Жанр: Драма
Бог мелочей
...навеска. В потертой сумочке она носила стеклянный ингалятор, где хранилось ее
дыхание. Бурые пары. За каждый глоток воздуха ей надо было сражаться со стальной
пятерней, сдавливавшей ее легкие. Рахель смотрела, как дышит мать. При каждом
вдохе впадины над ее ключицами становились обрывистыми и наполнялись тенью.
Амму сплюнула в платок сгусток мокроты и показала Рахели.
- Всегда надо проверять, - хрипло прошептала она, как будто мокрота-контрольная
по арифметике, которую надо проглядеть еще раз прежде, чем сдавать. - Если
белая, значит, еще не созрела. Если желтая и с тухлым запахом, значит, созрела и
пора было отхаркивать. Мокрота - она как плод. Бывает спелая, бывает нет. Надо
уметь различать.
За обедом она рыгала, как шоферюга, и извинялась низким неестественным голосом.
Рахель заметила, что из бровей у нее торчат новые, толстые волоски длинные,
словно щупальца. Амму улыбнулась, почувствовав тишину за столом, когда она стала
есть жареную рыбу прямо с хребта. Она сказала, что чувствует себя дорожным
знаком, на который гадят птицы. В глазах у нее был странный лихорадочный блеск.
Маммачи спросила, не пьяна ли она, и попросила ее впредь навещать Рахель пореже.
Амму встала из-за стола и вышла, не сказав ни слова. Даже не попрощавшись.
- Пойди проводи ее, - сказал Чакко Рахели.
Рахель прикинулась, что не слышала. Она продолжала есть рыбу. Она вспомнила про
мокроту, и ее чуть не стошнило. В эту минуту она ненавидела мать. Ненавидела.
Больше они не встречались.
Амму умерла в грязном номере гостиницы "Бхарат" в Аллеппи, где пыталась
устроиться на секретарскую работу. Она умерла в одиночестве. Все ее предсмертное
общество составлял шумный потолочный вентилятор, и не было рядом Эсты, чтобы
лечь сзади и говорить с ней. Ей был тридцать один год. Не старость, не молодость
- Жизнесмертный возраст.
Она проснулась ночью, спасаясь от хорошо знакомого, часто повторяющегося сна, в
котором, щелкая ножницами, к ней шли полицейские, чтобы остричь ей волосы. В
Коттаяме так поступали с проститутками, пойманными на базаре, - метили их, чтобы
все знали, кто они такие. Вешья. Чтобы новые полицейские, совершая обход, сразу
видели добычу. Амму всегда замечала их на базаре, женщин с пустыми глазами и
насильно выбритыми головами, в краю, где непременным признаком добропорядочности
считаются длинные умащенные волосы.
Проснувшись той ночью в гостинице, Амму села в чужой кровати в чужой комнате в
чужом городе. Она не понимала, где находится, и не узнавала ничего вокруг.
Знакомым был только страх. Человек в ее груди кричал криком. Стальная пятерня на
этот раз так и не ослабила хватку. В обрывистые впадины над ее ключицами
слетелись летучие мыши.
Утром ее увидел уборщик. Он выключил вентилятор.
Под одним глазом у нее был большой синий мешок, раздувшийся, как пузырь. Словно
этот глаз пытался дышать, помогая легким. Около полуночи человек, живший в ее
груди и кричавший оттуда, умолк. Бригада муравьев степенно вынесла в щель под
дверью труп таракана, показывая, как надлежит поступать с трупами.
Церковь отказалась хоронить Амму. На то был ряд причин. Поэтому Чакко нанял
микроавтобус, чтобы отвезти тело в электрокрематорий. Тело завернули в грязную
простыню и положили на носилки. Рахели показалось, что Амму выглядит как римский
сенатор. "Et tu, Амму!" - подумала она и улыбнулась, вспомнив Эсту.
Странно было ехать по людным солнечным улицам с мертвым римским сенатором на
полу микроавтобуса. От этого синее небо сделалось еще синей. За окнами автобуса
люди, словно картонные марионетки, шли по своим марионеточным делам. Настоящая
жизнь была здесь, в автобусе. Потому что здесь была настоящая смерть. Из-за
дорожных толчков и сотрясений тело Амму моталось и в конце концов съехало с
носилок. Голова ударилась о железный болт в полу. Амму не вздрогнула и не
проснулась. У Рахели шумело в голове, и до конца дня Чакко приходилось кричать,
если он хотел, чтобы она его услышала.
Крематорий был такой же запущенный и обшарпанный, как железнодорожный вокзал,
только тут было малолюдно. Ни поездов, ни толп. Тут сжигали нищих, одиночек и
тех, кто умирал в полицейских камерах. Тех, у кого перед смертью не было рядом
никого, чтобы лечь сзади и говорить. Когда подошла очередь Амму, Чакко репко
сжал руку Рахели. Она не хотела, чтобы ее держали за руку. От жара крематория
рука была потная и скользкая, и Рахель ее выдернула. Никого из родственников
больше не было.
Стальная дверца печи поехала вверх, и приглушенный гул вечного огня превратился
в красный раскаленный рев. Жар метнулся на них голодным зверем. Ее Амму скормили
ему. Ее волосы, кожу, улыбку. Ее голос. То, как она брала в помощники Киплинга,
чтобы любить своих близнецов на сон грядущий: "Мы одной крови - вы и я". Ее
поцелуи перед сном. То, как она пальцами одной руки ухватывала лицо ребенка
(сплюснутые щечки, рыбий ротик), а другой делала ему пробор и причесывала его.
То, как она, нагнувшись, держала перед Рахелью панталончики. Левая ножка, правая
ножка. Все это скормили зверю, и он остался доволен.
Она была их Амму и их Баба, и она любила их Вдвойне.
Дверца печи с лязгом захлопнулась. Плакать никто не плакал.
Служащий крематория отлучился выпить чаю, и его не было двадцать минут. Именно
столько времени Чакко и Рахель ждали розовой квитанции, по которой им предстояло
получить останки Амму. Ее прах. Крупу ее измельченных костей. Зубы ее потухшей
улыбки. Всю ее целиком, всыпанную в маленький глиняный горшок. Квитанция No
Q498673.
Рахель спросила Чакко, как служащие крематория определяют, где чей пепел. Чакко
сказал, что, видимо, у них есть способ.
Если бы Эста был с ними, квитанцию дали бы ему на хранение. Он ведь был
прирожденный Архивариус. Хранитель автобусных билетов, банковских квитанций,
магазинных чеков, корешков чековых книжек. Малыш-Морячок. Дверь открыл бум-бум.
Но Эсты с ними не было. Все решили, что так лучше. Ему просто потом написали.
Маммачи сказала, чтобы Рахель тоже написала. Только вот что писать! Дорогой
Эста, как ты поживаешь? У меня все хорошо. Вчера умерла Амму.
Рахель так и не написала ему. Есть вещи, которых не делают. Разве пишут письма
частям своего тела? Своим ступням, волосам? Сердцу?
В кабинете Паппачи Рахель (не старая, не молодая), с пылью от пола на босых
ногах, подняла глаза от тетради "Грамота" и увидела, что Эстаппен Не-который
ушел.
Она встала с табуретки, слезла со стола и вышла на веранду.
Она увидела спину выходящего из ворот Эсты.
Было позднее утро, и вот-вот должен был хлынуть ливень. В последние преддождевые
минуты странного, контрастного, свирепого света зелень полыхала неистово.
Вдалеке прокукарекал петух, и его голос раздвоился. Как подошва, отрывающаяся от
старой туфли.
Рахель стояла с потрепанными тетрадями "Грамота" в руке. На передней веранде
старого дома, под бизоньей головой с глазами-пуговками, где много лет назад, в
день приезда Софи-моль, был разыгран спектакль "Добро пожаловать домой".
Все может перемениться в один день.
Глава 8.
Добро пожаловать домой
Дом этот, Айеменемский Дом, выглядел величественно, но отчужденно. Словно он не
хотел иметь ничего общего с живущими в нем людьми. Он был похож на старика, что
глядит слезящимися глазами на игру детей и видит лишь бренную быстротечность в
их пронзительном возбуждении и безоглядной поглощенности жизнью.
Крутая черепичная крыша от старости и дождей потемнела и покрылась мхом. Во
фронтоны были вделаны деревянные треугольники с затейливой резьбой, и свет, косо
падавший сквозь них на пол, рисовал странные фигуры. Волчьи. Цветочные.
Ящеричные. Дружно меняющиеся по мере движения солнца. Пунктуально гибнущие на
закате.
Входная дверь имела не две, а четыре створки из обшитого панелями тикового
дерева, так что в старину дама могла, оставив нижнюю половину закрытой,
облокотиться на планочку посередине и вволю торговаться с продавцом мелкого
товара, не показывая ему себя ниже талии. Теоретически можно было купить ковер
или браслет, стоя с одетым верхом и голым низом. Теоретически.
От подъездной дорожки к передней веранде вели девять крутых ступеней. Высота
придавала веранде достоинство сценической площадки, и все, что на ней
происходило, приобретало дух и значительность театрального действа. Веранда
смотрела на декоративный сад Крошки-кочаммы; гравийная подъездная дорожка,
огибая его, полого шла вверх от подножья небольшого пригорка, на котором стоял
дом.
Это была глубокая веранда, прохладная даже в полдень, когда солнце жарило вовсю.
Когда заливали красноцементный пол, в него ушли белки примерно от девятисот яиц.
Он потребовал отменной шлифовки.
Под набитой опилками бизоньей головой с глазами-пуговками, висящей между
портретами прародителей, в низком плетеном кресле за плетеным столом сидела
Маммачи; перед ней на столе стояла зеленая стеклянная ваза с единственной
пурпурной орхидеей на изящно изогнутом стебле., День был тихий и жаркий. В
Воздухе висело ожидание.
Под подбородком у Маммачи поблескивала скрипка. Оправа черных раскосых
светонепроницаемых очков Маммачи была по моде пятидесятых украшена по углам
стразами. Одета она была в накрахмаленное и надушенное сари. Кремовое с золотом.
В ушах миниатюрными люстрами сверкали брильянтовые серьги. Кольца с рубинами
были слишком широки для истончившихся пальцев. Ее бледная нежная кожа была, как
пенка на остывающем молоке, подернута рябью мелких морщин и усыпана крохотными
красными родинками. Она была на редкость красива. Стара, необычайна, царственна.
Слепая вдовствующая Мать Семейства со скрипкой.
В более молодые годы Маммачи, проявляя предвидение и усердие, собирала все
волосы, которые у нее падали, в маленькую вышитую сумочку, которая лежала у нее
на туалетном столике. Когда их накопилось много, она наполнила ими сеточку и
получившийся накладной пучок держала запертым вместе со своими драгоценностями.
Несколько лет тому назад, когда ее волосы начали серебриться и истончаться, она,
чтобы добавить им пышности, стала пришпиливать черный как смоль пучок к своей
маленькой седой голове. По ее понятиям это было вполне допустимо, раз волосы ее
собственные. По вечерам, сняв пучок, она разрешала внуку и внучке заплетать
оставшиеся волосы в тугую, масленую, седую косичку, закрепляемую на конце
резинкой. Один заплетал, другой считал ее неисчислимые родинки. На следующий
вечер они менялись.
На коже головы у Маммачи, аккуратно прикрытые редкими волосами, имелись выпуклые
полумесяцы. То были шрамы от старых побоев супружеских времен. Шрамы от латунной
вазы.
Она играла медленную часть из первой сюиты "Музыки на воде" Генделя. Под защитой
раскосых очков бесполезные ее глаза были закрыты, но она видела музыку,
источаемую скрипкой и вьющуюся, как дым, в жарком воздухе.
Внутренность ее головы была комнатой в солнечный день с плотно задернутыми
шторами на окнах.
Она играла, и ей вспоминалась ее первая промышленная партия солений. Какая это
была красота! Закрытые банки она расставила на столике у изголовья своей
кровати, чтобы, проснувшись утром, первым делом их потрогать. Спать она легла
рано, но чуть за полночь проснулась. Ее тревожные пальцы потянулись к банкам и
вернулись влажные от растительного масла. Банки стояли в масляной луже. Масло
было повсюду. Под термосом. Под настольной Библией. Растеклось по всему
туалетному столику. Соленые манго впитали в себя масло и расширились, из-за чего
банки потекли.
Маммачи взялась за книгу "Домашнее консервирование", которую купил ей Чакко, но
не нашла в ней ответа. Потом продиктовала письмо к родственнику Аннаммы Чанди,
который был региональным управляющим фирмы "Падма пиклс" в Бомбее. Он
посоветовал увеличить концентрацию консерванта и соли. Это улучшило дело, но не
решило проблему полностью. Даже сейчас, спустя годы, банки с "райскими
соленьями" немного подтекали. Почти незаметно, но все же подтекали, и после
долгой транспортировки наклейки становились маслеными и прозрачными. Содержимое
банок по-прежнему было чуть солоней, чем хотелось бы.
Маммачи задумалась, освоит ли она когда-нибудь в совершенстве искусство
консервирования и понравится ли Софи-моль ее охлажденный виноградный сок. Темнокрасная
жидкость в стакане со льдом.
Потом пришла мысль о Маргарет-кочамме, и томные, текучие генделевские звуки
вдруг сделались злыми и резкими.
Маммачи никогда не видела Маргарет-кочамму. Но презирать презирала. Дочка
лавочника - вот по какому разряду проходила в представлении Маммачи быв-лая жена
ее сына. Так уж был устроен мир Маммачи. Если ее приглашали в Коттанм на
свадьбу, она там только и делала, что шептала на ухо тому или той, с кем она
приехала: "Дед невесты со стороны матери столярничал у моего отца. Кунджукутти
Ипен? Сестра его прабабки была простой акушеркой в Тривандраме. Семья моего гужа
владела всем этим холмом".
Без сомнения, Маммачи презирала бы Маргарет-кочамму, даже если бы та была
наследницей английского трона. Не только ее плебейское происхождение отвращаю о
от нее Маммачи. Она ненавидела Маргарет-кочамму за то, что Чакко на ней женился.
За то, что она с ним разошлась. Но еще больше ненавидела бы, если бы она ним
осталась.
В тот день, когда Чакко не позволил Паппачи избить ее (и тому пришлось
довольствоваться убиением кресла), Маммачи собрала свой супружеский багаж и
юностью препоручила его заботам Чакко. С той поры он стал вместилищем всех
женских чувств. Ее Мужчиной. Ее Единственной Любовью.
Она знала о его вольных отношениях с работницами фабрики, но с какого-то мента
это перестало причинять ей боль. Когда однажды Крошка-кочамма заговорила на эту
тему, Маммачи напряглась и поджала губы.
- Мужчина имеет свои Мужские Потребности, - сказала она строгим тоном. Как ни
странно, Крошка-кочамма приняла это объяснение, и загадочная, под-дно волнующая
категория Мужских Потребностей получила в Айеменемском доме негласное право на
существование. Ни Маммачи, ни Крошка-кочамма не видели противоречия между
марксистским сознанием Чакко и его феодальным либидо. Их вожили только
наксалиты: они, как было известно, заставляли мужчин из Хороших Семей жениться
на служанках, которых они обрюхатили. Разумеется, им и в голову не могло прийти,
с какой стороны прилетит снаряд, когда он действитель-рилетит, чтобы навеки
погубить Доброе Имя семьи.
По указанию Маммачи в комнату Чакко, расположенную в восточной части, был сделан
отдельный вход, чтобы объекты его Потребностей не шастали где е надо. Она тайком
совала им деньги, чтобы они не роптали. Деньги они брали, потому что нуждались.
У них были маленькие дети и престарелые родители. Или мужья, которые просаживали
все деньги в тодди-барах. Эта система устраивала аммачи, поскольку, согласно ее
понятиям, плата проясняет ситуацию. Отделяет Секс от Любви. Потребности от
Чувств.
Маргарет-кочамма, однако, была другого поля ягода. Не имея возможности узнать
наверняка (хотя один раз она заставила-таки Кочу Марию исследовать простыни на
предмет пятен), Маммачи могла только надеяться, что Маргарет-кочамма не намерена
возобновлять интимных отношений с Чакко. Пока Маргарет-кочамма была в Айеменеме,
Маммачи пыталась воздействовать на ее не поддающиеся иным воздействиям чувства,
засовывая деньги в карманы платьев, которые Маргарет-кочамма бросала в ящик для
грязной одежды. Маргарет-кочамма ни разу ничего не вернула - просто потому, что
ни разу ничего не нашла. Дхоби Аниян аккуратно вытряхивал карманы и брал деньги
себе как законный приварок. Маммачи, в общем-то, знала об этом, но предпочитала
истолковывать молчание Маргарет-кочаммы как тихое согласие на плату за услуги,
которые, как чудилось Маммачи, она оказывала ее сыну.
Так что Маммачи имела удовольствие считать Маргарет-кочамму еще одной
потаскушкой, дхоби Аниян был рад регулярному приварку, а Маргарет-кочамма,
разумеется, пребывала обо всем этом в полнейшем неведении.
С навеса над колодцем, взмахнув ржаво-красными крыльями, подала голос лохматая
кукушка.
Ворона украла кусочек мыла, и он стал пузыриться у нее в клюве.
Стоя на цыпочках в сумрачной дымной кухне, Кочу Мария покрывала глазурью высокий
двухпалубный ДОБРОПОЖАЛОВАТЕЛЬНЫЙ торт. Хотя женщины, исповедовавшие сирийское
православие, тогда в основном уже носили сари, на Кочу Марии была ее белая, без
единого пятнышка блузка-чатта вполрукава с острым вырезом на шее и белое мунду,
сзади похожее на складчатый тканевый веер. Большая часть этого веера была,
правда, скрыта под нелепейшим оборчатым фартуком в бело-голубую клетку, который
Кочу Мария по настоянию Маммачи должна была носить дома.
У нее были короткие и толстые предплечья, пальцы, похожие на сосиски, и широкий
мясистый нос с ноздрями-раструбами. От носа к бокам подбородка спускались две
глубокие складки, создавая подобие обезьяньей мордочки, резко отделенной от
остальной части лица. Голова у нее была непропорционально большая. Вся она была
похожа на зародыш из биолаборатории, убежавший из банки с формалином и с годами
только потолстевший и заматеревший.
Влажные денежные купюры она засовывала себе за лифчик, которым туго стягивала и
уплощала свою нехристианскую грудь. В ушах у нее были тяжелые золотые серьги
кунукку. Мочки сильно вытянулись и петлями болтались по бокам шеи; серьги
облепили их гроздьями, как веселые дети в хороводе. Правая мочка один раз у нее
порвалась, и ее сшил доктор Вергиз Вергиз. Кочу Мария и помыслить не могла о
том, чтобы перестать носить свои кунукку, потому что как тогда люди узнают, что,
несмотря на низкую должность кухарки (семьдесят пять рупий в месяц), она
настоящая сирийская христианка, последовательница апостола Фомы? Не из
парейянов-пулайянов-параванов. Нет, она прикасаемая, христианка высшей касты, из
тех людей, в кого христианство просочилось, как чай из чайного пакетика. Уж
лучше сшить лишний раз порванные мочки.
В ту пору Кочу Мария еще не свела знакомство со спавшей внутри нее
теленаркоманкой. С фанаткой Верзилы Хогана. Она еще в глаза не видела
телевизора.
Она и не поверила бы, что такое существует. Если бы ее стали в этом убеждать,
Кочу Мария решила бы, что над ней издеваются. К людским россказням о том, что
творится на белом свете, Кочу Мария относилась с опаской. Рассказчикам, считала
она, нужно только одно: выставить на посмешище ее необразованность и (в прошлом)
легковерие. Последовательно идя против своей натуры, Кочу Мария теперь вообще
мало чему верила. Несколько месяцев назад, в июле, когда Рахель сказала ей, что
американский астронавт Нил Армстронг разгуливал по луне, она саркастически
рассмеялась и заявила в ответ, что малаяльский акробат О. Мутачен ходил колесом
по солнцу. С карандашами в носу. Так и быть, она готова была согласиться, что
американцы существуют, хотя ни одного из них она живьем не видела. Она даже
готова была согласиться, что кто-то может откликаться на нелепое имя Нил
Армстронг. Но прогулки по луне? Нет уж, увольте. И ни капельки ее не убеждали
смазанные серые фотографии в газете "Малаяла манорама", которую она не могла
прочесть.
Она по-прежнему была уверена, что, сказав свое "Et tu? Кочу Мария?", Эста
обругал ее по-английски. Она думала, что это значит что-нибудь вроде "Кочу
Мария, черная уродина". Она затаила обиду и ждала удобного момента, чтобы на
него пожаловаться.
Она кончила глазировать высокий торт. Потом запрокинула голову и выдавила
остатки глазури себе на язык. Бесконечные кольца коричневой зубной пасты на
розовый язык Кочу Марии. Когда Маммачи позвала ее с веранды ("Кочу Мария! Я
слышу машину!"), рот ее был полон глазури и она не могла ответить. Проглотив,
она пробежала языком по зубам, после чего, подняв его к небу, несколько раз
причмокнула, словно съела что-то кислое.
Отдаленные лазурные автомобильные звуки (мимо автобусной остановки, мимо школы,
мимо желтой церкви и вверх по ухабистой красной дороге, проложенной среди
каучуковых деревьев) отозвались в тусклых, закопченных помещениях "Райских
солений" шепотом и шелестом.
Засолка, маринование, выжимание сока, резка, кипячение, помешивание, растирание,
сушка, взвешивание, закрывание банок - все это разом прекратилось.
- Чакко саар ванну, - ветерком пронеслась новость. Ножи перестали стучать. Плоды
остались лежать недорезанными на огромных стальных противнях. Брошенные горькие
тыквы, одинокие половинки ананасов. Напальчники из цветной резины (яркие,
веселые, как толстокожие презервативы) были сняты. Просоленные, промаринованные
руки были вымыты и вытерты о ярко-синие передники. Выбившиеся пряди волос были
водворены обратно под белые головные платки. Мунду, подоткнутые под передники,
были расправлены. Хлопнули, сами собой закрываясь на пружинах, сетчатые
фабричные двери.
И у подъездной дорожки, подле старого колодца, в тени тамаринда выстроилась
поглазеть из зеленого зноя молчаливая армия синих передников.
Платки и передники смотрелись как скопление праздничных бело-синих флагов.
Ачу, Джоз, Яко, Аниян, Елейян, Куттан, Виджаян, Вава, Джой, Сумати, Аммаль,
Аннамма, Канакамма, Латта, Сушила, Виджаямма, Джолликутти, Молликутти, Люсикутти,
Бина-моль (девушки с автобусными именами). Первые еле слышные ропоты
недовольства под толстым слоем лояльности.
Лазурный "плимут" повернул в ворота и захрустел по гравийной подъездной дорожке,
давя мелкие ракушки и тревожа красновато-желтую гальку. Из него вывалились дети.
Пришедший в негодность фонтанчик.
Слипшийся зачес.
Мятые брючки клеш и любимая стильная сумочка. Полусонные из-за часовых поясов.
Потом взрослые с распухшими щиколотками. Неповоротливые из-за долгого сидения.
Вы здесь? - спросила Маммачи, повернув свои раскосые темные очки в сторону новых
звуков-дверцехлопательных, ногоразминательных. Она опустила скрипку.
Маммачи! - крикнула Рахель своей красивой слепой бабушке. - Эсту выр вало! Прямо
во время "Звуков музыки"! И мы...
Амму мягко прикоснулась к дочери. Тронула ее плечо рукой. И это означало: "Тсс..."
Рахель посмотрела вокруг и увидела, что находится посреди Спектакля. В котором
ей была отведена всего лишь маленькая роль.
Она была частью ландшафта. Цветком, может быть. Или деревцем.
Персонажем из толпы. Городским Людом.
Никто с Рахелью не поздоровался. Даже Синяя Армия в зеленом зное.
- Где она? - спросила Маммачи у автомобильных звуков. - Где моя Софи- моль?
Подойди сюда, дай поглядеть на тебя.
Пока она говорила, Мелодия Ожидания, висевшая над ней мерцающим балдахином
храмового слона, стала тихо крошиться и осыпаться мягкой пылью.
В костюме под названием "Что это вдруг стряслось с нашим Человеком Масс?" и
хорошо покушавшем галстуке Чакко триумфально взошел с Маргарет-кочаммой и Софимоль
по лестнице из девяти красных ступеней, словно это были его трофеи, которые
он только что выиграл в теннис.
И вновь произносились только Мелочи. Крупное таилось внутри молчком.
- Здравствуйте, Маммачи, - сказала Маргарет-кочамма добреньким голос ком
учительницы (которая, впрочем, иногда шлепает). - Спасибо, что согласились нас
принять. Нам очень нужно было сменить обстановку.
Маммачи уловила запах простеньких духов, подкисленный по краям самолетнодорожным
потом (у нее-то хранился в сейфе флакончик "диора" в зеленом футлярчике
из мягкой кожи).
Маргарет-кочамма взяла Маммачи за руку. Пальцы у той были мягкие, кольца с
рубинами - жесткие.
- Здравствуйте, Маргарет, - сказала Маммачи (и не грубо, и не вежливо), не
снимая своих темных очков. - Добро пожаловать в Айеменем. Жаль, что я вас не
вижу. Вы знаете, что я практически слепа.
Она говорила неторопливо, размеренно.
- Может быть, это и к лучшему даже, - сказала Маргарет-кочамма. - Я сейчас,
наверно, ужасно выгляжу.
Она неуверенно засмеялась, не зная, хорошо ли ответила.
Глупости, - сказал Чакко. Он повернулся к Маммачи с гордой улыбкой на лице,
которой она не могла видеть. - Она такая же прелестная, как была всегда.
Я глубоко опечалена вестью о... Джо, - сказала Маммачи. Голос у нее был
опечаленный, но не слишком. Чуть-чуть.
В память о Джо воцарилось короткое молчание.
- Где же моя Софи-моль? - спросила Маммачи. - Подойди сюда, дай ба бушке
поглядеть на тебя.
Софи-моль подвели к Маммачи. Маммачи запрокинула свои темные очки вверх, на
темя. Они уставились раскосыми кошачьими глазами на ветхую бизонью голову.
Ветхий бизон сказал: "Нет. Вы обознались". На ветхобизоньем языке.
Даже после пересадки роговицы Маммачи различала только свет и тень. Если то-то
стоял в дверях, ей видно было, что кто-то стоит в дверях. Но кто именно -
неизвестно. Она могла прочитать чек, квитанцию или купюру, только поднеся бумагу
вплотную к себе, к самым ресницам. Тогда она держала ее неподвижно и перемещала
только глаз, поворачивая его от слова к слову.
Рахель - Городской Люд (в фейном платьице) смотрела, как Маммачи, взявши Софимоль
за голову, приближает ее к себе, чтобы рассмотреть. Чтобы прочиать ее, как
чек. Чтобы проверить ее, как денежную купюру. Лучшим своим глазом Маммачи
увидела каштановые волосы (н... нпочти русые), изгиб пухловеснушчатых щек (нннн...
почти румяных), голубо-серо-голубые глаза.
Нос Паппачи, - сказала Маммачи. - Скажи мне, ты хорошенькая? - спро сила она
Софи-моль.
Да, - ответила Софи-моль.
Высокая?
Высокая для моего возраста, - сказала Софи-моль.
Очень высокая, - сказала Крошка-кочамма. - Гораздо выше Эсты.
Она старше, - сказала Амму.
И все-таки... - сказала Крошка-кочамма.
Чуть поодаль меж каучуковых деревьев шел, срезая угол, Велютта. Голый выше
пояса. На плече - моток изолированного электропровода. Синее с черным ситцевое
мунду нетуго поддернуто выше колен. На спине - лист удачи с дерева родимых пятен
(приносящий муссонные дожди, когда наступает их время). Его осенний лист в ночи.
Не успел он выйти из рощи и ступить на дорожку, как Рахель заметила его,
выскользнула из Спектакля и побежала к нему.
Амму это видела.
Она подглядела, как вне сцены они исполняют свой прихотливый Приветственный
Ритуал. Велютта сделал книксен, как он был научен, взявшис
...Закладка в соц.сетях
