Жанр: Драма
Дети Арбата 1-3.
...ля Марасевича, тепло будет, уютно, ну,
Марасевич, иди ко мне, не бойся, все будет хорошо... Ну, иди, иди,
копульчик мой дорогой, дай руку - Она нащупала его руку, пошарила по телу,
помогая снять кальсоны. - Скучно без тебя в постели, плохо в кроватке без
Марасевича... Ложись, миленький, ложись и ничего не бойся... Я все сделаю
сама, тебе будет хорошо... Вот увидишь!
Действительно, получилось хорошо. Умелая, опытная, все сделала как
следует. Вадим впервые испытал наслаждение, загордился собой - мужчина
все-таки! И во второй раз получилось! Вероника жарко шептала в ухо:
"Правильно, миленький, правильно, хорошо, не торопись, спокойненько, вот
так, хорошо, хорошо!"
У нее было гибкое горячее тело, маленькие груди, он положил на них
ладонь. Она прижала ее сверху своей рукой.
- Бабы наши - обер-бляди, пробы негде ставить. А как ломаются, целок из
себя строят! Даст обязательно, но прежде разыграет невинность. А вот ты
мне нравишься, и я ничего предосудительного в этом не вижу. Зачем же
ломаться? Правильно, я говорю, Марасевич?
- Конечно, конечно, - соглашался Вадим.
Он лежал, повернувшись к Веронике, вдыхал возбуждающий запах ее тела,
был счастлив и улыбался в темноте.
10
Зарплату ребятам выдавала Нонна. Бабенка лет тридцати, бойкая, деловая,
помощница Семена Григорьевича и его любовница. Каждый расписывался в
ведомости, все честь по чести, законно.
Однажды вышло так, что получали зарплату все вместе.
- По этому случаю надо выпить, - объявил Глеб.
- Вот именно, - добродушно согласился Леня. - Утром Стаканов, днем
Бусыгин, вечером Кривонос.
Это были имена известных передовиков труда. Стаханова Леня переделал в
Стаканова, Бусыгин - значит "бусой", пьяный, произнося фамилию Кривонос,
Леня пальцем отжимал нос в сторону, мол, разбился по пьяной лавочке.
Каневский молчал.
- Что молчишь? - спросил Глеб. - Пойдем с нами.
- Не знаю, - нерешительно ответил тот, - я питаюсь дома, у хозяев.
- Работаем вместе, получку получили, есть порядок - обмыть!
Каневский скривил губы.
- Если такой порядок - пожалуйста!
- Только без одолжений, - предупредил Глеб. - Мы в одном коллективе,
должны держаться друг друга.
В ответ Каневский скорбно-презрительно улыбнулся.
В ресторане уселись в дальнем от оркестра углу. Глеб говорил, что за
день уже нахлебался музыки. Заказали бутылку водки, по кружке пива,
селедку с картошкой.
Глеб поднес бутылку к рюмке Каневского, тот прикрыл ее ладонью.
- Спасибо, я не пью водки.
- Может быть, тебе шампанского заказать? Какого? Нашего, французского?
Не порть компанию, Каневский, очень ты большой индивидуалист.
- Хорошо, - сказал вдруг Каневский и поднял рюмку.
- Вот и молодец! - Глеб улыбался, обнажая белые зубы. - Это по-нашему.
Все выпили, закусили, потом рванули по второй, Глеб заказал еще
бутылку, еще по кружке пива и всем по свиной отбивной. Саша с
беспокойством поглядывал на Каневского. Человек непьющий, окосеет, возись
тогда с ним, тащи домой, черт его знает, где он живет. Саша сделал Глебу
знак, кивнул на Каневского, мол, хватит ему.
Однако Глеб сказал:
- Хорошо сидим! Выпьем, чтобы в городе Уфе и во всей Башкирской
республике процветали западноевропейские танцы! Правильно, Саша, я говорю?
- Правильно, правильно, только я думаю, Мише хватит. - Саша переставил
рюмку Каневского себе. - Не возражаешь?
- Пожалуйста, - скривил губы Каневский, - могу пить, могу не пить.
- Закусывай! Видишь, какая у тебя котлетка? С жирком. Меня один старый
шофер учил: закусывай жирненьким и пьян не будешь.
- Это точно, - подтвердил Леня, - жир впитывает в себя алкоголь, не
дает ему проникнуть в организм.
- Пожалуйста. - Каневский склонился к тарелке. - Закусывать так
закусывать, жирненьким так жирненьким.
Слава богу! Кажется, не надрался, аккуратно уминает свиную отбивную.
- Я хочу продолжить свой тост. - Глеб снова поднял рюмку. - Значит, за
процветание западноевропейских танцев среди всех народов Башкирской
республики: башкир, татар, русских, украинцев, евреев, черемисов, мордвы,
чувашей и так далее... Некоторые на нас косятся, мол, халтурщики, люди
вкалывают на производстве, а вы ногами дрыгаете, деньгу сшибаете. Нет,
дорогие! Мы - люди искусства, социалистической культуры, социализма без
культуры не бывает!
- Непонятно, о каком социализме вы говорите, - сказал вдруг Каневский.
- То есть как?! - опешил Глеб. - Я говорю о нашем социализме, который
победил в нашей стране.
- Социализм не может быть наш или не наш, - глядя в тарелку, сказал
Каневский, - социализм - это абсолютное понятие. Немецкие фашисты тоже
называют себя социалистами. Вообще, пока существуют армия, милиция и
другие средства насилия, нет социализма в его истинном значении.
Глеб растерянно молчал, потом заулыбался.
- Смотрите-ка, Каневский, оказывается, теоретически подкованный
товарищ, а я и не знал.
И заторопился:
- Ладно, ребята, давайте по последней.
Все, кроме Каневского, допили. Глеб потребовал счет, объявил, сколько с
каждого, все выложили деньги. Вышли на улицу. Было часов десять вечера.
Моросил дождик Каневский нахохлился, поднял воротник пальто.
- Ну, кто куда? - не то спросил, не то распрощался таким образом Глеб и
пошел с Сашей.
Пройдя несколько шагов, спросил:
- Что скажешь, дорогуша?
- Ты о чем?
- О Каневском. Построить социализм в одной стране невозможно. Это ведь
теория Троцкого. Вспомни, дорогуша.
Глеб прав, но не хотелось топить Каневского.
- Он говорил не о нашем, а о немецком, фашистском государстве.
- Нет, дорогуша, меня на кривой кобыле не объедешь! Как он сказал?
Вообще нет социализма, пока существуют армия, милиция... Заметь, не
"полиция", а "милиция"... Дорогуша! Это же про Советский Союз сказано.
- Милиция, полиция, подумаешь! Не строй из мухи слона.
- А если эти слова завтра станут известны там, - он кивнул в сторону
улицы Егора Сазонова, где находился НКВД.
- Откуда они станут известны?
- Откуда? От верблюда! Допустим, от меня.
- Вот как?!
- Да, да! Разве ты все обо мне знаешь? А может быть, и от тебя!
- Даже так?!
- Да, дорогуша, даже так. Я тоже не все о тебе знаю. А возможно, от
Лени. Мы оба его не знаем. Или от самого Каневского. Кто он такой? Нас
потащат и спросят: говорил он такое? Говорил. Почему не сообщили? Вот тебе
и статья: за недонесение. В лучшем случае. А в худшем - троцкистская
группа.
Глеб вдруг остановился, повернул к Саше налитое кровью лицо, затряс
кулаками, чуть не закричал:
- Мне иногда реветь охота, как голодной корове! Позвали человека в
компанию, ну, посиди тихо, спокойно, проведи время по-человечески, в кругу
друзей... Нет, надо болтать черт-те что, выпендриваться, подводить людей
под монастырь!
Саша впервые видел его в таком состоянии.
- Успокойся, - сказал Саша, - я не вижу причин для истерики. Чего
испугался, подумаешь! Держи себя в руках. Такие дела раздуваются людьми с
перепугу, а потом они сами от этого и страдают.
Они дошли до угла.
- Мне сюда, - неожиданно спокойно сказал Глеб.
- Ты все же подумай над тем, о чем я тебе говорил.
- Обязательно, дорогуша, обязательно, - пообещал Глеб.
- Выспись и утром на свежую голову подумай.
- Так и будет, дорогуша. Опохмелюсь и подумаю.
Глупая история. Каневский - дурак и псих. Нарвется когда-нибудь и
других подведет. Но сегодня разговор был чепуховый. И если Глеб не будет
трепаться, на этом инцидент закончится.
Инцидент на этом не закончился.
Дня через два у Саши появился новый аккомпаниатор: Стасик - пианист и
баянист, веселый, расторопный паренек. С работой освоился сразу, где-то
поднатаскался. Но, как и Леня, "слухач" - ноты читать не умел.
Естественно, той игры, того изящества, что у Каневского, не было и в
помине.
Вечером в ресторане, за ужином, Саша спросил Глеба:
- Куда девался Каневский?
- Не будет у нас больше Каневского. Уволил его Семен.
- За что?
- На окраины перемещаемся, дорогуша, на всякие макаронные фабрики, а
там рояля нет, значит, нужен третий баянист. Стасик, как и я,
двухстаночник.
Саша поставил рюмку на стол:
- А ведь ты врешь.
- Брось, дорогуша, - поморщился Глеб, - ну что ты привязываешься?
- Что ты сказал Семену?
- А ты все хочешь знать?
- Да, хочу.
Глеб выпил, вилкой подхватил кусочек селедки.
- Ну что же, я сказал: избавляйтесь от Каневского. Болтает чересчур.
- А что именно болтает, ты Семену сказал?
- Зачем Семену _знать_, кто что болтает? За то, что _знаешь_, тоже
приходится отвечать. Может, Каневский болтал, что ему мало платят? Семен,
дорогуша, не лыком шит; раз человек _болтает_, лучше избавиться от него.
Он снова налил себе, взглянул на Сашину рюмку.
- Так не пойдет. Думаешь, я один эту склянку усижу?
Они выпили оба.
- Угробил ты человека, - сказал Саша.
- Я?! Да ты что?
- Выбросили на улицу, оставили без куска хлеба.
- Не беспокойся, без хлеба он не останется. - Глеб кивнул на оркестр. -
Вот он, кусок хлеба, да еще с маслом.
- Зачем ты все-таки добавил Семену, что Каневский болтает? Чтобы
увесистей было, чтобы уволили наверняка?
- Да, дорогуша, именно для этого и добавил. Я не желаю работать с
мудозвоном, который при людях несет такое, за что меня завтра могут
посадить.
Саша молчал.
- Осуждаешь меня? - спросил Глеб.
- Да, осуждаю.
- Ах, так, - усмехнулся Глеб, - ладно!..
Он налил себе еще рюмку, выпил, не закусывая, икнул, был уже на взводе.
- Расскажу тебе одну историю про моего друга. Хочешь послушать?
- Можно послушать.
- Тогда слушай.
Глеб поднял бутылку, она оказалась пуста.
- Ладно, дорогуша, расскажу тебе эту историю, а потом примем еще по
сто. Итак, был у меня друг, хороший друг, верный друг, в Ленинграде. Жили
мы в одном доме, в одном подъезде, на одной площадке, ходили в одну школу.
Был он первый ученик и по литературе, и по математике, даже по
физкультуре. Из простых новгородских мужиков, но самородок! Ломоносов! В
университет на физмат прошел по конкурсу первый. Идейный! Еще в девятом
классе прочитал "Капитал" Карла Маркса. Не пил, не блядовал, правда,
курил. Русоволосый, синеглазый, статный, красавец мужчина! И главное,
душевный, все к нему шли, и он, что мог, для каждого делал. И вот,
понимаешь, какая штука... Подался мой друг в троцкистскую оппозицию еще
студентом, в институте выступал открыто, взглядов своих не скрывал! Ты
спросишь, почему дружил со мной, с беспартийным и безыдейным? Я, дорогуша,
человек легкий, но человек _верный_, это он знал. За это, думаю, и любил.
И все мне рассказывал. Конечно, всякие там тайны не выкладывал, имен не
называл, дело уже повернулось к арестам, высылкам, но взглядами делился.
Глеб поманил пальцем официанта, показал на графинчик.
- Тащи еще двести!
- Может, хватит? - сказал Саша.
- Ничего, по сто граммов не помешает.
Глеб налил Саше, себе:
- Одного человека он напрочь не принимал.
И скосил глаза, Саша понял - речь идет о Сталине.
- Называл его "могильщиком Революции". Всех разговоров и не помню, но
отчетливо запомнил именно насчет социализма в одной стране. Поэтому,
дорогуша, меня так и задел Каневский. Раньше я это слышал от друга,
которому доверял, а Каневского я не знаю. Друг мой говорил, что построить
социализм в одной стране нельзя. А те, кто говорит, что можно, хотят
превратить нашу страну в "осажденную крепость", в "окруженную врагами
цитадель", то есть ввести, в сущности, военное положение, создать условия
для единоличной диктатуры одного человека, для террора и репрессий. И
утверждать, что у нас в стране, мол, уже построен социализм, значит,
компрометировать саму идею социализма и в конечном счете _угробить_ его. -
Он замолчал, уставился на Сашу, глаза были мутные.
- Давай отложим твой рассказ до другого раза, - сказал Саша.
Глеб исподлобья посмотрел на него.
- Думаешь, за-го-ва-ри-ваюсь? Нет, никогда, ни-ког-да!
Придерживаясь за стол, поднялся.
- Пойду пописаю. А ты закажи чаю, только крепкого-крепкого, как чифирь.
Знаешь чифирь?
- Знаю. Официант может не знать.
- Объясни.
И направился в уборную, не слишком твердо шагал, пошатывало.
Любопытная вырисовывается картина. И неожиданная. Выходит, не просто
выпивоха, не просто богема, пусть и провинциальная, как он привык думать о
Глебе. Всегда осторожничал, а тут с симпатией говорит о троцкисте, а
троцкистов сейчас можно только поносить и проклинать. Колхозница в глухой
деревне в "кругу" на улице пропела старую, двадцатых годов частушку: "Я в
своей красоте оченно уверена, если Троцкий не возьмет, выйду за Чичерина".
И схватила десять лет лагерей: "За троцкистскую агитацию и пропаганду".
Брякнул человек "Троцкий был мировой оратор" - десять лет. "Троцкий,
конечно, враг, но раньше был второй после Ленина" - опять десять лет.
Такая вот обстановочка. А Глеб откровенничает...
Официант поставил на стол два стакана чая в подстаканниках. Чай
густо-коричневый, почти черный, такого цвета добиваются, примешивая к чаю
еще что-то, жженый сахар, что ли, Саша забыл.
Вернулся Глеб, посвежевший, улыбался во весь свой белозубый рот, волосы
мокрые, причесанные, видно, окатил голову холодной водой. Хлебнул чая.
- Хорошо! Так на чем же мы с тобой остановились, дорогуша?
- Я предложил тебе закончить свой рассказ в следующий раз.
- Не пойдет. Ты уж дослушай до конца.
Саша всегда поражался, как много мог выпить Глеб и как мгновенно при
надобности трезвел. Он выпивал и перед занятиями, и даже во время занятий,
приносил с собой, но ни разу за роялем не сбился с такта, не сфальшивил.
- Такой человек был мой друг, - снова начал Глеб, - и, конечно, его
посадили еще в конце двадцатых годов. Долго он не просидел, начали видные
троцкисты подавать заявления: мол, никаких больше с партией разногласий
нет, подчиняемся ее решениям и просим восстановить в ее рядах. Из ссылки
их вернули, и мой друг тоже вернулся в Ленинград. Заходил ко мне, сидели
мы, разговаривали, и понял я, что разочаровался он во всем, решил
заниматься только наукой. Восстановили его в институте на физмате, женился
на хорошей девочке, родила она ему сына, он от мальчишки без памяти,
стипендия, конечно, маленькая, давал уроки физики, математики. Все, как у
нормального человека. В партии числился формально, восстановили его
автоматически, и очень, знаешь, угнетала его партийность эта, он и
собрания пропускал, и поручений не выполнял, все надеялся, что за
пассивность его исключат и будет он жить совсем спокойно. Но, однако,
дорогуша, жить ему спокойно не удалось.
Голос у Глеба осекся, он замолк на минуту, поставил локти на стол,
обхватил голову руками.
- Давай еще по сто граммов рванем...
Официант принес еще двести граммов. Глеб выпил, пожевал колбасу.
- Да... Заявились как-то к моему другу бывшие товарищи по ссылке, и
пошли всякие разговоры. Тогда Гитлер к власти пришел, вот они это
обсуждали. Сталин и Гитлер, мол, одно и то же, чувствуешь? Болтали между
собой всякое. Ему бы, дураку, их оборвать, отрубить, мол, я политикой не
занимаюсь, и прекратите разговоры на эти темы или вообще больше ко мне не
приходите. Характеру, что ли, не хватило, мягкий человек был, или такая уж
крепкая дружба в ссылке возникает - не оборвешь, или боялся прослыть
обывателем, а то и трусом, доверял, может быть, этим людям, считал такими
же порядочными, каким был сам. Может быть, они и были порядочные, но
трепачи, тюрьма и ссылка их ничему не научили, значит, болтали они не
только у моего друга... Все же, когда пришли во второй раз, он им дал
понять, деликатно, конечно, ведь интеллигент, что принимать их у себя не
может: одна комнатушка в коммунальной квартире, ребенок спать должен и сам
он работает по вечерам. И больше они не являлись. Думал он, на этом
кончилось. Однако нет, не кончилось. В один прекрасный день в институте
подходит к нему молодой человек приятной наружности, отзывает в сторону,
показывает книжечку красненькую: "Придется вам со мной пройти тут
неподалеку". Приходят они в Большой дом, так у нас называется НКВД.
Начальник усаживает его в кресло, спрашивает, как устроился после ссылки,
не обижают ли его. Друг мой отвечает: "Все в порядке, никто не обижает". -
"А как ваши товарищи по ссылке?" Друг мой чувствует подвох, но не
сориентировался. "Не знаю, я ни с кем не встречаюсь".
Начальник вынимает из стола бумагу и зачитывает фамилии тех, кто
приходил к моему другу. "А этих людей вы встречали?" - "Да, были у меня
два раза". - "И о чем беседовали?" - "Ни о чем особенном..." - "Вспоминали
Сибирь, ссылку?" - "Вспоминали". - "В романтической дымке вспоминали?" -
"Какая романтика в Сибири..." - "А о политике говорили?" - "Я вне
политики, занимаюсь физикой и математикой".
Начальник вынимает другой лист: "А вот что говорил такой-то". И слово в
слово читает ему рассуждения одного мудозвона. "Говорил он это?" Куда
деваться? "Да, говорил". - "Как вы реагировали?" - "Не прислушивался,
занимался". - "Помилуйте, в вашем присутствии ведутся антисоветские
разговоры, а вы не прислушивались. Нет, вы прислушивались, иначе не
подтвердили бы того, что я вам зачитал".
Мой друг молчит, возразить нечего. Ясно, среди приходивших был
осведомитель, может, и не один. А начальник напирает: "Молчите? Отвечу за
вас. Вы капитулировали для того, чтобы восстановиться в партии и взорвать
ее изнутри. Вы возглавили и собирали у себя на квартире подпольную
троцкистскую группу. У нас есть все основания арестовать вас и вашу группу
и предать суду".
Мой друг отвечает: "Никакой троцкистской деятельностью я не занимался,
ни в каких разговорах не участвовал. Но доносить - это противоречит моим
нравственным убеждениям. Моя ошибка в том, что я не отказал им от дома
сразу, когда они пришли в первый раз".
А начальник прет свое; "Мы арестуем вас и вашу группу. На следствии все
признают свою вину, потому что _вина была_. Статья, по которой вы будете
проходить: "создание контрреволюционной организации", предусматривает от
пяти лет лагерей до высшей меры наказания. Хотите жить, хотите спасти свою
семью, подумайте, как спасти. Говорите, у вас нет разногласий с партией,
докажите это". И напрямую предложил моему другу сотрудничать. "А
откажетесь, пеняйте на себя".
Конечно, мой друг мог такое предложение отвергнуть. Но это означало,
что его тут же отправят в камеру и перед ним будут маячить или лагерь, или
вышка. А лагеря или вышки мой друг не хотел. Не потому, что боялся, он был
смелый человек, а _за что_ он должен погибать? За то, что какие-то идиоты
при нем трепались? За них он погибать не хотел и не хотел, чтобы погибли
его жена и сын. За идею? Идею его вожди предали, каялись на всех углах. И
он подписал обязательство. Но стукачом быть не собирался, надеялся,
понимаешь, выйти из этого положения...
За соседним столиком кончили ужинать, один из компании остался
рассчитываться, трое вышли, остановились в проходе. Глеб умолк. Народу в
ресторане было средне - будний день. Певица закатывала глаза, прижимала
руки к груди. "Только раз бывает в жизни встреча, только раз судьбою
рвется нить..." Плохо пела, но Саша любил цыганские романсы.
Люди, стоявшие возле их столика, прошли в раздевалку. Глеб продолжил:
- И поехал в Москву на самые верха, к товарищу Сольцу. Слыхал такую
фамилию?
- А как же, даже знаком с ним. Хороший человек.
- Да? Хороший? Тебе, дорогуша, видней. Его ведь называли "совестью
партии". Вот к этой "совести" он и поехал. Сольц, представь, его принял. И
говорит ему мой друг: хотят меня завербовать, и как, мол, совместимо с
партийной этикой и моралью, чтобы один коммунист тайно доносил на других
коммунистов? А Сольц ему отвечает: "Не ко всем коммунистам органы
приходят, ко мне, например, не приходили. А к вам пришли, значит, это ваше
личное дело, вы и решайте".
- Сольц ему так ответил?
- Так мне рассказывал мой друг. А он всегда говорил только правду.
Неужели Сольц отнесся так казенно? Жаль. В его памяти Сольц сохранился
совсем другим.
- Ну и что было дальше?
- После Москвы, после Сольца мой друг пришел ко мне и рассказал все,
что ты сейчас слышал. Просидели мы с ним всю ночь, много и чего другого
говорил. Зиновьева, Каменева, Радека презирал, Бухарина, Рыкова тоже -
своими славословиями помогли Сталину, проложили себе дорогу на плаху. Про
Троцкого сказал - крупная фигура, не чета этим. И линия его правильная - в
одной стране социализма построить нельзя, надо дать свободу фракциям и
группировкам, а это - путь к свободе взглядов, свободе мнений, а значит, и
демократии.
- Не думаю, что Троцкий был уж таким демократом.
- Дорогуша, передаю тебе, что слышал от своего друга. Демократия,
конечно, не буржуазная, а вроде как социалистическая, пролетарская, я в
этом не разбираюсь. В общем, Троцкого он одобрял - гениальный человек, но,
мол, разглядывал себя в зеркале истории, не хотел стать новым Бонапартом,
вот и проиграл игру. Имел в руках преданную армию, мог еще в двадцать
третьем году арестовать и расстрелять эту троицу: Сталина, Зиновьева и
Каменева.
- Расстрелять?! Какая же это демократия?
- Дорогуша! Так ведь в нашей стране все на расстреле держится: и
диктатура, и демократия.
- А ты оказывается, философ.
- Какой есть. В общем, много чего говорил мой друг: все, мол, пропало,
Октябрьская революция погибла, страна идет к фашизму. И его личная жизнь
кончена. Держался спокойно, будто лекцию читал, честное слово! Видно,
принял решение, встал и сказал: "Со мной всякое может случиться, и я хочу,
чтобы хоть один человек на свете знал мою подлинную историю. Этот человек
- ты. И надеюсь, ты нашего разговора до поры до времени никому не
передашь. _Учись молчать_!" Понял, дорогуша? "Учись молчать" - золотые
слова.
Глеб обвел мрачным взглядом стол, откинулся на спинку стула.
- Дорогуша, что же мы с тобой сидим, как дурачки на именинах? Глотнем
еще по сто, смотри, сколько колбасы осталось, не пропадать же закуске.
Он выпил, доел колбасу.
- Два дня я его не видел, а на третью ночь звонят в нашу квартиру. Что
случилось? Стоят мильтон, участковый и дворник. "Одевайтесь, идемте,
будете понятым". И приводят меня в соседнюю квартиру, в его комнату, а там
обыск. Моего друга нет, только жена всполошенная и ребенок в кроватке.
Обыск шел до утра, ничего не нашли, вписали в протокол какие-то старые
книги для проформы, иначе зачем целую ночь рылись? Ушли они, а я остался,
спрашиваю у жены, где он сам-то? Думал - в тюрьме. А жена отвечает: "В
морге он теперь". В общем, дорогуша, покончил он с собой, отравился в
институте, дождался, когда все уйдут, и принял яд. Поговорил с товарищем
Сольцем, "совестью партии", после этой совести - яд принял. Вот какая у
этой партии совесть! Утром люди пришли, а он лежит в аудитории. Похоронили
мы его на Волковом кладбище, рядом с родителями. И скажу тебе, дорогуша,
правильно он поступил: доживи он до нынешних времен, его бы уже двадцать
раз расстреляли и семью бы угробили. А так человек покончил с собой, не он
первый, не он последний. И семья в порядке, сын уже в школу пошел. А
историю его, страдания его знаю я один, один-единственный. Великий был
человек, дорогуша! А погиб! За то, что каким-то мудакам захотелось
потрепаться. Так вот, скажи мне, дорогуша, как я должен после этого
относиться к таким трепачам, как Каневский? Какое он имеет право при мне,
при тебе, при Лене произносить слова, за которые дают срок, а то и вышку?
Чтобы свою образованность показать? Так я положил с прибором на его
образованность. То, что он знает, я давно забыл. Как я могу доверять
какому-то Каневскому, когда мой друг дал подписку? И эта подписка лежит в
архивах, и через сто лет ее прочитают и скажут: вот и этот был стукачом. А
он был честнейший, порядочнейший человек, в жизни ни одного лживого слова
не произнес.
Глеб наклонился к Саше.
- Я, дорогуша, тебе эту историю рассказал, чтобы ты не считал меня
сволочью. Я тактично удалил Каневского, чтобы не было среди нас звонарей,
из-за которых мы можем погибнуть. Кстати, это не я, а ты должен был
сделать.
- Почему я?
- Потому что биография у тебя такая. Пока ты баранку в Калинине крутил,
отдел кадров ихний, эта тощая проблядь Кирпичева на тебя целое дело
завела, хоть ты и простой шофер. Скажи спасибо нашей родной
рабоче-крестьянской милиции - выселили тебя из Калинина... И когда
Каневский свою хреновину понес, я сразу подумал: а почему Сашка молчит?
Ну, представь, дорогуша, потянули бы нас за эти его словеса туда... А? Мы
с Леней - семечки, баянисты, а ты? Судимый, и вот при одном контрике
другой контрик развивает теории Троцкого. Организация! И ты в ней главный.
Лагерь тебе, как минимум, обеспечен. А ты его жалеешь, сопли распустил.
Ах, на улицу выбросили, ах, без куска хлеба оставили. Вот так и мой друг
всех жалел... Знаешь, что я тебе скажу: когда ты тогда, в Калинине, с
Людкой к кузнецу пришел, я как на тебя посмотрел, сразу догадался: из
заключения парень.
- Догадливый ты.
- У тебя на лице это было написано, и на свитере, и на сапогах - во
всем сочетании, так сказать. Я ведь, дорогуша, художник, у меня глаз -
ватерпас, я сразу тебя разгадал: зек ты, но не простой, а интеллигент, к
жизни этой волчьей не приспособленный, ка
...Поділитися у соцмережах
