Жанр: Драма
Бог мелочей
...у с фотографиями что-то наконец стало ясно. Он энергично закивал.
Теперь дальше: Пуньяна Кунджу сын? Бенаан Джон Айп? Который в Дели жил? -
продолжал товарищ Пиллей.
Уувер, уувер, уувер, - сказал сосед.
Дочка дочки его - вот. В Амайрике сейчас.
Сосед кивал и кивал, разобравшись в родословной Рахели.
- Уувер, уувер, уувер. В Амайрике, да? Скажите пожалуйста. - Его голос выражал
не сомнение, а чистое восхищение.
Ему смутно вспоминался какой-то скандал. Подробности он забыл, но вроде бы там
был секс и была чья-то смерть. Об этом писали в газетах. После короткой паузы и
еще одной серии мелких кивков сосед вернул товарищу Пиллею пакетик с
фотографиями.
- Ну, бывай, товарищ, мне пора-пора. Ему надо было успеть на автобус.
Да-а! - Еще шире стала улыбка товарища Пиллея, когда он смог, не отвле каясь,
направить на Рахель прожектор своего внимания. Десны у него были необы чайно
розовые - награда за пожизненное бескомпромиссное вегетарианство. Он был из тех
мужчин, которых трудно представить себе мальчиками. Тем более мла денцами. Он
выглядел так, словно родился человеком среднего возраста. С залы синами.
А супруг? - поинтересовался он.
Не приехал.
Фото не привезли? -Нет.
А звать как?
Ларри. Лоуренс.
- Уувер. Лоуренс. - Товарищ Пиллей кивнул, словно он очень одобрял это имя.
Словно, будь у него возможность, он сам бы его взял.
Потомство имеется?
Нет, - сказала Рахель.
Решили обождать? Или уже в проекте?
Нет.
Уж одного-то обязательно. Мальчика девочку. Все равно, - сказал това рищ
Пиллей. - Двое - это сложней, конечно.
Мы развелись и вместе не живем, - сказала Рахель, надеясь шокировать его, чтобы
он замолчал.
Не живете? - Его голос взмыл до такого писклявого регистра, что лопнул на
вопросительном знаке. Прозвучало так, будто развод равнозначен смерти.
Это чрезвычайно прискорбно, - сказал он, когда голос к нему вернулся. Почему-то
его потянуло на не свойственный ему книжный язык. - Чрез-чрезвычайно.
Товарищу Пиллею пришла в голову мысль, что это поколение, наверно,
расплачивается за буржуазное загнивание отцов и дедов.
Один спятил. Другая не живет. И, похоже, бесплодная.
Так, может быть, вот она, подлинная революция? Христианская буржуазия своим
ходом начала саморазрушаться.
Товарищ Пиллей понизил голос, как будто не хотел, чтобы их подслушали, хотя
поблизости никого не было.
А мон? - спросил он заговорщическим шепотом. - Он-то как?
Нормально, - сказала Рахель. - Очень хорошо.
Куда уж лучше. Плоский весь, медового цвета. Стирает свою одежду крошащимся
мылом.
- Айо паавам, - прошептал товарищ Пиллей, и его соски потупили взор, выражая
притворное сочувствие. - Вот бедняга.
Рахель не понимала, чего он добивается, расспрашивая ее с такой дотошностью и
совершенно игнорируя ее ответы. Правды от нее он не ждет, это ясно, но почему он
даже притвориться не считает нужным?
- А Ленин в Дели теперь, - сменил тему товарищ Пиллей, не в силах больше
сдерживаться. - Работает с иностранными посольствами. Вот!
Он протянул Рахели целлофановый пакетик. Фотографии большей частью изображали
Ленина и его семейство. Его жену, его ребенка, его новый мотороллер "баджадж".
На одном снимке Ленину пожимал руку очень розовощекий, очень хорошо одетый
господин.
- Германский первый секретарь, - сказал товарищ Пиллей.
У Ленина и его жены на фотографиях был довольный вид. Вполне верилось, что у них
в гостиной стоит новый холодильник и они уплатили первый взнос за муниципальную
квартиру.
Рахель помнила эпизод, благодаря которому Ленин стал для них с Эстой Реальным
Лицом и они перестали думать о нем просто как о складке на сари его матери. Им с
Эстой было пять лет, Ленину, наверно, три или четыре. Они повстречались с ним в
клинике доктора Вергиза Вергиза, ведущего коттаямского Педиатра и Ощупывателя
Мам. Рахель была там с Амму и Эстой, который настоял, чтобы его взяли тоже.
Ленин был со своей матерью Кальяни. Рахель и Ленин жаловались на одно и то же -
на Посторонний Предмет в Носу. Теперь это казалось ей необычайным совпадением,
но тогда почему-то нет. Странным образом политика сказалась даже на выборе
предметов, которые дети решили запихнуть себе в носы. Она - внучка Королевского
Энтомолога, он - сын партийного работника от сохи. Поэтому ей - стеклянная
бусина, ему - зеленая горошина.
Приемная была полна народу.
Из-за врачебной занавески доносились тихие зловещие голоса, прерываемые воем
несчастных детей. Доносилось звяканье стекла о металл, шепоток и бульканье
кипящей воды. Один мальчик теребил висящую на стене деревянную табличку "Доктор
(не) принимает", поворачивая ее так и сяк. Младенец, у которого был жар, икал у
материнской груди. Медленный потолочный вентилятор резал душный, насыщенный
испугом воздух бесконечной спиралью, которая спускалась к полу, неторопливо
завиваясь, словно кожура одной нескончаемой картофелины.
Журналов не читал никто.
В проеме двери, которая вела прямо на улицу, колыхалась куцая занавеска, за
которой стоял неумолчный шарк-шарк бестелесных ног в туфлях и сандалиях. Шумный,
беспечный мир Тех, У Кого В Носу Ничего Нет.
Амму и Кальяни обменялись детьми. Их заставили задрать носы, запрокинуть головы
и повернуться к свету на случай, если чужая мать вдруг увидит то, что упустила
своя. Из этого ничего не вышло, и Ленин, расцветкой одежды похожий на такси
(желтая рубашка черные эластичные шорты), вновь обрел материнский нейлоновый
подол и свою пачку жвачек. Он сидел на цветочках ее сари и с этой неуязвимой
позиции силы бесстрастно смотрел на происходящее. Он до отказа засунул
казательный палец в незанятую ноздрю и шумно дышал ртом. У него был аккуратный
косой пробор. Волосы его лоснились от аюрведического масла. Жвачку ему разрешено
было держать до встречи с врачом и жевать после. В мире все было нормально.
Наверно, он был слишком мал, чтобы сообразить, что Атмосфера В Приемной плюс
Крики Из-за Занавески призваны усиливать Здоровый Страх перед доктором В. В.
Крыса, у которой на плечах дыбилась шерсть, деловито курсировала между кабинетом
врача и нижним отделением стоявшего в приемной шкафа.
Медсестра входила в кабинет и выходила оттуда, отодвигая потрепанную занавеску.
Она орудовала странными предметами. Крохотной пробиркой. Стеклянным
прямоугольничком с размазанной по нему кровью. Склянкой с яркой, подсвеченной
сзади мочой. Подносом из нержавейки с прокипяченными иглами. Волосы у нее на
ногах были прижаты к коже полупрозрачными белыми чулками и напоминали витую
проволоку. Каблуки ее обшарпанных белых туфель были стоптаны с внутренней
стороны, из-за чего ее ноги заваливались навстречу друг дружке. Блестящие черные
шпильки, похожие на распрямленных змеек, прижимали к ее маслянистой голове
крахмальный медсестринский колпак.
Можно было подумать, что ее очки снабжены фильтрами против крыс. Она не замечала
крысу со вздыбленной на плечах шерстью, даже если та пробегала совсем близко от
ее ног. Она выкликала имена низким голосом, похожим на мужской: "А. Нинан... С.
Кусумалата... Б. В. Рошини... Н. Амбади". Ей нипочем был тревожный, завивающийся
спиралью воздух.
Глаза Эсты были не глаза, а испуганные блюдца. Его гипнотизировала табличка
"Доктор (не) принимает".
Рахель захлестнула волна паники.
- Амму, давай еще раз попробуем.
Одной рукой Амму поддерживала под затылок запрокинутую голову Рахели. Обернутым
в платок большим пальцем другой руки она зажимала пустую ноздрю. Вся приемная
смотрела на Рахель. Настал решающий миг в ее жизни. На лице у Эсты была великая
готовность сморкаться вместе с ней. Он наморщил лоб и вобрал в себя как можно
больше воздуху.
Рахель призвала на помощь все свои силы. Миленький Господи, молю тебя, пусть она
выйдет. Из пальцев ног, из глубин сердца она погнала воздух в материнский
платок.
И в сгустке слизи и облегчения она выскочила. Маленькая розовато-лиловая бусина
в блестящей полужидкой оправе. Горделивая, как жемчужина в устричной мякоти.
Собравшиеся вокруг дети восхищенно смотрели на нее. А вот мальчик, который играл
с табличкой, исполнился презрения.
Подумаешь, я бы это запросто! - заявил он.
Только попробуй, я тебя так взгрею, - сказала его мать.
Мисс Рахель! - выкрикнула медсестра и оглядела приемную.
Она вышла! - сказала ей Амму. - Вышла у нее. - Она подняла повыше свой смятый
платок.
Медсестра не поняла, что она говорит.
Все в порядке. Мы уходим, - сказала Амму. - Вышла бусина у нее.
Следующий, - сказала медсестра и прикрыла глаза под крысиными филь трами.
("Бывает", - подумала она.) - С. В. С. Куруп!
Презрительно глядевший мальчик поднял вой, когда мать повела его в кабинет
врача.
Рахель и Эста покинули клинику триумфаторами. Маленький Ленин остался
дожидаться, пока доктор Вергиз Вергиз прозондирует его ноздрю своими холодными
тальными инструментами и прозондирует его мать иными, более мягкими орудиями.
Тогда - не то, что теперь. Теперь у него дом и мотороллер "баджадж". Жена и
потомство. ахель вернула товарищу Пиллею пакетик с фотографиями и двинулась было
дальше.
- Еще только одну минуточку, - сказал товарищ Пиллей. Он навязывался ей из-за
забора, как эксгибиционист. Завлекающий людей своими сосками и заставляющий их
рассматривать фотографии сына. Перелистав пачку карточек (своего рода краткую
фотолениниану), он протянул ей последнюю. - Оркуннундо?
Старый черно-белый снимок. Чакко сделал его фотоаппаратом "роллифлекс", который
Маргарет-кочамма привезла ему в подарок на то Рождество. На фотографии были все
четверо. Ленин, Эста, Софи-моль и она сама стояли на передней веранде
Айеменемского Дома. Позади них с потолка гроздьями свисали рождественские
украшения Крошки-кочаммы. К лампочке была привязана картонная звезда. Ленин,
Рахель и Эста напоминали испуганных зверьков, застигнутых на дороге светом
автомобильных фар. Коленки сведены вместе, руки вытянуты по швам, на лицах
застывшие улыбки, туловища повернуты к фотоаппарату. Как будто стоять
вполоборота - уже грех.
Только Софи-моль с небрежной дерзостью представительницы Первого Мира выставила
себя перед фотоаппаратом биологического отца во всем блеске. Веки она вывернула
наизнанку, из-за чего ее глаза стали похожи на сосудисто-розовые лепестки плоти
(серые на черно-белом снимке). Изо рта у нее торчали большие накладные зубы,
вырезанные из желтой корки сладкого лимона. На кончик языка, просунутого сквозь
зубной капкан, был надет серебряный наперсток Маммачи (она умыкнула его в первый
же день и клятвенно пообещала, что все каникулы будет пить только из наперстка).
В обеих руках она держала горящие свечи. Одна брючина ее хлопчатобумажных брючек
клеш была закатана, и на голой костлявой коленке красовалась нарисованная
рожица. За несколько минут до того, как был сделан снимок, она терпеливо
втолковывала Эсте и Рахели (отметая все свидетельства о противоположном:
фотографии, воспоминания), что, по всей вероятности, они ублюдки, и объясняла,
что именно означает это слово. За этим следовало подробное, хоть и не вполне
точное описание полового акта: "Вот как они делают. Ложатся..."
Это было за несколько дней до ее смерти.
Софи-моль.
Которая из наперстка пила.
Которая в гробу крутилась.
Она прилетела рейсом Бомбей - Кочин. В шляпке и брючках клеш, Любимая с самого
Начала.
Глава 6.
Кочинские кенгуру
В аэропорту Кочина на Рахели были новенькие, по-магазинному свежие панталончики
в горошек. Репетиции были позади. Настал День Спектакля. Кульминация недели,
прошедшей под девизом: Что Подумает Софи-моль?
Утром в гостинице "Морская королева" Амму, которой всю ночь снились дельфины и
синяя глубина, помогла Рахели надеть пенистое Платье Для Аэропорта. Это был один
из обескураживающих сбоев вкуса, какие иногда случались у Амму: жесткое облако
желтых немнущихся кружев с крохотными серебряными блестками и бантами на плечах.
Оборчатый низ был для пышности подшит клеенкой. Рахель не была уверена в том,
что платье хорошо подходит к ее солнечным очкам.
Амму, нагнувшись, держала перед ней новенькие панталончики в тон платью. Рахель,
положив руки на плечи Амму, влезла в них (левая ножка, правая ножка) и
поцеловала Амму в обе ямочки (левая щечка, правая щечка). Резинка легонько
щелкнула ее по животу.
- Спасибо тебе, Амму, - сказала Рахель.
- За что спасибо? - спросила Амму.
- За новое платье и панталончики, - сказала Рахель. Амму улыбнулась.
- Носи на здоровье, доченька. - сказала она, но печальным голосом. Носи на
здоровье, доченька.
Ночная бабочка на сердце у Рахели подняла мохнатую лапку. Потом опустила.
Маленькая лапка была холодная. Чуть меньше мама любит меня теперь.
В номере "Морской королевы" пахло яичницей и фильтрованным кофе.
Когда пошли к машине, Эсте доверили Орлиную фляжку-термос с водой из-под крана.
Рахели доверили Орлиную фляжку-термос с кипяченой водой. На обеих фляжках были
изображены Термосные Орлы, расправившие крылья и держащие в когтях земной шар.
Близнецы верили, что днем Термосные Орлы смотрят на мир, а ночью совершают облет
своих фляжек. Бесшумно, как совы, с лунным светом на крыльях.
На Эсте были черные брючки в обтяжку и красная рубашка с длинными рукавами и
остроконечным воротничком. Его зачес выглядел новеньким и наивным. Словно сильно
взбитый яичный белок.
Эста - надо признать, не без основания - сказал, что у Рахели в платье для
аэропорта очень глупый вид. Рахель дала ему шлепка, и он ей за это тоже.
В аэропорту они друг с другом не разговаривали.
Чакко, обычно носивший мунду, теперь обрядился в смешной тесный костюм и
лучезарную улыбку. Амму поправила ему галстук, который странно отвалился набок.
Он словно бы отяжелел, этот галстук, от сытного завтрака.
- Что это вдруг стряслось с нашим Человеком Масс? - спросила Амму. Но она
спросила это с ямочками на щеках, потому что Чакко был такой пере полненный.
Такой счастливый-рассчастливый.
Чакко не стал давать ей шлепка. И она ему, естественно, тоже.
У цветочницы в "Морской королеве" Чакко купил две красные розы и теперь держал
их бережно. По-толстячьи. Благоговейно.
Сувенирный магазин в аэропорту, принадлежавший Туристической корпорации штата
Керала, был забит рекламными махараджами авиакомпании "Эйр Индия" (мал ср бол),
слонами из сандалового дерева (мал ср бол) и масками танцоров катхакали,
сделанными из папье-маше (мал ср бол). В воздухе висели назойливые запахи
сандалового дерева и хлопчатобумажных подмышек (мал ср бол).
В Зале Прибытия стояли четыре цементных кенгуру в натуральную величину с
цементными сумками, на которых было написано: ДЛЯ МУСОРА. Вместо цементных
детенышей в этих сумках были сигаретные окурки, горелые спички, крышечки от
бутылок, арахисовая скорлупа, смятые бумажные стаканчики и тараканы.
Животы у всех кенгуру были, как свежими ранами, испещрены красными бе-тельными
плевками.
У Кенгуру Аэропорта были улыбающиеся красные рты. И уши с розовыми ободками.
Вид у каждой из них был такой, словно нажмешь, и она скажет "Ма-ма" пустым
батареечным голосом.
Когда самолет Софи-моль появился в лазурном бомбейско-кочинском небе, толпа,
озабоченная тем, чтобы не пропустить ничего из всего, стала напирать на железное
ограждение.
Зал Прибытия превратился в пресс любви и нетерпения: ведь рейсом Бомбей-Кочин
прибывали на родину все Заграничные Возвращенцы.
Их встречали целыми семьями. Съезжались со всего штата Керала. Долгими тряскими
автобусами. Из Ранни, из Кумили, из Вижинджама, из Ужавура. Некоторые ночевали в
аэропорту, у них была с собой еда. А на обратный путь - тапиоковые чипсы и
вареный рис со сладкими плодами хлебного дерева.
Явились все: глухие бабушки, страдающие артритом сварливые дедушки, чахнущие
жены, полные интриг дядюшки, детишки с поносом. Прежние невесты -желая напомнить
о себе. Муж учительницы - все еще в ожидании саудовской визы. Сестры мужа
учительницы - все еще в ожидании приданого. Беременная жена электрика.
Все шваль, уборщики, - мрачно сказала Крошка-кочамма и отвернулась, чтобы не
видеть, как одна мамаша, не желая уступать Хорошее Место у самого ограждения,
всунула в пустую бутылку отросточек своего ошалевшего сынишки, который тем
временем улыбался и махал ручкой теснящимся вокруг людям.
Псссс, - шипела мамаша. Сначала упрашивающе, потом яростно. Но маль чик, видно,
решил, что он Римский Папа. Он улыбался и махал ручкой, улыбался и махал ручкой.
С отросточком в бутылочке.
Помните, что вы сейчас Представители Индии, - сказала Крошка-кочамма Рахели и
Эсте. - От вас зависит их Первое Впечатление о нашей стране.
Чрезвычайные и Полномочные Двуяйцевые Представители. Его Превосходительство
Э(лвис) Пелвис и Ее Превосходительство М(ушка) Дрозофила.
Рахель в стоящем колом кружевном платье, со стянутым "токийской любовью"
фонтанчиком на голове выглядела устрашающе-безвкусной Феей Аэропорта. Взрослые
затолкали ее потными бедрами (это повторится еще раз на отпевании в желтой
церкви) и жестким, сумрачным рвением. На сердце у нее была дедушкина ночная
бабочка. Рахель отвернулась от орущей стальной птицы в лазурном небе, в брюхе у
которой сидела ее двоюродная сестра, и вот какое увидела зрелище: цементный марш
красноротых, рубиново-улыбчатых кенгуру через зал аэропорта.
С пятки на носок. С пятки на носок,
Длинные лапы-плоскостопы.
Сумки-урны с мусором.
Самая маленькая вытянула шею, как люди в английских фильмах, ослабляющие галстук
после рабочего дня. Средняя рылась у себя в сумке, выискивая длинный окурок,
чтобы подымить. Нашла старый орех в тускло-прозрачном пакете. Разгрызла его
передними зубами, как грызун. Самая большая раскачивала стоячий щит с надписью:
"Туристская корпорация штата Керала поздравляет вас с прибытием" и с
нарисованным танцором катхакали, делающим намаете - приветственный жест. Другой
щит, который некому было раскачивать, гласил: "меувтстевирП сав в юарк
йетсонярп".
Рахель-Представительница тут же стала протискиваться сквозь давку к брату и соПредставителю.
Эста, смотри! Эста, смотри, что там!
Эста-Представитель не стал оборачиваться. Не стал, потому что не хотел. Он стоял
и смотрел на размашистое приземление. На ремешке через плечо Орлиная фляжка с
водой из-под крана, в животе бездонно-тяжелодонное ощущение: АпельсиновоЛимонный
Газировщик знает, где его найти. На фабрике в Айеменеме, На берегу реки
Миначал.
Амму смотрела сумочкой.
Чакко - розами.
Крошка-кочамма - выпирающей на шее бородавкой.
Наконец начали выходить бомбейско-кочинские пассажиры. Из прохлады в жару. По
дороге в Зал Прибытия мятые люди сами собой разглаживались.
Вот они - Заграничные Возвращенцы в костюмах, не требующих утюжки, и радужных
солнечных очках. Несущие в своих аристократических чемоданах все, что поможет
покончить со злой нуждой. Цементные крыши для домишек, крытых пальмовым листом,
и газовые колонки для родительских ванных комнат. Канализационные трубы и
отстойники. Юбки-макси и туфли на каблуке. Рукава с буфами и губную помаду.
Электрические миксеры и вспышки для фотоаппаратов. Ключи, чтобы пересчитывать, и
шкафчики, чтобы отпирать-запирать. Вот они - изголодавшиеся по маниоке и рыбной
похлебке с рисом. Вот они - истосковавшиеся по родне, которая вся здесь,
испытывающие к ней любовь, чуть подкрашенную стыдом из-за того, что она такая...
ну... неотесанная, что ли. Ну разве можно так одеваться? Наверняка у них есть дома
что-нибудь поприличней. И почему у всех малаяли такие скверные зубы?
А сам аэропорт! Больше смахивает на заштатную автобусную станцию. Эти птичьи
какашки на стенах! Эти плевки на кенгуру!
Ох-ох-ох. И куда же она, Индия наша, катится?
И когда поездки в долгих тряских автобусах и ночевки в аэропорту сталкивались с
любовью, чуть подкрашенной стыдом, возникали маленькие трещинки, которые будут
расти и расти, пока наконец незаметно для себя Заграничные Возвращенцы с их
перекроенными мечтами не окажутся за дверью Исторического Дома.
И вот, среди не требующих утюжки костюмов и новеньких чемоданов, Софи-моль.
Которая будет из наперстка пить. Которая будет в гробу крутиться.
Она шла от самолета с запахом Лондона в волосах. Желтые раструбы брючек клеш
трепались вокруг ее лодыжек. Длинные волосы лились из-под соломенной шляпки.
Одна рука в руке у матери. Другой она размахивала, как солдат в строю: лев-правлев-прав...
Бойкая Девчонка я, Стройная И тонкая, Голосочек, Как у пташки, А на голове
Кудряшки (лев-прав). Бойкая...
Маргарет-кочамма велела ей Прекратить Это. Она рекратила Это.
- Видишь ее, Рахель? - спросила Амму.
Она обернулась и увидела, что ее обряженная в новенькие панталончики дочь
поглощена беседой с цементными сумчатыми. Тогда она пошла и привела ее, ругая.
Чакко сказал, что он не может посадить Рахель на плечи, потому что он уже коечто
держит в руке. Две розы красные.
По-толстячьи.
Благоговейно.
Когда Софи-моль вошла в Зал Прибытия, Рахель, не в силах справиться с волнением
и неприязнью к двоюродной сестре, крепко ущипнула Эсту. Защемила его кожу между
ногтями двух пальцев. В ответ Эста сделал ей Китайский Браслетик, взявшись
обеими руками за ее запястье и крутанув в разные стороны. Запястье стало гореть,
на нем выступила полоса. Лизнув руку, Рахель почувствовала соль. От слюны
запястью стало прохладней и лучше.
Амму ничего не заметила.
Из-за железного ограждения, которое отделяло Встречающих от Встречаемых,
Душинечающих от Душинечаемых, Чакко, весь переполненный, сияя сквозь тесный
костюм и отвалившийся набок галстук, поклонился новообретенной дочери и бывшей
жене.
Поклон, - произнес Эста в уме.
Приветствую вас, милые дамы, - сказал Чакко своим Читающим Вслух голосом (тем
самым, каким он ночью проговорил: Любовь. Безумие. Надежда. Бесконечная
Радость.) - Как перенесли путешествие?
В воздухе теснилось множество Мыслей и Невысказанных Слов. Но в такие минуты
вслух произносятся только Мелочи. Крупное таится внутри молчком.
Скажи: здравствуйте, рада познакомиться, - велела дочери Маргарет-ко чамма.
Здравствуйте, рада познакомиться, - сказала Софи-моль сквозь железное
ограждение, обращаясь ко всем одновременно.
Одна - тебе, одна - тебе, - сказал Чакко красными розами.
А спасибо? - напомнила дочери Маргарет-кочамма.
А спасибо? - сказала Софи-моль, глядя на Чакко и передразнивая мате ринский
вопросительный знак.
Маргарет-кочамма легонько тряхнула ее, наказывая за невежливость.
- Не за что, - сказал Чакко. - Теперь давайте я всех со всеми познакомлю. - И
дальше, скорей ради посторонних глаз и ушей, потому что Маргарет-кочамму
представлять, в общем-то, нужды не было: - Моя жена Маргарет.
Маргарет-кочамма улыбнулась и махнула на него розой. Бывшая жена, Чакко! Эти
слова она произнесла одними губами, без голоса.
Все видели, что Чакко горд и счастлив из-за того, что у него была такая жена.
Белая. В цветастом ситцевом платье, с гладкими ногами под ним. С коричневыми
спинными веснушками. И с ручными веснушками.
Но воздух вокруг нее был какой-то печальный. Сквозь улыбку в ее глазах свежей,
яркой синевой просвечивало Горе. Из-за ужасной автомобильной аварии. Из-за дыры
в мироздании, имеющей форму Джо.
- Здравствуйте все, - сказала она. - Мне кажется, я уже много лет вас знаю. А я
вас нет.
Моя дочь Софи, - сказал Чакко и засмеялся коротким нервным смешком, вдруг
испугавшись, что Маргарет-кочамма скажет: "Бывшая дочь". Но она не ска зала. Его
смешок легко было понять. Не то что смех Апельсиново-Лимонного Га зировщика.
Драст, - сказала Софи-моль.
Она была выше Эсты. И вообще крупнее. Глаза у нее были голубо-серо-голубые. Ее
бледная кожа цветом напоминала пляжный песок. Но волосы под шляпкой были
красивые, насыщенного каштанового цвета. И бесспорно (да. бесспорно!) внутри ее
носа ждал своего часа нос Паппачи. Скрытый нос Королевского Энтомолога. Нос
исследователя бабочек. При ней была ее любимая стильная сумочка, сделанная в
Англии.
- Амму, моя сестра, - сказал Чакко.
Амму сказала взрослое "здравствуйте" Маргарет-кочамме и детское "здравствуйздравствуй"
Софи-моль. Рахель смотрела во все глаза, пытаясь измерить величину
любви Амму к Софи-моль, - но безуспешно.
Как внезапный ветер, через Зал Прибытия покатился смех. Этим же рейсом прилетел
Адур Баси - любимейший, популярнейший комический актер малаяльского кино.
Отягощенный большим количеством мелких неудобных пакетов и бестактным
восхищением окружающих, он счел своим долгом немножко им подыграть. Роняя то
один пакет, то другой, он приговаривал: Энде Деивомай! Ии садханангал! О
Господи! Труды мои праведные!
Эста громко, восторженно засмеялся.
Амму, гляди! Адур Баси все роняет! - сказал он. - Он вещи свои не мо жет
донести!
Он делает это нарочно, - сказала Крошка-кочамма со странным новым бри танским
акцентом. - Не смотри на него.
Он играет в кино, - объяснила она Маргарет-кочамме и Софи-моль, и про звучало
это так, будто Кино - игрушка, в которую Адур Баси сейчас играет. - Просто
пытается привлечь внимание, - сказала Крошка-кочамма и отвернулась, решительно
отказывая ему во всяком внимании.
Но Крошка-кочамма ошиблась. Адур Баси не пытался привлечь внимание. Он всегонавсего
пытался заслужить внимание, которое уже привлек.
- Крошка, моя тетушка, - сказал Чакко.
Софи-моль была озадачена. Она посмотрела на Крошку-кочамму удивленно
округлившимися глазами. Если крошкой называют теленка или щенка - это еще
понятно. Ну, медвежонка. (Вскоре она покажет Рахели крошечного летучего
мышонка.) Но крошка-тетушка - это уж извините.
Крошка-кочамма сказала: "Здравствуйте, Маргарет" и "Здравствуй, Софи-моль".
Софи-моль, сказала она, такая красивая, что напоминает ей эльфа. Ариэля.
- Знаешь, кто такой Ариэль? - спросила Крошка-кочамма у Софи-моль. - Ариэль в
"Буре"?
Софи-моль сказала, что нет.
- "Буду я среди лугов"? - спросила Крошка-кочамма. Софи-моль сказала, что нет.
- "Пить, как пчелы, сок цветов"? Софи-моль сказала, что нет.
- В "Буре" Шекспира? - не унималась Крошка-кочамма.
Все это, конечно, главным образом для того, чтобы предъявить Маргарет-кочамме
свою визитную карточку. Чтобы отделит
...Закладка в соц.сетях
