Жанр: Драма
Жан-Кристоф 1-4
...обрался
уходить. Было почти девять, а ему предстояло отшагать добрых две мили.
Кристоф поднялся из-за стола, но как раз в эту минуту распахнулась
дверь; в зал шумно ввалилось человек десять солдат. С их приходом веселье
замерло. Крестьяне стали перешептываться. Танцующие пары одна за другой
останавливались, тревожно поглядывая на вновь прибывших. Зрители, стоявшие
возле дверей, вызывающе повернулись спиной к солдатам, стали разговаривать
между собой и все же слегка потеснились, освобождая проход. В последнее
время по всему краю шла глухая борьба с гарнизоном фортов, окружавших
город. Солдаты отчаянно стучали и отыгрывались на крестьянах. Они нагло
издевались над ними, затевали драки, а с девушками вели себя так, точно
находились в завоеванной стране. Неделю назад солдаты, напившись,
расстроили праздник в соседней деревне и до полусмерти избили одного
крестьянина. Кристофу все это было известно, и он разделял чувства
крестьян; поэтому он снова уселся за стол и решил подождать.
Нелюбезная встреча ничуть не смутила солдат; они шумной гурьбой
устремились к занятым столам, расталкивая во все стороны крестьян, чтобы
очистить себе место, - на это потребовалось не более минуты. Большинство
посетителей отодвигалось, ворча себе под нос. Какой-то старик, сидевший на
краешке скамьи, недостаточно проворно посторонился, - солдаты дернули
скамью, и старик полетел кубарем на пол под взрывы громкого хохота. Вся
кровь бросилась в лицо Кристофу; он в негодовании вскочил, но, прежде чем
Кристоф успел вмешаться, старик тяжело поднялся с полу, - он не только не
возмутился, но еще начал униженно извиняться. К столу Кристофа направились
двое солдат; он смотрел на них, стискивая кулаки. Но обороняться ему не
пришлось. Это были дюжие и добродушные парни; они, как бараны, подчинялись
двум-трем удальцам и подражали им во всем. При виде высокомерного Кристофа
они даже оробели, а он сухо сказал:
- Место занято...
Солдаты поспешили извиниться и присели на край скамьи, чтобы не
обеспокоить его: в голосе Кристофа слышались властные интонации - и
привычная угодливость взяла верх. Они сразу поняли, что перед ними не
крестьянин.
Смягченный их смирением, Кристоф мог уже более хладнокровно наблюдать
за тем, что творится вокруг. Нетрудно было заметить, что верховодит во
всей этой компании унтер - приземистый бульдог с колючими глазками и
лакейской внешностью, лицемерный и злобный; это был один из героев
схватки, случившейся в прошлое воскресенье. Сидя за столом по соседству с
Кристофом, уже изрядно опьяневший, он нагло рассматривал крестьян и бросал
обидные и язвительные замечания, которые те пропускали мимо ушей. Особенно
донимал он танцующих, подчеркивая их физические изъяны или преимущества в
грязных выражениях, вызывавших бурное веселье у его собутыльников. Девушки
заливались краской, слезы выступали у них на глазах. Их кавалеры
стискивали зубы и, затаив ярость, молчали. Унтер взглядом палача медленно
обводил зал, никому не давая спуску. Кристоф видел, что приближается и его
черед. Он схватил кружку и, судорожно сжимая ее, ждал. Он решил, что при
первом же обидном слове швырнет ее в голову солдату. Про себя он думал:
"Я с ума сошел. Лучше уйти. Они заколют меня; а если я останусь в
живых, меня посадят в тюрьму, - игра не стоит свеч. Надо уходить, пока он
не вывел меня из себя".
Но гордость его возмущалась: могут подумать, что он спасается бегством
от этих молодчиков. Колючий и злой взгляд задержался на нем. Кристоф,
окаменев, гневно смотрел на унтер-офицера. Тот некоторое время молча
рассматривал его; по-видимому, облик Кристофа вдохновил унтера на подвиги:
он подтолкнул локтем своего соседа, кивнул, хихикая, на молодого человека
и уже открыл рот, чтобы выпалить оскорбительные слова. Кристоф, весь
сжавшись, готов был с размаху запустить в него кружкой. Но и на этот раз
его выручил случай. В то самое мгновенье, когда пьяница уже совсем было
собрался заговорить, одна из танцующих пар нечаянно налетела на него и
столкнула на пол его кружку. Взбешенный вояка обернулся и обрушил на
неловких танцоров град ругательств. Это отвлекло его внимание - он уже
забыл о Кристофе. Кристоф подождал еще несколько минут; затем, видя, что
враг не пытается возобновить начатый разговор, встал, медленным жестом
взял шляпу и неторопливо направился к выходу. Он не отводил взгляда от
скамьи, на которой сидел унтер, всем своим видом показывая, что его уход
не есть отступление. Но унтер позабыл о нем, да и никто не обращал на него
внимания.
Кристоф уже взялся за ручку двери; еще несколько секунд, и он был бы за
порогом. Но благополучно выйти отсюда ему было не суждено. В глубине зала
вдруг поднялась суматоха. Подвыпившие солдаты решили потанцевать. Увидев,
что все девушки уже заняты, они оттерли кавалеров, и те покорно отступили.
Но не такая девушка была Лорхен, чтобы подчиниться. Недаром же у нее были
дерзкие глаза и своевольный подбородок, пленившие Кристофа. Она
самозабвенно кружилась в вальсе, когда унтер-офицер, которому она
приглянулась, бросился к ней, намереваясь отбить ее у танцевавшего с ней
парня. Лорхен топнула ногой и с бранью оттолкнула солдата, заявив, что ни
за что на свете не будет танцевать с такой дубиной. Солдат погнался за
нею, расшвыривая ударами кулака тех, за кем она пыталась укрыться. Наконец
ей удалось отгородиться столиком, и здесь, в относительной безопасности,
она перевела дух и опять начала ругать преследователя. Она понимала, что
ее отпор ни к чему не приведет, и вся трепетала от ярости, бранясь и
выбирая самые хлесткие выражения, сравнивая обидчика со всеми обитателями
скотного двора. Он стоял, пригнувшись, по другую сторону стола и зловеще
улыбался; глаза его сверкали от гнева. Вдруг он отступил на несколько
шагов, разбежался, перепрыгнул через стол и облапил Лорхен. Она
отбивалась, как полагалось скотнице, - и кулаками и ногами. Пьяный унтер
пошатнулся и чуть не потерял равновесие. В бешенстве он притиснул девушку
к стене и влепил ей пощечину. На этом и кончились его подвиги: кто-то
накинулся на него сзади, изо всей силы хватил по лицу и пинком отшвырнул в
толпу. Это был Кристоф - он ринулся на мерзавца, опрокидывая столики и
сшибая с ног людей. Унтер-офицер обернулся и в исступлении стал
вытаскивать из ножен саблю. Но он не успел пустить ее в ход: Кристоф
оглушил его ударом табуретки. Все это произошло так молниеносно, что никто
не успел вмешаться. Унтер рухнул на пол, как бык, и тут поднялся
невообразимый шум. Солдаты, выхватывая на ходу сабли, кинулись к Кристофу,
но на них напали крестьяне. Началась рукопашная схватка. По залу летели
кружки, вдруг с грохотом опрокидывался стол. Взыграли крестьянские сердца
- слишком давние счеты были у них с солдатами. Дерущиеся катались по полу,
с остервенением кусали друг друга. Кавалер, у которого вырвали из рук
Лорхен, дюжий парень, повалил одного из своих обидчиков, схватил его за
голову и стал колотить ею об стену. Лорхен, вооружившись кочергой,
наносила удары направо и налево. Остальные девушки разбежались, визжа от
ужаса, за исключением не то двух, не то трех воительниц, которые решили
всласть отвести душу. Одна из них, маленькая, белокурая толстушка,
заметив, что гигант-солдат - один из тех, что сели за столик Кристофа, -
уперся коленом в грудь опрокинутого наземь противника, кинулась к печке и,
схватив горсть горячей золы, бросила ее в глаза озверевшему солдату. Тот
взвыл от боли. Девушка торжествовала, осыпая отборной бранью поверженного
врага, которого крестьяне колотили изо всей мочи. Наконец солдаты поняли,
что силы неравны, и выбрались наружу, оставив две жертвы на поле брани.
Теперь бой шел на улице. Солдаты с неистовыми криками вторгались в дома,
угрожая все разгромить, а крестьяне бежали за ними с вилами и спускали на
врага свирепых псов. На улице упал третий солдат - ему проткнули вилами
живот. Остальным пришлось обратиться в бегство: за ними гнались до самой
околицы, а они, убегая, кричали, что вернутся с подкреплением.
Крестьяне победителями возвращались в трактир; они торжествовали:
наконец-то они отплатили за все унижения, которые им приходилось терпеть;
каждый хвалился своими подвигами. Они как брата обнимали Кристофа, а тот
радовался завязавшейся между ними дружбе. Лорхен взяла его руку, на
мгновенье сжала ее своей жесткой рукой и, улыбаясь, посмотрела на него. В
эту минуту он уже не казался ей странным.
Занялись ранеными. Крестьяне отделались сравнительно легко: выбитые
зубы, сломанные ребра, шишки и кровоподтеки - вот и все. Солдаты
пострадали серьезнее. Трое из них находились в тяжелом состоянии: гигант с
ожогом глаз, у которого плечо было наполовину отсечено ударом топора;
солдат с распоротым животом, не перестававший стонать, и унтер-офицер,
которого свалил Кристоф. Их уложили на земле, возле печки. Унтер-офицер,
пострадавший меньше других, открыл глаза. Он медленно обвел горевшим
ненавистью взглядом склонившихся над ними крестьян. Придя в сознание и
припомнив все случившееся, он стал извергать потоки ругани. Он клялся, что
рассчитается с ними, что они еще у него попляшут; он хрипел от бешенства;
казалось, будь это в его силах, он истребил бы всех до одного. Кое-кто из
крестьян попытался улыбнуться, но вообще им было не до смеха. Один парень
крикнул раненому:
- Заткни пасть, не то убью!
Унтер-офицер, порываясь встать, впился в парня налитыми кровью глазами
и прокричал:
- Негодяи! Убивайте! Вам отрубят головы.
И так он вопил без умолку. Солдат с распоротым животом визжал, точно
свинья под ножом. Третий лежал, не шевелясь и вытянувшись, как покойник.
Крестьяне вдруг оцепенели от ужаса. Лорхен с помощью других женщин
поволокла раненых в соседнюю комнату. Оттуда гневные выкрики унтер-офицера
и стоны умирающего доносились глуше. Крестьяне молчали; они продолжали
стоять, сбившись в кружок, как будто у ног их все еще лежали три тела; не
смея тронуться с места, они уныло переглядывались. Наконец отец Лорхен
произнес:
- Хороших же вы наделали дел!
Послышался испуганный шепот; у всех пересохло в горле. И вдруг все
заговорили разом. Сперва крестьяне шушукались, будто опасаясь, что их
подслушают, но вскоре голоса зазвучали громче, пронзительней: крестьяне
стали переругиваться, обвиняя друг друга в нанесенных солдатам увечьях.
Перебранка, казалось, вот-вот перейдет в рукопашную. Но отец Лорхен всех
примирил. Сложив руки на груди и повернувшись к Кристофу, он кивнул в его
сторону.
- А этот, - сказал он, - зачем пожаловал к нам?
Мгновенно весь гнев толпы обрушился на Кристофа.
- Правильно! Правильно! - орали крестьяне. Вот кто начал! Не будь его,
ничего бы и не случилось!
Ошеломленный Кристоф попытался было возразить:
- То, что я сделал, я сделал не для себя, а для вас, и вы это знаете.
Но они в бешенстве кричали:
- Не можем мы сами за себя постоять, что ли? Очень нам нужны указчики
из города! Кто у тебя спрашивал совета? И кто тебя сюда звал? Лучше бы
дома сидел!
Кристоф пожал плечами и направился к дверям, но отец Лорхен взвизгнул и
загородил ему выход.
- Вот! Вот! - кричал он. - Теперь наутек! Накликал на нас беду - и
удирать. Ну нет, не уйдешь!
Крестьяне заревели:
- Не уйдет! Он всему причина. Пускай за все и расплачивается!
Его со всех сторон обступили, грозили кулаками. Злобные физиономии
придвигались к самому его лицу: крестьяне обезумели от страха. Кристофа
всего передернуло; он молча, с отвращением швырнул шляпу на стол и сел в
глубине зала спиной к присутствующим.
Но тут к крестьянам бросилась возмущенная Лорхен. Ее красивое лицо
пылало гневом. Девушка грубо растолкала обступивших Кристофа мужчин.
- Трусы! Зверье! - кричала она. - И вам не стыдно? Вы хотите подстроить
так, чтобы он один вышел виноватым? А сами вы что делали? Все до одного
лупили направо и налево!.. Все дрались. Да найдись хоть один, кто стоял бы
сложа руки, я бы первая плюнула ему в лицо и крикнула: "Трус! Трус!.."
Крестьяне, опешив от неожиданного наскока, на мгновенье умолкли, но
потом снова загалдели:
- Начал-то он! Не будь его, ничего бы и не случилось.
Отец Лорхен напрасно старался знаками утихомирить дочь. Она напустилась
и на него:
- Да, верно, начал он, а не вы! Нашли чем хвастаться. Если бы не он, вы
бы все проглотили: пусть себе глумятся над вами и над нами. Трусы!
Негодяи!
Она накинулась на своего друга:
- А ты тоже хорош! Ни слова не сказал! Состроил умильную рожу и
подставил зад - пусть, мол, себе колотят сапожищами! Чуть в ножки им не
поклонился! И тебе не стыдно?.. И всем вам не стыдно? Хороши! Ну и
мужчины! Бараны вы, уперлись лбом в землю и рады! А он показал вам пример!
И теперь вы хотите все свалить на него?.. Ну нет, я вам этого не позволю!
Уж вы мне поверьте! Он дрался за нас. Или вы спасете его, или будете
отвечать вместе с ним: даю вам слово, так и знайте!
Отец Лорхен тянул ее за рукав и кричал, не помня себя:
- Замолчи! Замолчи!.. Уймись, сука!
Она оттолкнула его и завопила еще громче. Крестьяне орали, Лорхен
старалась перекричать их своим пронзительным голосом, от которого можно
было оглохнуть.
- А ты что скажешь? Думаешь, я не видела, как ты разделывал каблуками
солдата - того, который лежит в той комнате? Может, уже кончился. А ты,
покажи-ка свои руки!.. На них до сих пор еще кровь. Думаешь, я не
приметила, как ты орудовал ножом? Все расскажу, если будете топить его.
Всех вас засудят до единого.
Крестьяне с дикими криками и бранью наступали на Лорхен. Один из них
погрозил ей кулаком, но друг Лорхен сгреб дерзкого за шиворот, и они
схватились. Какой-то старик сказал Лорхен:
- Если нас засудят, то и тебя тоже.
- И меня, - отозвалась она, - я не такая трусливая, как вы.
И пошла, и пошла...
Крестьяне не знали, что и делать. Обратились к отцу:
- Что ты не заткнешь ей глотку?
Старик понял, что если Лорхен не угомонится, дело может плохо
кончиться. Он знаком предложил крестьянам замолчать. Наступила тишина.
Только девушка продолжала говорить, но, не встречая возражений, вскоре
утихла, как огонь без пищи. Отец Лорхен откашлялся и начал:
- Ну так куда же ты гнешь? Неужели ты хочешь загубить нас?
- Я хочу, чтобы его спасли, - ответила она.
Крестьяне погрузились в раздумье. Кристоф даже не пошевелился: он
застыл в своей гордыне и, казалось, не понимал, что спор идет о нем"
однако вмешательство Лорхен взволновало его. А Лорхен как будто не
замечала его; прислонившись к столу, за которым сидел Кристоф, она дерзко
смотрела на крестьян, а те курили, не подымая глаз. Наконец старик,
пососав трубку, начал:
- Топи не топи - если он останется, его песенка спета. Унтер признал
его. По головке за такие вещи не гладят. Одно для него спасение: немедля
перемахнуть через границу.
Крестьянин сообразил, что в конечном счете для всех будет выгоднее,
если Кристоф исчезнет: он таким образом как бы сам признает свою вину. Так
как беглеца тут уже не будет, они смогут всю вину свалить на него.
Остальные поддержали старика - они с полуслова понимали друг друга.
Теперь, когда решение было принято, им хотелось одного: чтобы Кристоф
поскорее убрался. Словно забыв обо всем, что они наговорили юноше за
минуту перед тем, они подошли к нему с таким видом, будто только и думали
о его спасении.
- Дорога каждая минута, сударь, - сказал отец Лорхен. - Они скоро
вернутся. За полчаса они дойдут до форта. Да еще кладите полчаса на
обратный путь... Так что времени осталось в обрез, надо бежать.
Кристоф поднялся. Он успел принять решение. Было ясно, что остаться
здесь - значит идти на верную гибель. Но уехать, уехать, не свидевшись с
матерью?.. Нет, нет, это выше его сил. Он сказал, что сперва отправится в
город, - он успеет еще уехать и перейти границу ночью. Но крестьяне
неистово завопили. Только что они преграждали путь к дверям, чтобы не дать
ему скрыться, а теперь сердились, что он медлит. Вернуться в город -
значит наверняка попасться: его, небось, уже сейчас подкарауливают и, как
только он переступит порог дома, арестуют. Но Кристоф уперся. Лорхен
поняла его:
- Вы хотите повидать маму? Я сама пойду к ней.
- Когда?
- Сегодня вечером.
- Правда? Пойдете?
- Сию же минуту.
Она накинула косынку.
- Напишите несколько слов, я ей отнесу... Пойдемте, я дам вам чернил.
Девушка повела его в смежную комнату. На пороге она обернулась и,
строго глядя на своего милого, наказала ему:
- А ты будь наготове. Ты его и проводишь. И не вздумай уходить, пока он
не очутится по ту сторону границы.
- Ладно, ладно, - промолвил тот.
Кавалер больше чем кто-либо торопился сплавить Кристофа во Францию, а
если можно, то и дальше.
Лорхен вышла с Кристофом в другую комнату. Он все еще не мог решиться.
Сердце его разрывалось от боли при мысли, что он не обнимет на прощанье
мать. Когда-то он свидится с нею? Она так стара, так устала, так одинока!
Этот новый удар добьет ее. Как она будет жить без него?.. Но что будет с
нею, если он останется, если его осудят, бросят на годы в тюрьму? Ведь
тогда-то уж наверное ее ждет нищета и одиночество! Если же он будет на
свободе, хотя бы вдали от матери, он сможет оказать ей поддержку; она
приедет к нему.
Раздумывать было некогда. Лорхен взяла его руки в свои; она стояла
перед ним и смотрела ему прямо в глаза; их лица почти соприкасались; она
обхватила его шею руками и поцеловала в губы.
- Скорей! Скорей! - сказала она вполголоса, указывая на стол.
Кристоф махнул рукой и сдался. Он сел. Лорхен вырвала из конторской
книги листок бумаги в красную клетку.
Он написал:
"Дорогая мамочка! Прости меня! По моей вине на тебя обрушилась большая
беда. Действовать иначе я не мог. Я не сделал ничего плохого. Но теперь я
принужден бежать и расстаться с родиной. Та, что передаст тебе эту
записку, расскажет тебе все. Я хотел проститься с тобой. Но меня не
пускают. Говорят, что меня все равно арестуют еще до свидания, с тобой. Я
так несчастен, что сам уже ничего не могу решить. Я перейду границу и буду
ждать от тебя весточки. Девушка, которая вручит тебе мое письмо, привезет
мне ответ. Скажи, как мне поступить? Что ты мне скажешь, то я и сделаю. Ты
хочешь, чтобы я вернулся? Скажи одно только слово, и я вернусь! Мне
невыносима мысль, что ты останешься одна. Как же ты будешь жить? Прости
меня! Прости! Я люблю тебя и целую..."
- Поспешим, сударь, а то будет поздно, - сказал друг Лорхен, приоткрыв
дверь.
Кристоф торопливо подписался и протянул письмо Лорхен.
- Вы сами передадите?
- Сейчас же, - сказала девушка и стала собираться. - Завтра, -
продолжала она, - я привезу вам ответ: ждите меня в Лейдене (это первая
станция по ту сторону границы), на перроне вокзала.
(Любопытная Лорхен успела прочесть письмо Кристофа через его плечо.)
- Вы мне расскажете все? Как она перенесла этот удар? И все, что она
скажет? Вы ничего не утаите от меня? - с мольбой спрашивал Кристоф.
- Все расскажу.
Они уже не могли говорить так свободно, как раньше: друг Лорхен стоял
на пороге и смотрел на них.
- И потом, господин Кристоф, - сказала Лорхен, - я буду иногда бывать у
нее, я напишу вам о ней, не тревожьтесь.
Она крепко, по-мужски, стиснула его руку.
- Идем! - сказал крестьянин.
- Идем! - сказал Кристоф.
Все трое вышли. Дойдя до дороги, они расстались: Лорхен повернула в
одну сторону, Кристоф со своим провожатым в другую. Шли молча. Серп луны,
задернутый прозрачным, как пар, облачком, исчезал за лесом. Бледный свет
лился на поля. В оврагах стлались густые и белые, как молоко, туманы.
Зябко вздрагивала листва, омываемая влажным воздухом... Как только они
вышли за околицу, крестьянин вдруг отступил назад и знаком остановил
Кристофа. Оба прислушались. С дороги доносился мерный солдатский шаг.
Крестьянин перескочил через изгородь и пошел полем. Кристоф последовал за
ним. Теперь они шли прямо через пашню. Топот затих. Крестьянин,
обернувшись к дороге, погрозил в темноте кулаком. Сердце у Кристофа
екнуло, как у затравленного зверя. Они пустились в путь, обходя деревни и
одинокие фермы: лай собак выдал бы их. Перевалив через поросший лесом
холм, они увидели вдалеке красные огни железнодорожного полотна.
Ориентируясь на эти маяки, решили направиться к станции. Это оказалось
делом нелегким. Чем ниже спускались они в долину, тем гуще становился
туман. Путь преграждали два-три небольших ручья. Дальше расстилались
неоглядные свекловичные поля, пашни. Казалось, им не будет конца. Долина
шла волнами: пригорки сменялись оврагами, приходилось зорко смотреть себе
под ноги. Проплутав некоторое время наудачу в тумане, они наконец увидели
на насыпи, в двух-трех шагах, фонари железной дороги. Взобрались на откос.
Пренебрегая опасностью, пошли вдоль полотна и остановились метрах в ста,
не доходя до станции; здесь они снова выбрались на дорогу. А вот и
станция. До отхода поезда двадцать минут. Вопреки наказу Лорхен,
крестьянин расстался с Кристофом здесь. Он спешил домой - ему не терпелось
узнать, какая судьба постигла его односельчан и его собственный дом.
Кристоф, купив билет до Лейдена, сидел в ожидании поезда в пустом зале
третьего класса. Когда поезд прибыл, клевавший носом чиновник подошел к
Кристофу, мельком взглянул на его билет и открыл ему дверь. В вагоне не
было ни души. В поезде все спало. Все спало в полях. Но Кристоф, как ни
был он измучен, не спал. Тяжелые стальные колеса несли его к границе, и
чем ближе, тем сильнее жаждал он очутиться вне опасности. Через час -
воля. А пока достаточно одного слова - и его схватят... Схватят... Все в
нем возмущалось против этой мысли. Быть раздавленным ненавистной силой!..
Ему не хватало воздуха. Он забыл о матери, об отчизне, которую покидал.
Перед угрозой утраты свободы все вытеснила единственная эгоистическая
мысль - о ней, о свободе, которую он жаждал спасти. Любой ценой! Да, пусть
даже ценой преступления... Он жестоко каялся, что сел в поезд, когда можно
было добраться до границы пешком. Решил выгадать несколько часов. Стоило
спешить! Чтобы угодить волку в пасть. Конечно, его уже ждут на пограничной
станции; вероятно, даже послан приказ об аресте... Не соскочить ли на ходу
с поезда? Он приоткрыл дверь купе, но было уже поздно: поезд остановился.
Прошло минут пять. Вечность. Кристоф, забившись в угол купе, в страхе
смотрел из-за занавески на перрон, где маячила фигура жандарма. Начальник
станции вышел из кабинета с депешей в руках и быстрым шагом двинулся к
жандарму. Кристоф не сомневался, что депеша о нем. Рука его невольно
искала оружие. У него ничего не было, кроме острого ножа о двух лезвиях.
Он открыл его, не вынимая из кармана. Кондуктор, с фонарем на груди,
наскочил на начальника станции и побежал вдоль поезда. Кристоф видел, как
он приближался к его вагону. Судорожно зажав в кулаке рукоятку ножа, он
думал:
"Я погиб!"
Нервы его были натянуты до предела, и он, не задумываясь, ударил бы
ножом кондуктора, если бы тому пришла в голову злополучная мысль подойти и
открыть дверь его купе. Но кондуктор задержался у соседнего вагона: он
проверял билет у нового пассажира. Поезд тронулся. Кристоф старался
утишить неистовое биение сердца. Он не шевелился. Он не смел еще сказать
себе, что спасен. Пока граница не останется позади, он не поверит этому...
Рассветало. В темноте проступали очертания деревьев. На дороге причудливой
тенью промелькнул экипаж, запели колокольчики, мигнул глаз фонаря...
Прижавшись лицом к стеклу, Кристоф старался разглядеть столб с
императорским гербом, отмечавший границу, где кончалось его рабство. Он
все еще искал глазами этот столб в еле брезжившем свете, когда раздался
свисток, извещавший о прибытии на первую бельгийскую станцию.
Кристоф вскочил, широко раскрыл дверь и всей грудью вдохнул ледяной
воздух. Свободен! Впереди - целая жизнь! Радость жизни!.. И тотчас же на
него навалилась тоска: тоска по тому, что он покидал, тоска при мысли, что
ждет его впереди; и усталость от этой тяжелой ночи сразила его. Он без сил
рухнул на скамью. Уже показалась станция. Когда кондуктор спустя минуту
открыл дверь купе, он застал Кристофа спящим и дернул его за рукав. Тот,
проснувшись, сконфузился, - ему казалось, что он проспал целый час;
тяжелым шагом вышел он из вагона; поплелся к таможне и, уверившись
наконец, что находится на иностранной территории, что опасность миновала,
растянулся на скамье в зале ожидания и свалился, как камень, в бездну сна.
Кристоф проснулся почти в полдень. Лорхен могла приехать не раньше чем
через два-три часа. В ожидании прибывающих поездов Кристоф метался по
перрону маленькой станции, а затем спустился со ступенек и пошел лугами.
День выдался серенький, скучный, освещенный каким-то сонным светом,
пахнувший уже зимой. В тоскливое безмолвие врывались жалобные свистки
маневрировавшего состава. Почти у самой границы, на пустынном поле,
Кристоф остановился. У ног его блестел маленький, не больше лужи,
прозрачный водоем, в котором отражалось унылое небо. Он был обнесен
низенькой деревянной оградой. По краям стояли два де
...Поділитися у соцмережах
