Жанр: Драма
Бог мелочей
...ь за мунду, словно за
юбочку, на манер английской молочницы из "Баллады о королевском бутерброде"1.
Рахель поклонилась (и сказала: "Поклон"). Потом они сцепились мизинцами и
потрясли руками с серьезным видом банкиров, заключающих сделку.
Амму подглядела, как в темной зелени деревьев с пятнами солнца Велютта поднял ее
дочь без малейшего усилия, словно она была надувным ребенком, едет данным из
воздуха. Когда он подкинул ее и вновь поймал, Амму увидела на лице Рахели высшее
наслаждение летучего детства.
Она подглядела, как мышцы на животе у Велютты напряглись под кожей и сделались
рельефными, как дольки на плитке шоколада. Она подивилась телесной перемене в
нем - тихому превращению плоскогрудого подросткового тела в тело мужчины.
Крепкое, хорошо очерченное. Тело пловца. Тело столяра и плотника. Блестящее, как
дорогое полированное дерево.
У него были выпуклые скулы и белозубая, внезапная улыбка.
Именно эта улыбка заставила Амму вспомнить его в мальчишеском возрасте. Как он
помогал Велья Папану считать кокосовые орехи. Как подавал ей маленькие подарки
собственного изготовления, держа их на раскрытой ладони, чтобы она могла брать
их, не касаясь его кожи. Лодочки, шкатулки, ветряные мельнички. Как называл ее
Аммукутти. Маленькая Амму. Хотя сам был гораздо меньше, чем она. Глядя на него
теперь, она поймала себя на мысли, что мужчина, которым он стал, имеет очень
мало общего с мальчиком, которым он был. Улыбка была чуть ли не единственным,
что он взял с собой из детства в зрелость.
Вдруг Амму захотелось, чтобы человек, которого Рахель заметила в толпе
демонстрантов, действительно оказался Велюттой. Чтобы это был его флаг и его
гневный кулак. Чтобы в нем под безукоризненной маской приветливости жил и дышал
гнев против самодовольного, упорядоченного мира, вызывавшего ее ярость.
Ей захотелось, чтобы это был он.
Она подивилась телесной непринужденности его общения с Рахелью. Подивилась тому,
что ее дочь, оказывается, обладала скрытым миром, из которого она была исключена
напрочь. Осязательным миром улыбок и смеха, в котором ей, матери, не было места.
Амму смутно почувствовала, что ее мысли приобрели нежно-лиловатый оттенок
зависти. Она не позволила себе задуматься о том, кому же она завидует. Мужчине
или девочке. Или, может быть, самому этому миру сцепленных пальцев и внезапных
улыбок.
Мужчина в тени каучуковых деревьев, на котором танцевали солнечные монетки,
повернул голову, не опуская ее дочь на землю, и встретился взглядом с Амму.
Столетия вместились в один неуловимый миг. История дала промашку, была поймана
врасплох. Сброшена, как старая змеиная кожа. Отметины, рубцы, шрамы от былых
войн и от времен, когда пятились назад, - все это упало с нею на землю. Осталась
некая аура, свечение, вполне доступное восприятию, столь же зримое, как вода в
реке или солнце в небе. Столь же ощутимое, как зной жаркого дня или подергивание
рыбы на тугой леске. До того очевидное, что никто его не заметил.
В этот миг Велютта повернул голову и увидел то, чего не видел раньше. То, что не
попадало в его поле зрения, ограниченное шорами истории.
Самое простое.
Например, то, что мать Рахели - женщина.
Что, когда она улыбается, на щеках у нее возникают упругие ямочки и
разглаживаются лишь много позже того, как улыбка уходит из глаз. Что ее
коричневые руки округлы, крепки и прекрасны. Что плечи ее светятся, а глаза
смотрят в какую-то даль. Что, даря ей подарки, ему больше не нужно держать их на
раскрытой ладони, чтобы она могла брать их, не касаясь его кожи. Лодочки и
шкатулки. Ветряные мельнички. И еще он увидел, что не всегда он должен быть
дарителем, а она получателем подарков. Что у нее тоже кое-что для него
припасено.
Знание вошло в него мягко и коротко, как лезвие ножа. Горячее и холодное разом.
Это длилось ровно один миг.
Амму увидела, что он увидел. И отвернулась. Он тоже. Демоны истории вновь пришли
по их душу. Чтобы облечь их в старую, покрытую шрамами кожу и отвести туда, где
им надлежит быть. Где властвуют Законы Любви, определяющие, кого следует любить.
И как. И насколько сильно.
Амму двинулась к веранде, где шел Спектакль. Она дрожала внутри.
Велютта посмотрел на Представителя М. Дрозофилу в его руках. Он поставил Рахель
на землю. Он тоже дрожал.
- Батюшки! - сказал он, глядя на ее нелепое пенистое платье. - Какой на ряд!
Замуж выходим?
Руки Рахели метнулись ему под мышки и принялись безжалостно его шекотать.
Иккили, иккили, иккили! Защекочу!
А я тебя вчера видела.
Где? - Велютта сделал удивленный голос.
Врун, - сказала Рахель. - Врун и притворщик. Видела, видела я тебя. Ты был
коммунист, у тебя рубашка была и флаг. Ты посмотрел на меня и отвернулся.
- Айо каштам, - сказал Велютта. - Разве я мог бы так? Ну скажи мне, разве
Велютта мог бы так? Это, наверно, был мой Потерявшийся Брат-Близнец.
Что еще за Брат-Близнец?
Урумбан-дурачок... Который в Кочине живет.
Какой такой Урумбан? - Потом она увидела искорку. - Врун! Никакого у тебя нет
близнеца! Не Урумбан это был! Это был ты!
Велютта засмеялся. У него был заразительный смех, которому он отдавался весь.
Это не я был,.- сказал он. - Я лежал больной в постели.
А сам улыбаешься! - сказала Рахель. - Значит, это был ты. Улыбка озна чает: "Это
был я".
По-английски только, - возразил Велютта. - А на малаялам она означает: "Это был
не я". Так меня в школе учили.
Секунду-другую Рахель это переваривала. Потом опять принялась за щекотку.
Иккили, иккили, иккили!
Все еще смеясь, Велютта стал вглядываться в Спектакль, чтобы увидеть Софи.
Где же наша Софи-моль? Хочется посмотреть. Вы ее привезли, не забыли?
Не смотри туда, - настойчиво сказала Рахель.
Она влезла на цементный парапет, отделявший каучуковые деревья от подъездной
дорожки, и закрыла глаза Велютты ладонями.
Почему? - спросил Велютта.
Потому, - сказала Рахель. - Не хочу, чтобы ты смотрел.
А где Эста-мон? - спросил Велютта, которого оседлал Представитель (скрывающийся
под личиной Мушки Дрозофилы, скрывающейся под личиной Феи Аэро порта), обхватив
ногами его талию и залепив ему глаза потными ладошками. - Что- то я его не
видел.
А мы его в Кочине продали, - беззаботно сказала Рахель. - Обменяли на пакет
риса. И фонарик.
Жесткие кружевные цветы немнущегося платья впечатались в спину Велютты.
Кружевные цветы с листом удачи на черной спине.
Когда Рахель стала всматриваться в Спектакль, ища Эсту, она увидела, что его
нет.
А там, в Спектакле, появилась Кочу Мария - низенькая позади высокого торта.
- Вот он торт, - сказала она Маммачи чуть громковато.
Кочу Мария всегда обращалась к Маммачи чуть громковато, потому что, по ее
мнению, кто плохо видит, у того и с другими органами чувств не все ладно.
- Кандо, Кочу Мария? - спросила Маммачи. - Видишь ты нашу Софи-моль?
- Канду, кочамма, - сказала Кочу Мария громко-громко. - Вижу.
Она улыбнулась Софи широко-широко. Она была одного с ней роста. Ниже, чем должна
быть сирийская христианка, несмотря на все усилия.
Личико беленькое, в маму, - сказала Кочу Мария.
У нее нос Паппачи, - настаивала Маммачи.
Насчет этого не скажу, но красотулечка она хоть куда, - прокричала Кочу Мария. -
Сундарикутти. Ангелочек.
У ангелочков беленькие личики цвета пляжного песка, и одеваются они в брючки
клеш.
У чертенят коричневые рожицы грязного цвета, одеваются они Феями Аэропорта, а на
лбу у них видны выпуклости, которые могут превратиться в рога. На макушке
фонтанчики, стянутые "токийской любовью". Они имеют скверную привычку читать
задом наперед.
А в глазах у них, если вглядеться, можно увидеть лик сатаны.
Кочу Мария взяла обе руки Софи в свои кверху ладонями, поднесла их к лицу и
сделала глубокий вдох.
Что это она? - спросила Софи, чьи нежные лондонские ладошки утонули в мозолистых
айеменемских лапах. - Кто она такая и зачем она нюхает мои руки?
Она кухарка, - объяснил Чакко. - Это она так тебя целует.
Целует? - переспросила Софи недоверчиво, но с интересом.
Изумительно! - сказала Маргарет-кочамма. - Она принюхивается к тебе. А между
мужчинами и женщинами такое тоже бывает?
Она покраснела, потому что вовсе не хотела произнести двусмысленность. Смущенная
дыра в мироздании, имеющая форму учительницы.
- Сплошь и рядом! - сказала Амму, и прозвучало это не иронической ре маркой
вполголоса, как она хотела, а несколько громче. - Как, по-вашему, мы делаем
детей?
Чакко не стал давать ей шлепка.
И она ему поэтому тоже.
Но Ожидающий Воздух сделался Злым.
- Тебе следует извиниться перед моей женой, Амму, - сказал Чакко с
покровительственным, собственническим видом (рассчитывая, что Маргарет-кочамма
не возразит: "Бывшей женой, Чакко!" - и не станет махать на него розой).
- Нет-нет-нет! - сказала Маргарет-кочамма. - Это я виновата! Я не хотела, чтобы
так прозвучало... я просто хотела сказать... что нам немножко в диковинку...
Это был совершенно законный вопрос, - сказал Чакко. - И я считаю, что Амму
должна попросить прощения.
Предлагаешь изображать дерьмовое занюханное племя, которое только что
сподобилось быть открытым? - спросила Амму.
Боже мой! - воскликнула Маргарет-кочамма.
В злой тишине Спектакля (на глазах у Синей Армии в зеленом зное) Амму вернулась
к "плимуту", вынула свой чемодан, громко хлопнула дверцей и прошла к себе в
комнату, сияя плечами. Заставив всех удивляться, где это она набралась такого
нахальства.
Сказать по правде, удивляться было чему.
Ведь Амму не так была воспитана, и книг таких не читала, и с людьми такими не
водилась, чтобы набраться этого извне.
Из такого она была теста, вот и все.
Девочкой она очень быстро потеряла интерес к историям о Папе Медведе и Маме
Медведице, которые ей давали читать. В ее версии Папа Медведь бил Маму Медведицу
латунной вазой. Мама Медведица терпела побои с немой покорностью.
Подрастая, Амму смотрела, как ее отец плетет свою отвратительную сеть. С гостями
он был само обаяние, сама светскость, а если они были европейцами, его манеры
становились почти заискивающими - именно почти. Он жертвовал деньги сиротским
приютам и лепрозориям. Он шлифовал свой показной облик утонченного, щедрого,
добродетельного мужчины. Но наедине с женой и детьми он превращался в грубое
чудовище, полное гнусных подозрений и зловредной хитрости. Он бил их и унижал, а
потом им приходилось выслушивать хвалебно-завистливые речи знакомых и
родственников о том, какой замечательный им достался муж и отец.
Холодными зимними вечерами в Дели Амму, бывало, пряталась в окружавшей дом живой
изгороди (не дай Бог увидят люди из Хороших Семей), потому что Паппачи пришел с
работы не в духе, поколотил их с Маммачи и выставил обеих из дома.
В один такой вечер девятилетняя Амму, сидя с матерью в кустах, видела в
освещенных окнах опрятную фигуру отца, переходящего из комнаты в комнату. Не
удовлетворенный избиением жены и дочери (Чакко учился в школе-интернате), он
рвал занавески, пинал ногами мебель, разнес вдребезги настольную лампу. Через
час после того, как свет везде погас, маленькая Амму, несмотря на просьбы
испуганной Маммачи, проникла в дом через вентиляционный люк, чтобы спасти свои
новые резиновые сапожки, которых ей было жальче всего. Положив их в бумажный
пакет, она прокралась с ними обратно в гостиную, и тут свет внезапно зажегся.
Паппачи все это время сидел в своем кресле-качалке красного дерева и бесшумно
раскачивался в темноте. Поймав ее, он не стал ничего говорить. Он выпорол ее
хлыстом с рукояткой из слоновой кости (тем самым, что покоился у него на коленях
на фотографии в его кабинете). Амму не плакала. Кончив порку, он велел ей
принести из швейного ящика Маммачи фестонные ножницы. На глазах у Амму
Королевский Энтомолог изрезал материнскими фестонными ножницами ее новые
резиновые сапожки. Черная резина ложилась на пол узкими полосками. Ножницы
деловито щелкали по-ножничному. Амму не обращала внимания на искаженное испугом
лицо матери, появившееся в окне. Чтобы располосовать до конца ее любимые
сапожки, отцу понадобилось десять минут. После того как последний завиток резины
оказался на полу, Паппачи смотрел на Амму холодными, пустыми глазами и
раскачивался, раскачивался, раскачивался. Окруженный хаосом перекрученных
резиновых змей.
Став еще старше, Амму научилась жить бок о бок с этой холодной, расчетливой
жестокостью. В ней развилось надменное ощущение несправедливости и безоглядное
упрямство, какими Маленькое Существо приучается отвечать на многолетние обиды со
стороны Большого Существа. Она не считала нужным делать что-либо во избежание
ссор и столкновений. Создавалось впечатление, что она их ищет - может быть, даже
получает от них удовольствие.
- Ушла? - спросила Маммачи обступившую ее тишину.
Ушла, - громко сказала Кочу Мария.
А у вас в Индии можно говорить "дерьмовое"? - спросила Софи-моль.
Кто так сказал? - спросил Чакко.
Она сказала, - ответила Софи-моль. - Тетя Амму. Она сказала: "дерьмо- вое
занюханное племя".
Разрежь торт и раздай всем по куску, - сказала Маммачи.
А у нас в Англии нельзя, - сказала Софи-моль, обращаясь к Чакко.
Что нельзя? - спросил Чакко.
- Говорить слово на букву "д", - сказала Софи-моль. -Маммачи слепо вперилась в
сияющий день.
Все здесь? - спросила она.
- Уувер, кочамма, - отозвалась из зеленого зноя Синяя Армия. - Мы все здесь.
Вне Спектакля Рахель сказала Велютте:
А мы-то не здесь, правда? Мы не Участвуем.
Истинная Правда, - сказал Велютта. - Мы не Участвуем. Но вот что я хочу знать:
где наш Эстапаппичачен Куттаппен Питер-мон?
И от этих слов родился восторженный, задыхающийся танец, танец Румпельштильцхена
умпельштильцхен - гном из немецких народных сказок.
среди каучуковых деревьев:
О Эстапаппичачен Куттаппен Питер-мон! Куда исчез, куда делся он?
Потом Румпельштильцхен уступил место Багряному Цветку :
Ищут его на земле и в воде, Французики ищут его везде. Где он скрылся, куда он
залег, Наш Эстаппен - Багряный Цветок?
Кочу Мария вырезала из торта пробный кусок и дала Маммачи.
- Всем по такому, - распорядилась Маммачи, легонько ощупав кусок паль цами в
рубиновых кольцах, чтобы проверить, не слишком ли он велик.
Кочу Мария напилила торт дальше с великой возней и мазней, громко дыша ртом,
словно резала жареного барашка. Куски она выкладывала на большой серебряный
поднос. Маммачи заиграла на скрипке добропожаловательную мелодию. Приторную,
шоколадную мелодию. Липко-сладкую, тягуче-коричневую. Шоколадные волны, лижущие
шоколадный берег.
Посреди мелодии Чакко возвысил голос над шоколадными звуками.
- Мама! - сказал он (Читающим Вслух голосом). - Мама! Достаточно! Больше не
надо!
Маммачи прекратила игру и повернула голову в сторону Чакко, держа в руке
застывший смычок.
Достаточно? Ты считаешь, достаточно, Чакко?
Более чем достаточно, - сказал Чакко.
Достаточно так достаточно, - пробормотала Маммачи сама себе. - Я, по жалуй,
закончу. - Как будто это вдруг пришло в голову ей самой.
Она убрала инструмент в черный футляр, имеющий форму скрипки. Он закрылся, как
чемодан. Замкнув в себе музыку.
Щелк. И щелк.
Маммачи опустила на место свои темные очки. Вновь плотно задернула шторы от
светлого дня.
Амму вышла из дома и позвала Рахель.
- Рахель! У тебя мертвый час! Ешь быстрее свой торт и приходи! Сердце Рахели
упало. Она ненавидела Мертвый Час.
Амму вернулась в дом.
Велютта спустил Рахель на землю, и теперь она потерянно стояла у подъездной
дорожки, на границе Спектакля, а на горизонте разрастался противный Мертвый Час.
И перестань фамильярничать с этим человеком! - сказала Рахели Крошка- кочамма.
Фамильярничать? - переспросила Маммачи. - Это о ком, Чакко? Кто фа мильярничает?
Рахель, - сказала Крошка-кочамма.
Кому она фамильярничает?
Не кому, а с кем, - поправил мать Чакко.
Хорошо, с кем она фамильярничает? - спросила Маммачи.
С твоим любимчиком Велюттой, с кем же еще, - сказала Крошка-кочам ма, а потом,
обращаясь к Чакко: - Спроси-ка его, где он вчера был. Хватит ходить вокруг да
около.
Не сейчас, - сказал Чакко.
Что это значит - фамильярничает? - спросила Софи-моль свою мать, но та не
ответила.
- Велютта? Он здесь? Велютта, ты здесь? - обратилась Маммачи к Дневному
Пространству.
Уувер, кочамма. - Он выступил из тени деревьев и вошел внутрь Спектакля.
Ты выяснил, в чем дело? - спросила Маммачи.
Прокладка нижнего клапана, - ответил Велютта. - Я заменил. Теперь все в
исправности.
Тогда запускай, - сказала Маммачи. - Бак совсем опустел.
Этот человек нас погубит, - сказала Крошка-кочамма. Не потому, что была
ясновидящей и ее вдруг посетило пророческое видение. Нет, просто из неприязни к
нему. Все пропустили ее предсказание мимо ушей.
Попомните мои слова, - сказала она с горечью.
- Видала какая? - сказала Кочу Мария, подойдя к Рахели с тортом на подно се. Это
она про Софи-моль. - Будет взрослая, она будет наша кочамма, она нам жалованье
повысит и всем подарит нейлоновые сари для Онама [[37 - Онам - праздник сбора
урожая.]].
Кочу Мария коллекционировала сари, хотя никогда их не надевала и, скорее всего,
не собиралась.
- Ну и что? - сказала Рахель. - Меня уже тут не будет, я в Африку уеду.
- В Африку? - фыркнула Кочу Мария. - В Африке сплошь комары и черно мазые уроды.
- Это ты уродина, - сказала Рахель и добавила (по-английски): - Глупая
коротышка!
- Что ты сказала? - с угрозой спросила Кочу Мария. - А молчи, не говори. Я и так
знаю. Я слышала. Все скажу Маммачи. Погоди у меня!
Рахель повернулась и пошла к старому колодцу, где, если поискать, всегда можно
было найти муравьев для расправы. Красные муравьи, когда она их давила, портили
воздух, как люди. Кочу Мария двинулась за ней с тортом на подносе.
Рахель сказала, что не хочет этого дурацкого торта.
- Кушумби, - сказала Кочу Мария. - Завистница. Такие прямо в ад попадают.
- Это кто завистница?
- А не знаю. Сама себе ответь, - сказала Кочу Мария: оборчатый фартук, ядовитое
сердце.
Рахель надела свои солнечные очочки и посмотрела сквозь них на Спектакль. Все
окрасилось в Злой цвет. Софи-моль, стоявшая между Маргарет-кочаммой и Чакко,
выглядела так, словно напрашивалась на шлепок. Рахель обнаружила целую вереницу
жирных муравьев. Они направлялись в церковь. Все до одного в красном. Их
следовало убить прежде, чем они туда доберутся. Раздавить и размазать камнем.
Вонючим муравьям в церковь хода нет.
Расставаясь с жизнью, муравьи слабо похрустывали. Словно эльф кушал поджаренный
хлеб или сухое печенье.
Муравьиная Церковь будет стоять пустая, и Муравьиный Епископ напрасно будет
ждать в смешном своем Муравьино-Епископском облачении, махая серебряным кадилом.
Никто к нему не придет.
Прождав достаточно долго по Муравьиным часам, он смешно нахмурит свой МуравьиноЕпископский
лоб и печально покачает головой. Он поглядит на яркие Муравьиные
витражи, а когда кончит на них глядеть, запрет церковь огромным ключом, и там
станет темно. Потом пойдет домой к жене, и у них будет Муравьиный Мертвый Час.
Софи-моль в шляпке и брючках клеш. Любимая с самого Начала, пошла наружу из
Спектакля посмотреть, что Рахель делает позади колодца. Но Спектакль пошел
вместе с ней. Она двигалась - он двигался. Она стояла - он стоял. За ней
следовали умиленные улыбки. Кочу Мария убрала поднос с наклонного пути своей
обожающей улыбки, когда Софи присела на корточки, ступив в приколодезную слякоть
(желтые раструбы ее брючек стали при этом мокрыми и грязными).
Софи-моль обследовала вонючее побоище с врачебной отрешенностью. По каменной
кладке была размазана красная плоть, две-три ножки еще слабо шевелились.
Кочу Мария смотрела крошками торта.
Умиленные Улыбки смотрели Умиленно.
Двоюродные Сестрички Вместе Играются.
Милые такие.
Одна пляжно-песчаная.
Другая коричневая.
Одна Любимая.
Другая Любимая Чуть Меньше.
- Давай одного в живых оставим, чтобы ему было одиноко, - предложила Софи-моль.
Рахель проигнорировала ее предложение и убила всех. Потом - в своем пенистом
Платье Для Аэропорта, панталончиках в тон (уже, правда, не абсолютно новеньких)
и солнечных очочках не в тон - повернулась и убежала. Исчезла в зеленом зное.
Умиленные Улыбки не выпустили Софи-моль из своего прожекторного пятна, решив,
видимо, что милые двоюродные сестрички играют в прятки, как часто делают милые
двоюродные сестрички.
Глава 9.
Госпожа Пиллей, госпожа Ипен, госпожа Раджагопалан
От древесной листвы вечер настоялся, как чай. Длинные гребенки пальмовых листьев
темнели, понуро клонясь, на фоне муссонного неба. Оранжевое солнце скользило
сквозь их неровные, бессильно цепляющие зубья.
Эскадрилья летучих мышей стремительно прочертила сумерки.
В заброшенном декоративном саду Рахель под взглядами ленивых гномиков и
неприкаянного херувима присела на корточки у заросшего пруда и смотрела, как
жабы прыгают с одного тинистого камня на другой. Прекрасно-Безобразные Жабы.
Склизкие. Бородавчатые. Горластые.
В них томятся несчастные нецелованные принцы. Пожива для змей, затаившихся в
длинной июньской траве. Шуршание. Бросок. И некому больше прыгать с одного
тинистого камня на другой. И некому больше ждать заветного поцелуя.
С того дня, как она приехала, это был первый вечер без дождя.
В Вашингтоне, думала Рахель, я бы ехала сейчас на работу. Автобус. Уличные огни.
Автомобильные выхлопы. Беглые пятна людского дыхания на пуленепробиваемом стекле
моей кабинки. Звон монет, толкаемых ко мне на металлическом подносике. Денежный
запах от моих пальцев. Пунктуальный пьяница с трезвыми глазами, появляющийся
ровно в десять вечера: "Эй, ты! Чернявочка! Как насчет отсосать?"
У нее было семьсот долларов денег. И золотой змеиноголовый браслет. Но Крошкакочамма
уже поинтересовалась, какие у нее планы. Сколько она еще пробудет, что
собирается делать с Эстой.
Планов у нее не было никаких.
Ровно никаких.
И никакого Места Под Солнцем.
Она оглянулась на большую, темную, двускатную дыру в мироздании, имеющую форму
дома, и вообразила, что живет в серебристой тарелке, которую установила на крыше
Крошка-кочамма. На вид в тарелке должно было хватить места, чтобы устроить там
жилье. Несомненно, она была больше, чем многие людские обиталища. Больше, к
примеру, чем каморка Кочу Марии.
Если они с Эстой улягутся там спать, свернувшись вместе калачиками, как два
зародыша в неглубокой стальной матке, что будут делать Верзила Хоган и Вам Вам
Бигелоу? Куда они подадутся, если тарелка будет занята? Скользнут ли через трубу
в дом, на экран телевизора и в жизнь Крошки-кочаммы? Вылезут ли из старой печи с
возгласом "Йеэээ!", во всей красе своих мышц и полосатых костюмов? А Тощие Люди
- беженцы и жертвы голода - протиснутся ли они сквозь щели под дверьми?
Просочится ли Геноцид между черепицами крыши?
Небо кишело телевидением. Надень специальные очки - и увидишь, как все это,
кружась, опускается с неба среди летучих мышей и перелетных птиц: блондинки,
войны, голод, деликатесы, государственные перевороты, фиксированные лаком
прически. Новые образцы нагрудных украшений. Как все это, скользя, снижается над
Айеменемом парашютным десантом. Образуя в небе подвижные фигуры. Колеса.
Ветряные мельницы. Раскрывающиеся и закрывающиеся цветы.
Йеэээ!
Рахель опять стала смотреть на жаб.
Толстые. Желтые. С одного тинистого камня на другой. Она мягко тронула одну
рукой. Та подняла веки. Со смешным самоуверенным видом.
Мигательная перепонка, вдруг вспомнила Рахель. Они с Эстой целый день однажды
это твердили. Она, Эста и Софи-моль.
Перепонка
ерепонка
репонка
епонка
понка
онка
нка
ка
а
В тот день они были, все трое, одеты в сари (старые, разорванные напополам), и
Эста был главным костюмером-гримером. Он сделал для Софи-моль складочки веером.
Расправил как положено паллу - конец сари, перекидывающийся через плечо, -
сначала Рахели, потом себе. У каждого был прилеплен бинди - налобный кружок.
Стараясь смыть взятую у Амму без спроса краску для век, они только размазали ее
вокруг глаз и в целом выглядели как три енотика, пытающихся выдать себя за
индусских дам. Это было примерно через неделю после приезда Софи-моль. И
примерно за неделю до ее смерти. Пока что она последовательно вела свою линию
под неусыпным наблюдением близнецов и опрокинула все их ожидания.
Она:
а) сообщила Чакко, что, хотя он ее Биологический Отец, она любит его меньше, чем
Джо (что оставляло его свободным для роли подставного отца некой пары жаждущих
его внимания двуяйцевых персон, хоть он к этой роли и не стремился);
б) отвергла предложение Маммачи о том, чтобы ей заменить Эсту и Рахель на обоих
привилегированных постах и стать заплетательницей ночной косички Мам мачи и
счетчицей ее родинок;
в) самое важное: проницательно уловила преобладающее настроение и не про сто
отвергла, а отвергла решительно и крайне грубо все заигрывания Крошки-ко чаммы и
все ее мелкие соблазнения.
Мало того - ей, как выяснилось, не были чужды человеческие слабости. Вернувшись
однажды домой после тайной вылазки на берег реки (куда они Софи-моль не взяли),
они обнаружили ее горько плачущей на самом верху Травяного Завитка в саду
Крошки-кочаммы - ей, как она сама призналась, "было одиноко". На следующий день
Эста и Рахель взяли ее с собой к Велютте.
Они пошли к нему, одетые в сари, неуклюже ковыляя по красной глине и высокой
траве (Перепонка ерепонка понка онка нка ка а) и, придя, представились госпожой
Пиллей, госпожой Ипен и госпожой Раджагопалан. Велютта представился сам и
представил своего парализованного брата Куттаппена (который, правда, крепко
спал). Он приветствовал их со всем возможным почтением. Он называл каждую из них
кочаммой и угощал свежим кокосовым молоком. Он поговорил с ними о погоде. О
реке. О том, что, по его мнению, кокосовые пальмы год от года становятся все
более низкорослыми. Как и айеменемские дамы. Он представил их своей сердитой
курице. Он показал им свой столярный инструмент и вырезал им из дерева три
маленькие ложки.
Только теперь - много лет спустя - Рахель задним умом взрослого человека
распознала изящество этого жес
...Закладка в соц.сетях
