... До вытрезвителя дело не дошло, однако дружбу
посиделки в отделении укрепили и, по выходе из отделения Борисыч являлся уже
полноценным членом компании, если и не другом "не разлей-вода", то равным среди
равных.
Настроение у всех задержанных было чрезвычайно благодушное, какое приходит
после определенного количества выпитого портвейна. Если чуть переборщить - беды
не миновать. Но в тот день Лекову сотоварищи везло - доза оказалась нужной и это
отразилось на беседах с представителями власти. Вежливо вели себя и Огурец, и
Леков, и Стадникова, не говоря уже о Борисыче. Вежливость очень часто помогает в
критических ситуациях. Вот и сейчас стражи порядка даже не отобрали у Огурца
оставшиеся у него деньги.
Выйдя из отделения друзья купили еще портвейна, отправились в Летний Сад,
где, благополучно, без неприятных происшествий, выпили за освобождение, а
Борисыч, совершенно разомлевший от портвейна и обходительности молодых
собутыльников вдруг предложил имеющуюся в его распоряжении комнату.
- Сдать хочу фатеру, - сказал Борисыч, почесывая лысину. - Я, мать его, один
хрен, в Павловске живу... Воздух, етти ее налево, огород... А в городе мне
тоскливо. Комната от жены осталась, царствие ей небесное... Так я там как
заночую, так обязательно нажрусь. А как нажрусь, так на работу не выйду. Одно
расстройство. Опя
...Закладка в соц.сетях
