Жанр: Драма
Дети Арбата 1-3.
...решали, кого приглашать с женой, кого без жены, кому за каким столом и на
каком месте сидеть - товарищу Сталину спокойнее видеть за ближайшими
столами знакомые лица. Товарищ Сталин не любит спрашивать: "Кто это
такой?" Товарищ Сталин сам знает, кто это такой!
Столы были уставлены винами и закусками, никто к ним не притрагивался:
главный стол, стоявший параллельно к сцене и перпендикулярно к остальным
столам, в некотором отдалении от них, тоже был уставлен винами и
закусками, но за бутылками, графинами, бокалами, за вазами с фруктами
виднелся ровный ряд пустых стульев - руководители партии и правительства
еще не пришли. Они придут ровно в семь часов, В ожидании этой волнующей
минуты гости негромко, сдержанно переговаривались между собой. На часы
никто не смотрел. Посматривать на часы значило бы выражать нетерпение, это
бестактно, нелояльно по отношению к товарищу Сталину.
Значительность момента подчеркивали и официанты, крепкие, суровые
ребята в черных костюмах и белых манишках, с перекинутыми через руку
салфетками, с бесстрастными лицами, застывшие у столов, возвышаясь над
сидевшими гостями. Еще по два официанта стояли у дверей. Все знали, что
официанты - штатные сотрудники НКВД, они дополняют охрану, стоящую во всех
проходах, на всех этажах и лестницах дворца, и внештатных сотрудников НКВД
которые в достаточном количестве имеются за каждым столом.
Ровно в семь часов открылись боковые двери и в зале появился Сталин в
сопровождении членов Политбюро. Все встали, задвигав стульями, зал
взорвался бурными аплодисментами. Овация продолжалась, пока вожди
проходили к столу, и наконец, встав каждый на своем месте лицом к гостям,
зааплодировали в ответ. Зал хлопал вождям, вожди хлопали залу. Потом члены
Политбюро повернулись к Сталину и хлопали ему. Зал тоже хлопал Сталину,
протягивая ладони к тому месту, где он стоял, будто пытаясь дотянуться до
товарища Сталина. Не хлопали только официанты, по-прежнему неподвижно
стоявшие у столов, но уже не возвышаясь, как раньше, над сидевшими:
сидевшие встали, и многие из них оказались повыше, покрупнее, поосанистей
официантов.
Сталин хлопал, едва касаясь одной ладонью другой, держа их над самым
столом, почти не сгибая локтей, и из-под опущенных век медленно обводил
тяжелым взглядом стоявших поблизости. Разглядев и узнав их, он перевел
взгляд в глубину зала, но за частоколом протянутых к нему рук никого не
мог разглядеть. Тогда он перестал хлопать и опустился на стул. Вслед за
ним опустились на стулья стоявшие рядом Молотов и Ворошилов, потом
остальные члены Политбюро. Но гости продолжали стоять и хлопать. Тогда
Сталин два раза слегка приподнял и опустил руку, приглашая гостей
садиться. Но те не могли остановиться в выражении переполнявшего их
восторга. Они пришли сюда не для того, чтобы пить водку и коньяк,
шампанское и "Мукузани", не для того, чтобы есть икру, лососину, паштеты,
жюльен из шампиньонов и котлеты "по-киевски". Они пришли сюда, чтобы
увидеть товарища Сталина, выразить ему свою любовь и преданность.
Сталин что-то сказал Молотову, тот встал, поднял обе руки ладонями
вперед, как бы говоря: "Все, товарищи! Достаточно! Товарищ Сталин понимает
и ценит ваши чувства, но мы собрались здесь для определенного дела,
давайте приступим. Прекратите, пожалуйста, овацию, садитесь!"
Первыми перестали хлопать стоявшие близко к президиуму. Вокруг них
засуетились официанты, разливая по рюмкам и бокалам водку, вино, кому что
требуется.
Но остальные гости продолжали стоять и хлопать, хотели, чтобы товарищ
Сталин увидел бы и их, прочитал бы на их лицах и в их глазах беззаветную
любовь и обожание. Молотов поднял руки выше, помахал ладонями, давая
понять гостям в середине зала, что члены Политбюро видят их, все понимают,
все ценят, но просят их тоже сесть. Похлопав в благодарность за это
обращение еще несколько секунд, опустились на свои места и в середине
зала. И вокруг них тоже засуетились официанты, разливая вино по бокалам.
Продолжали стоять и хлопать только гости с самых крайних столов.
Теперь, когда впереди все уже сидели, они надеялись, что Сталин увидит и
их тоже. Молотов посмотрел на кого-то, стоявшего у боковой двери, тот дал
знак еще кому-то, и в ту же минуту официанты у последних столов стронулись
со своих мест, степенно, но настойчиво заговорили: "Товарищи, товарищи,
садитесь, пожалуйста... Товарищ! Вас просят сесть! Давайте, давайте,
товарищи, не задерживайте..." Даже стали подвигать стулья, задевая гостей,
и почетные гости быстренько уселись на свои места. И так же, как за
другими столами, официанты наполнили их рюмки и бокалы водкой и вином.
Молотов встал, и в ту же секунду официанты замерли у столов.
Молотов упомянул о небывалых достижениях советского народа во всех
областях жизни. Эти успехи особенно видны на примере нашей могучей
авиации, в развитии которой Советский Союз идет впереди всего мира. СССР
стал великой авиационной державой, чем обязан гениальному руководству
товарища Сталина, который лично уделяет огромное внимание развитию
авиационной промышленности, по-отечески пестует и воспитывает летчиков,
славных соколов нашей страны.
Зал опять взорвался овацией, гости задвигали стульями, встали,
захлопали, протянув ладони к товарищу Сталину, теперь эта овация
предназначалась лично ему, его имя было наконец названо.
Сталин встал, поднял руку, в зале воцарилась тишина.
- Продолжайте, товарищ Молотов, - сказал Сталин и сел.
Все заулыбались, засмеялись, опять захлопали сталинской шутке.
Молотов хотел продолжать, однако за первым столом, где сидели летчики,
поднялся Чкалов, повел широкими плечами, набрал воздуха в легкие и
крикнул:
- Нашему дорогому Сталину - ура, ура, ура!
И весь зал подхватил: ура, ура, ура!
Сталин усмехнулся про себя. Не полагается перебивать руководителя
правительства. Но ведь это Чкалов, его любимец, человек, который
олицетворяет русскую удаль, лихость, бесшабашность, Чкалов - величайший
летчик ЕГО эпохи, ЕГО времени. Ничего не поделаешь, придется Молотову
примириться с тем, что этот смельчак мало знаком с этикетом.
Молотов был опытный председатель, успокоил зал и продолжил:
- Свидетельством могущества нашей авиации служит невиданное в истории
человечества достижение наших доблестных летчиков: Громова, Юмашева,
Данилина. Совершив перелет через Северный полюс в Америку, в город
(Молотов посмотрел в бумажку) Сан-Джасинто в Калифорнии, они установили
мировой рекорд дальности беспосадочного полета.
Сталин снова усмехнулся про себя. Молотов отомстил Чкалову за то, что
тот перебил его. Даже не упомянул о его полете. А ведь дорогу проложил
Чкалов: первым через Северный полюс в Америку перелетел Чкалов. Самолюбив
Молотов, обидчив. Туповатые люди всегда обидчивы.
Свое выступление Молотов закончил здравицей в честь Громова, Юмашева,
Данилина.
Снова аплодисменты, крики: "Ура советским летчикам!" Но никто уже не
вставал. Вставать полагается только в честь товарища Сталина. Встали,
когда встал сам товарищ Сталин, чтобы чокнуться с приглашенными к столу
президиума летчиками Громовым, Юмашевым и Данилиным. Но как только товарищ
Сталин сел, все тоже быстренько уселись и принялись за закуску,
проголодались, слушая длинную речь Молотова, да и дома сегодня, наверное,
не слишком налегали на еду в предвкушении обильного ужина.
Как всегда, концертную программу открыл ансамбль красноармейской песни
и пляски под руководством Александрова, и, как всегда, кантатой о Сталине,
сочиненной тем же Александровым. Ее выслушали благоговейно, перестав есть.
Но как только ансамбль перешел к следующему номеру, опять налегли: мужчины
- на водку, дамы - на вина, все вместе - на закуску.
Ансамбль сменили певцы Козловский, Максакова, Михайлов, потом Образцов
с куклами... Вожди смотрели на них, обернувшись к сцене, а гости пили и
ели, видели это и слышали сто раз.
В промежутках между выступлениями артистов произносились тосты, все,
конечно, за товарища Сталина. Ведущий авиационный конструктор сказал:
"Товарищ Сталин хорошо знает людей, работающих в авиации, подсказывает
решение сложных технических проблем, учит нас, конструкторов, далеко
смотреть в будущее".
И опять ели и пили за товарища Сталина. И Сталин тоже пил, как обычно,
мало закусывая. ОН любил такие приемы, понимал их значение, недаром цари
устраивали балы, не случайно Петр завел свои ассамблеи. Все это придает
правлению властителя ореол праздничности, дает окружению возможность
почувствовать ЕГО расположение, отметить ЕГО достижения, ЕГО победы.
Народ любит победы и не любит поражений, помнит только свои победы и не
желает помнить поражений. Помнит победу Дмитрия Донского и Александра
Невского, победы Ермака, взятие Казани и Астрахани, победы под Полтавой и
над Наполеоном. Но не желает помнить татарского ига, сожжения Москвы ханом
Девлет-Гиреем, поражений под Севастополем и Порт-Артуром. Все это народ
отметает, оставляя в своей исторической памяти только победы. Любит
русский человек покуражиться, это у него в крови - компенсация за вековую
отсталость, нищету и рабство. В этом ОН убедился еще в ссылке, видел в
деревне среди крестьян, это ОН наблюдал и у мастеровых в Баку.
Вспыльчивый, горячий грузин выпьет вина и поет с другими грузинами
грузинские песни, танцует и веселится. А смирный, тихий русский мужичок,
выпивши, лезет в драку, доказывает свою силу. Этот кураж - важное
слагаемое русского национального характера, он подвигает русского человека
на отчаянные поступки. Именно поэтому народ так любит своих героев, именно
поэтому так популярны летчики - они показывают всему миру силу своего
народа, удаль и смелость его сынов. И народ ЕМУ благодарен за то, что ОН
такими их воспитал. И ОН может гордиться тем, что отсталый, забитый,
неграмотный народ превратил в народ-герой. ОН останется в истории тем
великим, чего достиг народ под ЕГО руководством. А _издержки_, неизбежные
при создании могучей централизованной державы, забудутся. Кто будет
вспоминать жалких пигмеев, которых он вышвырнул за борт истории, сволочь,
именующую себя "старой ленинской гвардией"? Почувствовали смертельную
опасность! Даже "верный друг" Клим Ворошилов и тот наделал в штаны,
позвонил ему: "Коба, как мне поступить, если явятся за мной?" Он тогда
помолчал, потянул, поманежил беднягу, потом сказал: "А ты им не открывай
дверь". Успокоился, сидит рядом, розовенький дурачок, выпивает, улыбается,
как же: _военные_ летчики, его кадры. Пусть тешится.
Так думал Сталин, сидя за столом рядом с Молотовым и Ворошиловым,
потягивая вино, понемногу закусывая, оборачиваясь к сцене, когда выступали
артисты, и не слушая ораторов, произносивших тосты. Он хлопал и тем, и
другим, поднимая свой бокал, потом сказал Молотову:
- Дай мне слово.
Молотов постучал ножом о бокал, этого звука никто не услышал, но
официанты мгновенно замерли на своих местах, зал затих, все повернулись к
президиуму.
- Слово имеет товарищ Сталин, - объявил Молотов. Сталин встал, и все
тотчас же встали. И снова аплодисменты, снова овация.
Сталин поднял руку - все сразу затихли, Сталин опустил руку - все сели.
- Попрошу, товарищи, наполнить бокалы, - сказал Сталин.
Произошло легкое движение, все торопились налить вино, наливали, что
было под рукой, выбирать некогда, нельзя же заставлять товарища Сталина
ждать.
Восстановилась тишина.
- Я хочу поднять этот бокал, - сказал Сталин, - за наших мужественных
летчиков, нынешних и будущих Героев Советского Союза. Хочу сказать им, и
нынешним, и особенно будущим Героям Советского Союза, следующее: смелость
и отвага - неотъемлемые качества Героя Советского Союза. Летчик - это
концентрированная воля, характер, умение идти на риск. Но смелость и
отвага - только одна сторона героизма. Другая сторона, не менее важная,
это умение. Смелость, говорят, города берет. Но это только тогда, когда
смелость, отвага, готовность к риску сочетаются с отличными знаниями. К
этому я и призываю наших мужественных летчиков, славных сыновей и дочерей
нашего народа. Я поздравляю наших Героев Советского Союза, как нынешних,
так и будущих. Я поднимаю этот бокал как за нынешних, так и за будущих
Героев Советского Союза. За летчиков малых и больших - неизвестно, кто
малый, кто большой, это будет доказано на деле. Мы уже пили за здоровье
товарищей Громова, Юмашева и Данилина. Но не будем забывать, что их
героический перелет подготовлен подвигами и других летчиков. Это
выдающиеся летчики нашего времени, Герои Советского Союза - Чкалов,
Байдуков, Беляков, совершившие _первый_ беспосадочный перелет через
Северный полюс, Москва - Ванкувер в Соединенных Штатах Америки. - Сталин
протянул палец к столу, где сидели летчики. - Именно они, Чкалов,
Байдуков, Беляков, первыми проложили путь через Северный полюс в Америку.
Выпьем, товарищи, за наших славных летчиков, Героев Советского Союза,
нынешних и будущих.
Сталин выпил. И все выпили, поставили бокалы на стол и зааплодировали.
С ними говорил сам Сталин. Все хлопали, кричали: "Да здравствует товарищ
Сталин... Товарищу Сталину - ура!" Особенно старались летчики, хлопали в
такт и выкрикивали здравицы хором. От их стола отделились Чкалов, Байдуков
и Беляков и направились в президиум. Их, конечно, позвали. Без особого
приглашения никто не смел пересекать пространство между столом президиума
и остальными столами. Сталин пожал летчикам руки, Громову, Юмашеву и
Данилину он уже пожимал руки, теперь очередь главного, любимого летчика.
Но Чкалов, Байдуков и Беляков явились в президиум с бокалами в руках.
- Товарищ Сталин, - сказал Чкалов, - разрешите обратиться?!
- Пожалуйста.
- Позвольте чокнуться с вами и выпить за ваше здоровье?
- Ну что ж, можно и выпить.
Сталин налил в бокал вина, чокнулся с летчиками, все выпили.
Сталин поставил бокал на стол.
- Еще будут какие-нибудь просьбы?
- Товарищ Сталин, - Чкалов смело глядел ему в глаза. - От имени всего
летного состава... Сейчас будет выступать Леонид Утесов... От имени всего
летного состава... Просим... Разрешите Утесову спеть "С Одесского
тоичмана".
- Что за песня? - спросил Сталин, хотя знал эту песню. Ее дома напевал
Васька, и ОН был недоволен: сын поет воровские песни.
- Замечательная песня, товарищ Сталин. Слова, товарищ Сталин, может
быть, и тюремные, блатные, но мелодия боевая, товарищ Сталин, строевая
мелодия.
- Хорошо, - согласился Сталин, - пусть споет, послушаем.
В артистической комнате, где толпились, ожидая своего выхода, артисты
(те, кто уже выступил, сидели в соседнем зале за специально накрытыми для
них столами), появился военный с тремя ромбами на петличках гимнастерки,
отозвал в сторону Утесова, строго спросил:
- Что собираетесь петь, товарищ Утесов?
Утесов назвал репертуар.
- Споете "С Одесского кичмана", - приказал военный.
- Нет, нет, - испугался Утесов, - мне запретили ее петь.
- Кто запретил?
- Товарищ Млечин. Начальник реперткома.
- Положил я на вашего реперткома. Будете петь "С Одесского кичмана".
- Но товарищ Млечин...
Военный выпучил на него глаза:
- Вам ясно сказано, гражданин Вайсбейн?! - И злобным шепотом добавил: -
Указание товарища Сталина.
И первым номером Леонид Утесов под аккомпанемент своего теа-джаза спел
"С Одесского кичмана"...
С Одесского кичмана бежали два уркана,
бежали два уркана да на во-олю...
В Абнярской малине они остановились,
они остановились отдыхнуть.
Пел лихо, окрыленный указанием товарища Сталина, сознавая, что с этой
минуты никакой репертком ему не страшен, он будет петь и "Кичмана", и "Гоп
со смыком", и "Мурку", и другие запрещенные песни.
И оркестр играл с увлечением. Ударник выделывал чудеса на своих
барабанах и тарелках, саксофонисты и трубачи показали себя виртуозами.
Заключительный аккорд, оркестр оборвал игру на той же бравурной ноте, на
какой и начал.
Никто не понимал, в чем дело. На _таком_ приеме, в присутствии товарища
Сталина Утесов осмелился спеть блатную песню. Что это значит?!
Идеологическая диверсия?! Не то что хлопать, пошевелиться все боялись.
Даже Чкалов, Байдуков и Беляков притихли, не зная, как отреагирует товарищ
Сталин. Растерянные оркестранты опустили трубы, бледный Утесов стоял,
держась за край рояля, обескураженный мертвой тишиной, и с ужасом думал,
не провокация ли это, не сыграл ли с ним военный злую шутку, пойди докажи,
что ему приказали, он даже не знает, кто этот военный, не знает его
фамилию, помнит только три его ромба.
И вдруг раздались тихие хлопки - хлопал сам товарищ Сталин. И зал бурно
подхватил его аплодисменты. Если хлопает товарищ Сталин, значит, ему это
нравится, значит, он это одобряет. И правильно! Веселиться так веселиться!
Правильно! Браво! Бис! Бис! Браво!
Взмокший Утесов, едва переводя дыхание, раскланивался, поворачивался к
оркестру, отработанным дирижерским движением поднимал его, музыканты
вставали, постукивали по своим инструментам, как бы аплодируя залу. А зал
не утихал, аплодисментами и криками "бис!" требуя повторения. Глядя на
Утесова, Сталин развел руками, пожал плечами, мол, ничего не поделаешь,
народ хочет, народ требует, народу нельзя отказывать...
Утесов спел второй раз.
Товарищ, товарищ, болят мои раны,
болят мои раны в глыбоке.
Одна заживает, другая нарывает,
а третия открылась на боке.
Летчики подпевали, притоптывали, отбивали такт ножами и вилками,
постукивая ими о тарелки и бокалы. И за другими столами тоже подпевали и
притоптывали и, когда Утесов кончил петь, опять взорвались криками: "Бис!
Бис!" И товарищ Сталин аплодировал, и члены Политбюро аплодировали, и
опять товарищ Сталин пожал плечами, развел руками, и Утесов спел в третий
раз.
Товарищ, товарищ, скажи моей ты маме,
что сын ее погибнул на посте.
С винтовкою в рукою и с шашкою в другою,
и с песнею веселой на губе.
Летчики уже не только подпевали, а орали во всю глотку, вскочили на
стол и плясали, разливая вина и разбрасывая закуски. Даже писатель Алексей
Толстой, толстый, солидный, с благообразным бабьим лицом, и тот взобрался
на стол и топтался там, разбивая посуду. Граф, а как его разобрало.
Песня, конечно, уголовная, но что-то в ней есть. Слова сентиментальные,
уголовники это любят. "Болят мои раны... Скажи моей ты маме..." Но мелодия
четкая, зажигательная. Он хорошо помнит уголовников, встречался с ними в
тюрьмах, на пересылках. Конечно, преступники. И сейчас, когда они
покушаются на социалистическую собственность, их надо жестоко
преследовать, сурово наказывать - социалистическая собственность
неприкосновенна. Но тогда, в царские времена, стирались грани между
преступлением и протестом против несправедливости, угнетения и нищеты.
Простые, неграмотные люди не всегда могут подняться до высших общественных
интересов. Хотят справедливости для себя, требуют перераспределения
богатства на своем уровне. В Баку, в Баиловской тюрьме, ОН общался с
уголовниками с гораздо большим удовольствием, чем со своими "коллегами" -
политическими. "Коллеги" вечно спорили, теоретизировали, выясняли
отношения, разбирали свои склоки и интриги, каждый доказывал, что он
умнее, образованнее и порядочнее другого. У уголовников все было просто и
ясно. Законы, правила, обычаи простые и нерушимые. И наряду с этим
слаженность, дисциплина. Беспрекословное подчинение вожаку, преданность
своей организации. Измена беспощадно каралась. Самое универсальное
наказание - смерть, другими средствами наказания они не располагали. За
малейшее подозрение - тоже смерть, никаких средств расследования они не
имели.
Уголовное начало - начало атавистическое, оно заложено в каждом
человеке. В интересах государственной дисциплины и порядка его следует
подавлять. Но когда уголовное начало прорывается вот таким невинным
образом, как сегодня здесь, в Кремлевском дворце, в залихватской песне о
сбежавшем из тюрьмы воре, в пляске на столе... Ну что ж, с таким
проявлением уголовного начала можно мириться. ОН строго взыскивает за
малейшую провинность, но, приходя к НЕМУ на праздник, люди должны
испытывать радость и удовольствие.
Этим приемом товарищ Сталин остался доволен. Люди веселились искренне,
от души веселились. А если люди веселятся, значит, дела у них идут хорошо.
Если люди в стране веселятся, от души веселятся, значит, дела в стране
тоже идут хорошо.
3
Группа выстраивалась в шеренгу, если помещение было тесным, то в две,
впереди Семен Григорьевич, командовал:
- Начинаем с правой ноги... Шаг вперед - раз! Левой - два! Правой
вправо, приставляем левую - три! Снова правой - четыре! Какая нога
свободна? Левая! Начинаем с левой. Вперед - раз, два! В сторону - три,
четыре! Ту же фигуру проделываем назад: правой, левой - раз, два! Вправо,
влево - три, четыре! Вернулись в исходное положение.
Это движение - основа фокстрота, румбы и танго - повторилось много раз.
Потом все разучивалось под музыку, под четкие, ударные звуки фокстрота или
румбы. Правой вперед - раз, два, вправо - три, четыре!.. "Фиеста, закройте
двери. Фиеста, тушите свет..." Раз, два, три, четыре!.. "Все выше, и выше,
и выше стремим мы полет наших птиц..." Раз, два, три, четыре!.. "И в
каждом пропеллере дышит спокойствие наших границ..." Раз, два, три,
четыре! Убедившись, что движение освоено, Семен Григорьевич приказывал его
проделать в паре.
Семен Григорьевич был весьма представителен. Плотный, даже полноватый,
средних лет, с бритой актерской физиономией, пышной седеющей шевелюрой,
появлялся на занятиях в неизменном темном костюме, белой рубашке, с
бабочкой, в блестящих лакированных туфлях. Ходил, опираясь на черную, тоже
лакированную трость с массивным круглым блестящим набалдашником. Во время
урока ставил ее в дальний угол, чтобы не задели, не уронили. Голос у
Семена Григорьевича был приятный, по-актерски хорошо поставленный, даже
интеллигентный, говорил он весомо, значительно, во вступительном слове,
как и предупреждал Глеб, ссылался на Сократа и Аристотеля, доказавших, что
танцы полезны для здоровья, развивают художественный вкус и музыкальность.
Западные танцы, утверждал Семен Григорьевич, ошибочно трактуются как
буржуазные, на самом деле происхождение их народное. Танго - народный
танец Аргентины, румба - Мексики, медленный фокстрот танцуют обычно под
музыку блюза - грустные мелодии американских негров. Семен Григорьевич
просил Глеба проиграть несколько музыкальных фраз блюза и обращал внимание
слушателей на их безысходную тоску. Это тоска негритянского населения США,
столетиями пребывавшего в рабстве и поныне угнетаемого и унижаемого
буржуазным обществом.
К Семену Григорьевичу, к его лекциям Саша относился иронически.
"Жучок". Таскается со своей тростью по месткомам и фабкомам, заключает
договоры, мухлюет, прикрываясь своим респектабельным видом. И можно ждать
чего угодно. От любого человека можно ждать чего угодно, все теперь их
люди. И он, потянувши руку за расстрел Тухачевского, разделил с ними
ответственность за убийство невинных людей. Воспоминание о том митинге, об
охватившем страхе угнетало его, он был себе отвратителен, пытался уверить
себя, что так устроен мир, но понимал, что так устроен он сам.
Никто никому не верит, и он не верит, ни с кем не говорит о политике,
даже о том, что пишут в газетах... "Да? А я не читал... Пропустил,
наверно..." Он и в самом деле их почти не читал, иногда, проходя по улице,
останавливался у стенда, проглядывал "Правду". Все одно и то же: победные
реляции, трудовые рекорды, приветствия великому Сталину, его портреты,
разоблачения шпионов, диверсантов, троцкистов, расстрелы, суды,
награждение орденами работников государственной безопасности за "особые
заслуги в борьбе с врагами народа". В одном из списков награжденных Саша
увидел имя Шарока Юрия Денисовича, награжденного орденом Красной Звезды.
Будягин и Марк расстреляны, руководители партии, совершившие
Октябрьскую революцию, герои Гражданской войны, истреблены, а
контрреволюционеры и антисоветчики награждаются орденами от имени той
партии, которую они уничтожили, от имени власти рабочих и крестьян,
которой уже нет. Чью же диктатуру осуществляет Сталин? Пролетариат
бесправен. Крестьянство превращено в крепостных, называемых колхозниками.
Государственный аппарат живет в страхе. В стране диктатура Сталина, только
Сталина, одного Сталина. Утверждение Ленина, что волю класса может
выражать диктатор, неправильно, диктатор может выражать только собственную
волю, иначе он не диктатор.
Попалась Саше на глаза статья Вадима Марасевича. Вот и Вадик печатается
в "Правде", громит какой-то роман, обвиняет автора в апологетике кулака.
"Хочет того автор или не хочет, - писал Вадим, - но его роман оказывает
хорошую услугу международному империализму, помогает ему духовно разлагать
советских людей, подрывает их веру в великое дело Ленина - Сталина".
Ничего себе обвинение, тянет на 58-ю статью, это уж точно. Хорош
профессорский сынок!
Все скурвились, все продались. Всеобщий
...Поділитися у соцмережах
