Жанр: Драма
Дети Арбата 1-3.
...ди строят новый мир, его тянуло к ним - сильным,
решительным, уверенным в своей правоте, он хотел быть _рядом, вместе_. И,
кстати, не только он верил в их идеи. Те же друзья отца - светлейшие умы,
ярчайшие таланты, разве они не увлеклись размахом строительства в
тридцатые годы, разве не утверждали, что иного пути у России нет?
О Господи, ну зачем его прадед переехал из Польши в Россию?! Искалечил
жизнь своим потомкам. Родись Вадим в Варшаве, окончи Оксфорд или Сорбонну,
с его пером, работоспособностью, с его памятью, давно бы уже приобрел имя,
а не строчил паскудные статейки.
Ладно, надо пойти принять душ.
Возле ванны он остановился, прислушался, кто-то вышел из лифта на их
этаже, и тут же раздался звонок в дверь. Вадим вздрогнул, кинулся к Фене:
- Я в трусах, открой дверь сама.
Оказался Ершилов, легок на помине.
- А где молодой барин?
Сто раз говорил ему: "Звони, прежде чем прийти" - и сто раз просил не
называть его "молодым барином".
- Я здесь, - сказал Вадим, - проходи.
Ершилов явился в вышитой крестиком рубашке, похвалился, что купил в
Мосторге.
- Ты что, не одет еще? В шесть машина будет ждать у Союза писателей.
А он и забыл совсем, что на сегодня назначена встреча со слушателями
военной академии имени Жуковского.
- Я мигом, - засобирался Вадим, - садись, Ершилов, Феня угостит тебя
ягодами, в выходной собрали на даче.
Хорошо, что Ершилов пришел, сразу настроение поднялось, Вадим никогда
не отказывался от встреч с читателями. В России народ хлебом не корми, но
дай увидеть живых писателей и актеров, дай поглазеть на них поближе,
познакомиться.
К Вадиму в фойе прилип молоденький голубоглазый летчик, назвавший себя
Хохловым, хотел поговорить о литературе. Заявил, что любит Алексея
Толстого и Леонова, а когда хочется посмеяться, читает Зощенко.
- А вы о чем пишете? - спросил Хохлов.
- О разном, - ответил Вадим и отвернулся: идешь на вечер, поинтересуйся
теми, кто объявлен в афише.
Еще в машине договорились: первым выступит Ершилов, за ним - Анна
Караваева, третьим - Семен Кирсанов, почитает стихи о любви, на закуску.
Вадим сказал, что не будет перегружать программу, с удовольствием
послушает коллег.
Сидя в президиуме и пропуская мимо ушей ершиловские откровения насчет
связи интеллигенции с народом, Вадим оглядывал зал, много людей набилось.
Голубоглазый Хохлов примостился на приставном стуле в третьем ряду. Нашел
себе кумиров. Толстой, Леонов и Зощенко требовали расстрела Тухачевского.
К ним следует прибавить и Пастернака, да, и Пастернак не устоял. Вадим
задрожал от радости, увидев в газете среди других и его имя. "Какое,
милые, у нас тысячелетье на дворе?" Вот какое тысячелетье! Все подписали:
и Всеволод Вишневский, и Василий Гроссман, и Тынянов, и Паустовский, и
Константин Симонов, Антокольский, Федин, Шолохов, Фадеев, Тихонов, все,
все... Это как, считается в порядке вещей? Тогда и ему не за что корить
себя. Конечно, то, что случилось с Сергеем Алексеевичем, ужасно, но такое
больше никогда не повторится, только по неопытности Вадим мог пойти у
Альтмана на поводу. А в остальном то, что он делает, разве не более
гуманно? Он не посылает никого в тюрьму, не требует ничьих расстрелов,
просто излагает свою точку зрения на то или иное литературное
произведение. Более того: написанное им имеет значение только для
Альтмана, но слова, публично произнесенные Алексеем Толстым или Леоновым,
для десятков миллионов людей оправдывают аресты, процессы, казни. Губят
души таких вот молоденьких Хохловых.
Конечно, его дорогие коллеги успокаивают себя тем, что они в куче, в
стаде, десятки подписей стоят рядом. Мол, это их оправдывает. Нет, не
оправдывает. Просто каждый спасает себя: выступил против - смерть,
откажешься голосовать - смерть, не захочешь подписаться под общим письмом
- смерть.
Но тогда и в него не бросайте камень! Альтман ему ясно сказал: "Не
спрячься вы, Вадим Андреевич, за нашу широкую спину, давно бы загремели".
А тюрьма и смерть в конечном счете - синонимы. Так что давайте не будем
фарисействовать, признаем очевидное: все замараны, и нет таких весов у
Фемиды, которые бы определили, что лучше, а что хуже.
И все же те попытаются как-то обелить себя перед детьми и внуками,
скажут: "Такие были времена", скажут: "Заблуждались, свято во все верили",
и, возможно, их поймут и простят. А вот клеймо "сексота" не смоешь
никогда.
Ершилов кончил выступать, ему дружно похлопали, он раскланялся, сел
опять рядом с Вадимом.
- Ну как?
- Молодец, хорошо!
- А я смотрю, у тебя лицо какое-то обиженное, может, думаю, не
нравится, что я там наболтал?
- Да показалось тебе, говорю, молодец!
Стервец - Ершилов, никогда ничего от него не скроешь. Заметил, что
Вадим расстроен, теперь будет приставать с расспросами.
По залу прошел легкий шумок, к Караваевой, которая уже стояла на
трибуне, подбежал общественник с букетом красных роз.
- Спасибо, сталинские соколы!
Зал ответил аплодисментами.
Воспользовавшись паузой, Вадим придвинулся к Ершилову:
- Что-то голова разболелась... Я смотаюсь, а ты меня прикрой. Скажи:
поехал на вокзал встречать тетушку...
Вадим вернулся домой около десяти вечера, в комнате отца горел свет, и
у Фени горел свет, но никто не вышел, не встретил его. Не квартира, а
семейный склеп. Он прошел на кухню, достал из холодильника малиновый
компот, налил большую кружку.
Что делать, куда деваться?
Деваться некуда. Единственный выход - твердо держаться избранной линии
- он литературный референт, не более того! Будет и дальше писать рецензии,
точно такие же, как писал бы для газеты, журнала, издательства.
А с Сергеем Алексеевичем, да, грустно, тяжело, отвратительно, но ничего
не поделаешь и ничем уже не поможешь и ничем не поправишь! Но на очной
ставке он вел себя честно и мужественно, все принял на себя, не выдумал ни
слова, никого не оболгал, не оклеветал. Протокол очной ставки он готов
предъявить любому, и никто его не осудит. Сергей Алексеевич все отрицал,
но отрицал не потому, что этого не было, а из-за какого-то своего
принципа. И поплатился за это.
25
На занятия Семена Григорьевича Саша не пошел. К чему время терять.
Лучше посидеть в читальне или в кино сходить, много фильмов упустил он за
эти три года. Да и занятия свои Семен Григорьевич вел где-то у черта на
куличках, в каких-то заводских и фабричных клубах, даже в учреждениях
сразу после работы. Сдвигали в сторону столы и танцевали под Глебов баян.
В общем, халтура, Семен Григорьевич, хотя и именуется балетмейстером и
даже хореографом, просто жучок, да Саше это и неинтересно.
Все неинтересно. Нечем жить, нечем дышать. Все туже затягивается петля
вокруг него, он чувствовал это кожей. Все вроде в порядке, приходил утром
на автобазу, выписывал путевку, выезжал на линию, возил кирпич на
строительство, возвращался, перевыполнял план, но ни разу его фамилия не
появилась на Доске почета. Ему на эту Доску почета глубоко наплевать, но
показатели у него не ниже, чем у тех, кто числился в ударниках. Боятся.
Если его опять заберут, то тем, кто вывесил его фотографию на Доску
почета, крепко врежут. Загремит и директор, и парторг, и председатель
профкома - весь треугольник. И еще в газете напишут; "Враги и их
покровители". Всех пересажают.
В военкомат Саша не торопился, однако его вызвали туда повесткой.
Военный канцелярист в чине капитана перелистал Сашин паспорт, спросил:
- Судимость?
- Да.
- Статья?
- Пятьдесят восьмая, пункт десять.
- Когда был арестован?
- В январе 1934 года.
- Военную службу проходили?
- Нет.
- Почему? В тридцать четвертом году вам было двадцать три года.
- Я учился в Транспортном институте; у нас была высшая вневойсковая
подготовка.
Саша протянул капитану зачетную книжку, показал графу "военное дело" с
отметкой "хорошо".
- Вам было присвоено звание?
- Нет, я не защитил диплома, меня арестовали.
- Посидите.
Капитан забрал Сашин паспорт и зачетную книжку, вышел в соседнюю
комнату, вернулся, на бланке написал Сашину фамилию и инициалы:
- Идите в поликлинику, адрес указан, пройдете медицинский осмотр,
явитесь сюда на комиссию в пятницу. Вот вам повестка, покажете на работе.
Саша прошел медицинский осмотр, ходил в поликлинике из кабинета в
кабинет, проверили сердце, легкие, давление, зрение, слух, измерили рост,
к концу дня карточка была заполнена, никаких болезней или дефектов не
нашли, здоров, и в пятницу он предстал перед комиссией.
Тот же капитан взял Сашины документы, прошел в соседнюю комнату, потом
позвал Сашу. За столом сидели трое военных, одинаково зачесаны назад
волосы, лица серьезные, глаза строгие. Председатель дал всем подписать
рапортичку, приколотую к медицинскому заключению, равнодушно объявил:
- Пригоден к нестроевой службе в военное время.
Такой военный билет Саша и получил. С его здоровьем, с его высшей
вневойсковой подготовкой - "пригоден к нестроевой": в стройбат или на
кухню, врагу народа оружие доверять нельзя.
Несколько раз на автобазе появлялась высокая, плоскогрудая начальница
отдела кадров из автоуправления - Кирпичева. Стояла в диспетчерской, не
спускала с Саши злых глаз, пока он оформлял путевку. Плохой признак.
Тем более, кругом творилось нечто невообразимое. Летели секретари
обкомов и райкомов, председатели облисполкомов и райисполкомов, наркомы и
их заместители, даже энкаведешников и тех сажали. Проходя мимо, Саша
случайно услышал, как Леонид говорил мастеру, что Бухарина и Рыкова
арестовали прямо на Пленуме Центрального Комитета партии. Откуда Леонид
это знал, неизвестно, но вполне возможно, что именно так и было. На
автобазе забрали двух шоферов, ездивших в Опочку, остальных таскали на
допросы. О чем их там спрашивали, они не рассказывали, дали подписку
молчать. Арестовали начальника автоуправления Табунщикова, Саша его не
знал, никогда не видел, но до ареста все о нем отзывались хорошо.
Совсем недавно на политчасе Чекин - секретарь парторганизации, читал о
высадке на Северном полюсе полярной экспедиции Папанина, Федорова, Ширшова
и Кренкеля, первая в истории человечества высадка на Северном полюсе. И
тут поднялся электрик Володька Артемкин и сказал: "Первым достиг Северного
полюса американец Пири, еще в 1909 году, на собачьих упряжках". Сказал и
сел. Чекин выпучил глаза на Артемкина; как это может быть, чтобы какой-то
американец обогнал славных сынов советского народа. Артемкину бы
промолчать, но он опять поднялся и предложил принести на автобазу книжку о
Пири. Чекин закричал, что никаких буржуазных россказней он читать не
желает, а Артемкин хочет умалить достижения наших советских полярников, и
нечего ему здесь, на рабочем собрании, вести вредную агитацию.
Саша на том политчасе был, все обязаны присутствовать, не отвертишься,
знал, что Артемкин прав, но промолчал. Так всегда он себя вел на автобазе
- молчал, промолчал и на этот раз. На другой день Володька Артемкин на
работу не вышел, оказывается, той же ночью его арестовали, обыскали
Володькину комнату, все перевернули, забрали какие-то книжки, их порядочно
было у Артемкина, книгочей. И пропал Володя Артемкин.
В этот день поругался Саша с бригадиром на стройке:
- Мать-перемать, сколько можно под разгрузкой стоять! Шевелиться надо,
а не спать на ходу! - кричал, не мог остановиться.
Хоть на ком-то хотелось выместить досаду, растерянность, недовольство
собой.
Правильно он промолчал или не правильно? Кто честнее поступил - он или
Артемкин?
Честнее поступил Володя Артемкин, умнее - Саша.
Разве он бы помог Артемкину, если бы подтвердил, что действительно
первым достиг полюса этот чертов Пири? В ту же ночь забрали бы и его
вместе с Володькой, да еще приписали бы им создание контрреволюционной
организации на автобазе. Влепили бы обоим по десятке. И все-таки погано на
душе, он, отсидевший в тюрьме, понимал и представлял, каково там будет
полуслепому Артемкину. Но что делать, что делать? Ложь стала моралью
общества, врут на каждом слове. И никто не восстает, все _оболванены,
околпачены_, во всех вбит, вколочен страх. И в него вколочен страх, и он
уже начал вязнуть в этом болоте. Господи, дай силы выстоять, не по горло
вываляться в грязи.
На следующее утро Саша выехал с автобазы; как всегда, на Советской
улице остановил на минуту свой грузовик у тротуара, перебежал дорогу к
газетному киоску - там обычно покупал газеты. Развернул "Правду" и ахнул,
прочитав сообщение Прокуратуры СССР об аресте и предании суду Тухачевского
и других высших военачальников, обвиняемых в государственной измене,
шпионаже и диверсиях. Сегодня же состоится и суд - в порядке,
установленном законом от 1 декабря.
Саша быстро просмотрел заголовки: передовая о металлургах; статья,
защищающая книгу академика Тарле "Наполеон"; сообщения об успехах на
трудовом фронте; о приезде футбольной команды басков. И рядом с этим -
такое вот о прославленных полководцах. Затем митинги с требованием
расстрела.
Саша вернулся к киоску:
- Будьте добры, пожалуйста, еще "Известия" и "Комсомольскую правду".
- Разоритесь вы сегодня, - улыбнулась продавщица. Она благоволила к
Саше, как и ко всем постоянным покупателям.
- Ничего.
Ужас. Писатели, актеры, режиссеры, академики, художники, рабочие,
колхозники - требуют расстрела Тухачевского и других военачальников.
Предыдущие суды были открытые, журналисты присутствовали, даже иностранцы,
можно было оправдаться тем, что подсудимые признали свою вину. А тут _суд
закрытый_. Как же можно тогда требовать расстрела? Разве когда-нибудь в
России одобряли казни, смерть, топтали поверженных, испускали
торжествующие клики над трупами расстрелянных, издевались над ними,
поносили их? Толстой писал: "Не могу молчать", протестуя против казней. И
Пушкин не побоялся сказать Николаю Первому, что 14-го был бы вместе с
мятежниками на Сенатской площади, не побоялся отправить послание: "Во
глубине сибирских руд".
Если по стране идут митинги, то сегодня же они докатятся до Калинина, а
значит, и до их автобазы. Что же ему делать? Голосовать, как все? Все
требуют расстрела. Верят? Почему не должен верить он? Боятся? Почему не
может бояться он? Они сохраняют свои жизни, за что он должен отдать свою?
Нет, и все-таки он не потянет руку Постарается уклониться от митинга.
Не выходить на работу? За прогулы теперь судят. Словчит как-нибудь. Выедет
пораньше, вернется часам к восьми.
Он пришел на автобазу за час до смены, еще ворота не открывали. Но их и
не открыли, путевок не выдавали, всю утреннюю смену водителей, ремонтников
и служащих конторы согнали на митинг во двор.
В кузове грузовика стояли секретарь парторганизации Чекин и заведующая
кадрами автоуправления Кирпичева, сверлила толпу злыми глазами.
Запинаясь и неправильно ставя ударения, Чекин прочитал вчерашнее
сообщение и новое, сегодняшнее, - приговор: всех расстрелять. Потом начал
читать передовицу "Правды": "Сокрушительный удар по фашистской разведке".
Пока Чекин читал, Саша с тревогой и ужасом думал, что приближается та
минута, когда Чекин, или Кирпичева, или кто-нибудь, кому это заранее
поручено, предложат резолюцию, требующую расстрела Тухачевского и других
военачальников. И если он поднимет руку "против", тут же примут вторую
резолюцию: "Осудить пособника врагов - Панкратова" - и уведут в НКВД, а
завтра напишут в газете, и начнут выяснять, как он попал на автобазу,
докопаются и до обкома, до Михайлова и его референта. Многих людей он
потянет за собой. Нет, голосовать "против" нельзя. Но нельзя голосовать и
"за". Если он потянет руку, то никогда не простит себе этого. Как же можно
жить после такого?
Из нагрудного кармана Саша вытащил пачку папирос, достал спички. Как
только начнут голосовать, он закурит, прикрывая ладонями огонек, а
следовательно, и лицо.
Чекин кончил читать и сказал:
- Слово для предложения имеет товарищ Барышников.
Барышников, председатель профкома, зачитал короткую резолюцию с
требованием расстрела: "Мы, работники автобазы N_1..." и так далее.
- Кто за? - спросил Чекин.
Все подняли руки.
Саша сунул папиросу в зубы, зажег спичку и, прикрываясь ладонями, начал
закуривать.
Стоявший рядом Леонид вдруг ткнул его в бок.
- Ну, ты чего?
Саша отвел ладони от лица, огляделся, все стояли с поднятыми руками,
взгляд его остановился на трибуне.
Чекин, Кирпичева и Барышников в упор смотрели на него.
Саша поднял руку.
Собрание кончилось. Ремонтники разошлись по рабочим местам, служащие
отправились в контору, машины выезжали на линию. Саша получил путевку,
тоже выехал.
Работал он сегодня на мебельной фабрике, вывозил на товарную станцию
готовую продукцию - столы и стулья. В больших ящиках, между дощечек,
торчала крупная стружка. Грузили вручную, работали - не торопились. И Саша
не подгонял. Даже из кабины не выходил. Сидел, опустив голову на сложенные
на руле руки.
Вчера он не поддержал электрика Володьку Артемкина, сегодня
проголосовал за смерть людей, которых всю свою сознательную жизнь уважал и
суда над которыми фактически не было. Завтра... Что же будет завтра?
По-видимому, то же самое, что и сегодня. Прав оказался Всеволод Сергеевич
- потянул Саша руку вверх.
"Вы не будете подличать, - говорил Всеволод Сергеевич, - не будете
выскакивать и тыкать в кого-нибудь пальцем, называя его врагом, но идти в
ногу со всеми вам придется, хотите вы того или не хотите". Так и
случилось. Его заставили шагать в общем строю, держать равнение. Раньше он
делал это добровольно, свято верил: "тот, кто не с нами, тот против нас".
Сегодня он уже так не думает, но шагает, держит равнение, голосует из
страха, из боязни, из трусости, плетью обуха не перешибешь. То, что
происходит сейчас, - неизбежное следствие того, что происходило тогда.
Тогда он сам требовал от других победных гимнов, теперь того же требуют от
него. Ему бы в перевозчики, паромщики на какую-нибудь реку, жить, не
слушая радио, не читая газет, звонить только маме, паромщики, наверное, не
голосуют. А может быть, и их таскают голосовать в речное управление. Всех
повязали одной веревкой, и сильных, и слабых. Многомиллионная страна,
поющая, орущая, проклинающая вымышленных врагов и прославляющая своих
палачей. Стадо мчится с бешеной скоростью, и тот, кто замедлит бег, будет
растоптан, кто остановится, будет раздавлен. Надо мчаться вперед и реветь
во всю глотку, во всю силу своих легких, ибо на тех, кто молчит, обрушится
карающий бич, нельзя ничем выделяться, нужно безжалостно топтать упавших,
шарахаться от тех, кого настигает петля отловщика. И кричать, кричать,
чтобы заглушить в себе страх. Победные марши, боевые, бодрые песни и есть
этот крик.
Теперь и его место в этом стаде, теперь и ему предназначено мчаться
вперед и орать во всю силу своих легких, топтать упавших, шарахаться от
тех, кого отловили, и кричать, чтобы заглушить в себе страх.
Грузчик забарабанил в кабину:
- Эй, заснул?! Погрузили тебя, мотай на товарную.
Принимая вечером его путевку, диспетчер покачал головой:
- Четыре ездки всего?
- Грузили медленно.
- Акт бы составил.
- Подпишут они акт?!
Во дворе гаража стоял Глеб, увидел Сашу, помахал рукой и, когда Саша
загнал машину в мойку, подошел к нему.
- Здоров, дорогуша!
- Здравствуй!
Саша вышел из кабины, открыл кран, поднял шланг, направил струю воды на
кузов.
- Что делаешь сегодня? - спросил Глеб.
- Ничего.
- Может, сходим куда?
- Устал, спать лягу.
- Выпьем по рюмке.
- Денег нет.
- У меня есть.
Иногда Глеб расплачивался за себя, но чтобы платить за двоих, такого не
бывало.
- Получил проценты в банке?
- Вот именно.
- Куда пойдем?
- В "Селигер", я думаю.
Саша с удивлением посмотрел на Глеба. "Селигер" - единственный
настоящий ресторан в городе, и ресторан дорогой.
- Пустят меня в сапогах?
- Со мной и босиком пустят.
- За что такая честь?
- Есть за что.
Он был сегодня серьезен, не улыбался, только раз сказал "дорогуша", но
сильно хотел выпить, по глазам видно.
Заказали бутылку водки.
- Может, по котлетам ударим, - предложил Глеб, - разнообразим меню, они
хорошо котлеты готовят.
- Как скажешь.
Глеба тут, действительно, знали.
- Работал я здесь, - объяснил он Саше, - в оркестре, пианистом, потом
надоело, все вечера заняты.
Они выпили, закусили.
- К Людмиле заходишь?
- Давно не видел.
- А почему?
Саша пожал плечами.
- Что значит "почему"? Так складывается. Зайду в кафе поужинать -
увижу, нет - не вижу.
- Она хорошая девка, своя в доску, и на тебя здорово упала, но, - Глеб
посмотрел на Сашу, - мужской разговор?
- Конечно.
- Есть у нее человек, понимаешь... В Москве. Крупная фигура. С женой
разошелся, квартиру меняют, как разменяют, Людку в Москву заберет.
Перспектива у нее, понимаешь?
- Ну что ж, прекрасно, - искренне сказал Саша, - я рад за нее.
Он действительно был рад за Люду. В Москве ей легче будет затеряться.
Могла, между прочим, все это сама ему объяснить.
- Ты меня не выдавай, - предупредил Глеб.
- Договорились. Честно тебе скажу: я искренне рад за нее.
- Но к тебе она хорошо относится, - Глеб налил себе и Саше, - не просто
как к мужику, а сердечно относится.
- Да, - подтвердил Саша, - отношения у нас хорошие.
- А ее подружку Лизу знаешь?
- Что за Лиза?
- В милиции будто работает.
- Понятия не имею.
Почему вдруг заговорил об Елизавете-паспортистке, что стоит за этим
вопросом, случайно или не случайно спросил?
Глеб отвел глаза, повернулся к боковой двери, оттуда вышли три
музыканта в белых рубашках, с черными бабочками, в темных брюках, черных
лакированных туфлях. Увидев Глеба, приветливо покивали ему.
- Бывшие коллеги, - усмехнулся Глеб, - Беня, Семен и Андрей. Хорошие
музыканты, но не судьба, - он показал на бутылку, - сам понимаешь. Клиенты
музыку заказывают, а это пятерка, а то и десятка, любит русский человек
покуражиться. Один вальс закажет, другой камаринскую, третий - лезгинку,
сам и спляшет, потом музыкантов угощают, как откажешься? "Ты что? Меня не
уважаешь?" Ну и пошло, и поехало. Уважаешь не уважаешь, и ползешь домой на
карачках. А вот и наша прима.
Из той же боковой двери вышла крупная женщина, крашеная блондинка в
длинном платье, улыбаясь, поднялась на эстраду. Ей захлопали. По-прежнему
улыбаясь, она поклонилась, послала в зал воздушный поцелуй.
- Был когда-то голос, был... К бутылке не прикладывается, но
понюхивает. Пока держится в ресторане, скоро в какой-нибудь хор перейдет.
Оркестр заиграл песню из "Веселых ребят"; "Легко на сердце от песни
веселой..." Саша ее уже знал, знал он теперь и другие современные песни.
Слушал по радио: "Песня такого-то из кинофильма такого-то". И просмотрел
все картины, которые вышли, пока он сидел в Мозгове, - и "Юность Максима",
и "Три товарища", и "Последний табор", и "Семеро смелых", и "Цирк", и
"Дети капитана Гранта", и "Искатели счастья", и новые: "Бесприданницу" и
"Возвращение Максима". И надо ж такое, - все неизвестные ему песни были из
кинофильмов. Теперь уж на этом не попадется.
Ресторан шумел, люди танцевали фокстрот и танго, плохо танцевали, но
оркестр играл без перерывов.
- А притащи-ка ты нам пару огурчиков малосольных, - сказал Глеб
официанту.
Тот принес.
- Ну, давай, - Глеб налил рюмки, - какой-то ты сегодня смурной.
- Я? Наоборот, мне кажется, ты чем-то озабочен, - возразил Саша.
Что-то тревожное, казалось ему, мелькнуло в глазах Глеба, и угощает не
случайно.
Первый раз за этот вечер Глеб наконец рассмеялся:
- Ладно, Сашка, не будем темнить. У меня к тебе предложение: Семен
Григорьевич, балетмейстер мой, сматывается на гастроли в глубинку,
куда-нибудь в Азию, просвещать аборигенов. Меня приглашает пианистом и
баянистом, нужен еще ассистент. Хочешь?
- Интересно, вот уж никогда не думал об этом.
- Подумай!
- Но ему нужна, скорее, ассистентка, чем ассистент.
- Ассистентка есть. Поедем официально, по командировке концертного
бюро, там у него знакомый, все будет, как положено, отчисления всякие,
проценты. И в паспорте отметка: поставлен на учет в концертно-эстрадном
бюро. Соображаешь, дорогуша?
Саша задумался. Мечтал уехать куда-нибудь паромщиком, перевозчиком, а
тут еще свободнее, еще вольнее. Но паромщик, перевозчик - это _работа_,
там бы он зарабатывал свой хлеб пусть невидным, но честным трудом, также
как зарабатывает его сейчас. А танцы - это халтура, жучки вроде Семена
Григорьевича стригут глупеньких овечек, загребают монету. Конечно, на
автобазе он _под колпаком_, но не ведут ли проверку кадров и среди
балерунов, тоже, наверное, сгоняют на всякие собрания и митинги. Конечно,
опасно в его положении задерживаться на одном месте, но ведь не трогают, и
если придется уехать из Калинина и устраиваться в новом городе, это будет
выглядеть естественно: работал шофером и поступает шофером. А наниматься
на автобазу как бывший ассистент преподавателя западных танцев? Смешно!
С сегодняшнего утра, подняв руку на митинге, он покорился судьбе.
Сопротивление бесполезно. Дадут ему работать - хорошо, опять посадят -
будет сидеть. И незачем петлять, как зайцу, все равно догонят и прижмут
мордой к земле.
А музыка играла, певица после популярных песен из
...Поділитися у соцмережах
