Жанр: Драма
Жан-Кристоф 1-4
...тер. Они сели в поезд местной железнодорожной
ветки, и поезд помчал их к одной из цепей голубеющих холмов, далеким
ореолом окружавших город. Вагон был переполнен; они сидели далеко друг от
друга. Они не разговаривали. Анна была мрачна; накануне она, к удивлению
Брауна, заявила, что не пойдет завтра к обедне. Первый раз в жизни она
пропускала службу. Был ли это бунт?.. Кто мог бы сказать, какая борьба в
ней происходит? Она пристально глядела на противоположную скамейку; она
была бледна...
Они сошли с поезда. В начале прогулки неприязненная холодность все еще
сковывала их. Они шли рядом; она шагала решительным шагом, не глядя по
сторонам, непринужденно размахивая руками; ее каблуки звонко постукивали
по мерзлой земле. Мало-помалу лицо ее оживилось. От быстрой ходьбы бледные
щеки разрумянились. Рот полуоткрылся, вдыхая свежесть воздуха. За
поворотом извилистой дороги она вдруг стала карабкаться на холм - прямо
вверх, как козочка; она пробиралась по краю каменистого откоса, цепляясь
за кусты, чтобы не упасть. Кристоф следовал за нею. Она взбиралась все
быстрее, скользя и хватаясь за траву. Кристоф крикнул ей, прося
остановиться. Она не отвечала и продолжала карабкаться на четвереньках.
Пройдя сквозь туман, тянувшийся над долиной, как серебряная, раздиравшаяся
о кусты вуаль, они очутились наверху под горячим солнцем. Взойдя на
вершину, она обернулась; лицо ее было освещено, открытый рот жадно дышал.
Она насмешливо поглядела на Кристофа, - тот все еще взбирался по склону, -
сняла с себя плащ, кинула его Кристофу в лицо и, не дожидаясь, пока он
передохнет, продолжала свой бег. Кристоф погнался за нею. Они входили во
вкус игры - воздух опьянял их. Она ринулась вниз по крутому склону: камни
катились у нее из-под ног; она не спотыкалась - она скользила, прыгала,
летела как стрела. Время от времени она оборачивалась, чтобы измерить,
насколько она опередила Кристофа. Он настигал ее. Она кинулась в лес.
Сухие листья шуршали у них под ногами; ветви, которые она раздвигала,
хлестали его по лицу. Она споткнулась о корни дерева. Кристоф схватил ее.
Она отбивалась руками и ногами, награждая его тумаками, стараясь повалить
на землю; она кричала и смеялась. Прижимаясь грудью к его груди, она
тяжело дышала; на мгновение щеки их соприкоснулись; он втягивал в себя
испарину, покрывшую виски Анны; он вдохнул запах влажных ее волос. Сильным
толчком она высвободилась и посмотрела на него без всякого смущения,
вызывающим взглядом. Он был ошеломлен силой, которая таилась в ней и
которую она никак не проявляла в повседневной жизни.
Они направились в ближайшую деревню, весело топча жнивье, которое
топорщилось у них под ногами. Перед ними разлетались вороны. Солнце
палило, а холодный ветер резал лицо. Кристоф держал Анну под руку. На ней
было легкое платье; он чувствовал сквозь ткань ее влажное и разгоряченное
тело. Он предложил ей накинуть плащ; она отказалась и из озорства
расстегнула ворот. Они сели за стол в маленьком трактире, с вывеской,
изображавшей "дикаря" (Zum wilden Mann). У дверей росла елочка. Зал был
украшен немецкими четверостишиями, двумя литографиями - одной
сентиментальной: "Весною" ("Im Fruhling"), другой на патриотический сюжет:
"Битва при Сен-Жаке", распятием и черепом у подножия креста. Анна ела со
зверским аппетитом, которого Кристоф раньше за нею не замечал. Они весело
попивали легкое белое вино. После обеда они пустились в путь по полям, как
добрые товарищи. Ни одной утаенной мысли. Они просто радовались быстрой
ходьбе, крови, которая пела в их телах, хлеставшему их ветру. У Анны
развязался язык. Она перестала дичиться и говорила наобум все, что
приходило в голову.
Она заговорила о своем детстве. Бабушка брала ее с собой к старой
приятельнице, которая жила около собора; пока старухи беседовали, ее
отправляли в большой сад, над которым нависала тень собора. Она садилась в
уголке и не двигалась. Прислушивалась к шелесту листвы; следила, как
копошатся вокруг насекомые, и ей было радостно и жутко. Она умолчала о
том, что боялась чертей: ее воображение было одержимо ими; ей наговорили,
будто они бродят вокруг церквей, не смея туда войти; и они мерещились ей в
образе животных: пауков, ящериц, муравьев - маленьких уродливых существ,
кишевших под листвою, на земле или в трещинах стен. Затем она рассказала о
доме, в котором жила, о своей комнате, куда не проникало солнце; она
вспоминала о ней с удовольствием; там она проводила бессонные ночи,
сочиняя разные истории...
- Какие истории?
- Глупые.
- Расскажите.
Она отрицательно покачала головой.
- Почему?
Она покраснела, потом засмеялась и прибавила:
- И днем тоже, во время работы.
На мгновенье она задумалась, опять засмеялась и повторила:
- Это были глупые истории, скверные.
Он пошутил:
- Значит, вы не боялись?
- Чего?
- Быть осужденной на вечные муки?
Лицо ее сразу оледенело.
- Не надо говорить об этом, - сказала она.
Он переменил разговор. Он подивился той силе, которую она проявила в
борьбе с ним. Лицо ее снова приняло доверчивое выражение, и она рассказала
о своих детских подвигах. (Она называла их "мальчишескими", потому что,
когда она была маленькой, ее всегда тянуло участвовать в играх и драках
мальчишек.) Однажды, играя с маленьким товарищем, который на целую голову
был выше ее, она вдруг ударила его кулаком, ожидая, что он даст сдачи. Но
он удрал, крича, что она избила его. В другой раз, в деревне, она
взобралась на спину мирно пасущейся черной коровы; испуганное животное
сбросило ее, и Анна так ударилась о дерево, что чуть не расшиблась
насмерть. Она вздумала также выпрыгнуть из окна второго этажа - только
чтобы узнать, сможет ли на это решиться; по счастью, она отделалась
вывихом ноги. Когда ее оставляли дома одну, она придумывала странные и
опасные упражнения, подвергая свое тело необыкновенным и разнообразным
испытаниям.
- Кто поверил бы этому, - сказал он, - видя вас такой степенной и
холодной?..
- О, если бы вы меня видели, когда я одна у себя в комнате! - возразила
она.
- Как! И теперь еще?
Она засмеялась. Перескакивая с одной темы на другую, она спросила его,
охотится ли он. Он резко ответил, что нет. Она призналась, что однажды
выстрелила в дрозда и попала. Кристоф возмутился.
- Вот еще! - сказала она. - Что ж тут такого?
- Стало быть, вы бессердечны?
- Право, не знаю.
- Разве вы не думаете, что животные такие же существа, как и мы?
- Думаю, - отвечала она. - Я как раз хотела вас спросить, верите ли вы,
что у животных есть душа?
- Да, верю.
- Пастор говорит, что нет. А я думаю, что у них есть душа. К тому же, -
добавила она очень серьезно, - я думаю, что в предшествующей жизни я была
животным.
Он рассмеялся.
- Нечего смеяться, - сказала она. (Она тоже смеялась.) - Это одна из
тех историй, которые я рассказывала себе в детстве. Я воображала себя
кошкой, собакой, птицей, жеребенком, телкой. Я ощущала их желания. Мне
хотелось побыть, хотя бы часок, в их шкуре или оперении; мне чудилось, что
это так и было. Вам это непонятно?
- Вы - странный зверь. Но если вы чувствуете в себе родство с
животными, так как же вы можете делать им больно?
- Всегда кому-нибудь делаешь больно. Одни заставляют страдать меня, а я
мучаю других. Это в порядке вещей. Я не жалуюсь. В жизни нельзя быть
неженкой! Я и сама себе часто делаю больно ради удовольствия!
- Сама себе?
- Ну да. Поглядите. Однажды молотком я вбила себе гвоздь вот в эту
руку.
- Зачем?
- Да просто так. (Она не сказала о том, что хотела распять себя.) Дайте
мне руку, - сказала она.
- Зачем?
- Дайте.
Он протянул руку. Она схватила ее и стиснула так, что он чуть не
вскрикнул. Они боролись и дурили, как крестьянская парочка, стараясь
сделать больно друг другу. Они были счастливы без всякой задней мысли.
Весь остальной мир, их житейские оковы, печали прошлого, опасения
будущего, назревавшая в них гроза - все куда-то исчезло.
Они уже прошли несколько миль, но совсем не чувствовали усталости.
Внезапно Анна остановилась, бросилась наземь, растянулась на жнивье и
замолчала. Лежа на спине, закинув руки за голову, она смотрела на небо.
Какой покой! Какая ясность!.. В нескольких шагах от них прерывистой
струйкой, как артерия, бьющаяся то сильнее, то слабее, пробивался скрытый
родник. Даль была перламутровая. Над лиловатой землей, на которой торчали
голые черные деревья, поднимался туман. Солнце поздней зимы, юное,
бледно-золотистое, лениво дремлющее солнце. Птицы, точно сверкающие
стрелы, пронизывали воздух. Ласковые голоса деревенских колоколов
перекликались друг с другом, от села к селу. Сидя рядом с Анной, Кристоф
разглядывал ее. Она как будто забыла о нем. Ее прекрасный рот безмолвно
улыбался. Кристоф думал:
"- Вы ли это? Я вас не узнаю.
- Я тоже, я тоже. Мне кажется, будто я - другая. Я уже не боюсь; я уже
не боюсь Его... Ах! Как Он душил меня, как Он заставлял меня страдать! Мне
кажется, будто я лежала в заколоченном гробу... Теперь я дышу; это тело,
это сердце - мои. Мое тело. Мое свободное тело, мое свободное сердце, моя
сила, моя красота, моя радость! Я не знала их, я сама себя не знала! Что
сделали вы со мною?.."
Ему чудилось, будто он слышит эти слова, когда она тихо вздыхала. Но
она ни о чем не думала - разве о том, что она счастлива и что все хорошо.
Уже спускался вечер. Начиная с четырех часов, под завесами серо-лиловых
туманов, устав жить, угасало солнце. Кристоф встал и подошел к Анне. Он
склонился над нею. Она обратила к нему взгляд, еще опьяненный бесконечной
глубиной неба. Прошло несколько мгновений, прежде чем она узнала Кристофа.
Тогда глаза ее посмотрели на него в упор, с какой-то загадочной улыбкой,
заразившей его тревогой. Чтобы избежать ее власти, он на мгновение закрыл
глаза. Когда он снова открыл их, она все еще смотрела на него; и ему
почудилось, что уже много дней они смотрят вот так друг на друга. Они
читали друг у друга в душе. Но им не хотелось знать того, что они прочли.
Он протянул ей руку. Она молча взяла ее. Они вернулись в деревню, башни
которой, похожие на пиковые тузы, возвышались вдали, в глубине долины. На
верхушке одной из башен, крытой черепицей и поросшей мхом, точно шапка на
голове, торчало пустое гнездо аиста. У самой деревни, на перекрестке двух
дорог, они прошли мимо фонтана, на котором с протянутыми руками стояла
деревянная фигура - католическая святая, Магдалина, грациозная и несколько
жеманная. В ответ ка ее жест Анна невольно протянула к ней руки и,
поднявшись на край водоема, наполнила ладони красивой богини ветками
дикого терновника и красными гроздьями рябины, уцелевшими от мороза и
птиц.
По дороге им встречались группы празднично одетых крестьян и
крестьянок. Смуглолицые женщины с очень румяными щеками, с густыми,
заложенными за уши косами, в светлых платьях, в шляпах, украшенных
цветами. У них были белые перчатки и красные руки. Они благодушно
распевали чинные песни пронзительными и довольно фальшивыми голосами.
Где-то в хлеву мычала корова. В одном из домов кашлял больной коклюшем
ребенок. Издали доносились звуки гнусавого кларнета и корнет-а-пистона. На
деревенской площади, между трактиром и кладбищем, плясали. Четверо
музыкантов играли, примостившись на столе. Анна и Кристоф уселись возле
трактира и принялись смотреть на танцующих. Пары сталкивались и звонко
перебранивались. Девушки взвизгивали просто ради удовольствия покричать.
Посетители отбивали такт, стуча кулаками по столу. В другое время это
грубое веселье было бы противно Анне, но в этот вечер она наслаждалась им;
она сняла шляпу и наблюдала за танцами с любопытством. Кристоф умирал со
смеху от чопорной серьезности музыки и музыкантов. Он порылся в карманах,
разыскал карандаш и на оборотной стороне трактирного счета стал
набрасывать полоски и точки; он писал музыку для танцев. Листок скоро был
заполнен; попросив еще несколько листов, он исписал их, так же как и
первый, крупным, нетерпеливым и некрасивым почерком. Анна, прильнув щекой
к его щеке, читала через его плечо, напевая вполголоса; она старалась
угадать конец фразы и хлопала в ладоши, если угадывала или если ее догадки
опровергались каким-нибудь неожиданным вывертом. Кончив, Кристоф отнес
музыкантам написанное. Это были славные швабы, отлично знавшие свое
ремесло; они моментально все разобрали Мотивы были полны сентиментального
и забавного юмора, со спотыкающимися ритмами, как бы прерываемыми взрывами
хохота. Невозможно было устоять перед их буйной удалью: ноги плясали сами
собой Анна бросилась в хоровод, схватила чьи-то руки; она кружилась, как
сумасшедшая; черепаховая шпилька выскочила у нее из волос, кудри
растрепались и рассыпались по щекам Кристоф не спускал с нее глаз: он
любовался этим прекрасным, сильным животным, которое безжалостная
дисциплина до сих пор обрекала на безмолвие и неподвижность; она являлась
ему такой, какой не видел ее никто, такой, какой она была на самом деле
под личиной: опьяненная своей силой вакханка. Она позвала его. Он подбежал
и обнял ее. Они плясали до тех пор, пока, кружась, не стукнулись об стену.
Ошеломленные, они остановились. Была поздняя ночь. Передохнув, они
распростились со всей компанией. Анна, от застенчивости или от презрения
обычно такая надменная с простым людом, ласково протянула руку музыкантам,
хозяину, парням, рядом с которыми она плясала в хороводе.
Они снова очутились одни под сверкающим морозным небом, - им предстояло
пройти по полю тем путем, что и утром. Анна все еще была полна оживления.
Мало-помалу она стала говорить меньше, потом совсем умолкла, охваченная то
ли усталостью, то ли таинственным волнением ночи. Она мягко, опиралась на
Кристофа. Спускаясь по склону, на который она карабкалась еще недавно, она
вздохнула. Они пришли на станцию. У первого дома он остановился, чтобы
поглядеть на нее. Она тоже взглянула на него и печально улыбнулась.
В поезде - такая же толпа, как и утром. Они не могли разговаривать.
Сидя напротив нее, он не сводил с нее глаз Глаза ее были опущены; она
подняла их на него, потом отвела, и ему больше не удалось встретить ее
взгляд. Она глядела в окно, в темноту. Смутная улыбка блуждала на ее
губах, в уголках рта затаилась усталость. Потом улыбка исчезла. Лицо
приняло хмурое выражение. Кристофу показалось, что она засыпает,
убаюканная движением поезда, и он попробовал с нею заговорить. Она
ответила холодно, односложно, не поворачивая головы. Он старался убедить
себя, что причина этой перемены - усталость, но отлично знал, что причина
- иная. Он видел, как по мере приближения к городу лицо Анны застывает,
как потухает в нем жизнь, как это прекрасное, полное дикой грации тело
замыкается в свою каменную оболочку. Выходя из вагона, она уже не оперлась
на его протянутую руку. Они вернулись домой в полном молчании.
Несколько дней спустя, под вечер, часа в четыре, они оказались вдвоем.
Браун ушел. Город со вчерашнего дня окутан был бледно-зеленым туманом.
Ропот невидимой реки усиливался. Во мгле вспыхивали молнии трамваев.
Дневной свет постепенно угасал; он как будто был вне времени; наступил
один из тех часов, когда теряется всякое сознание реальности, час вне
веков. После резкого северного ветра предшествующих дней влажный воздух,
внезапно смягчившись, стал теплым и нежным. Небо, казалось, набухало
снегом и никло под его тяжестью.
Они были одни в гостиной, такой же холодной и чопорной, как хозяйка.
Они не разговаривали. Он читал Она шила. Он встал и подошел к окну; он
прижался своим крупным лицом к стеклу и задумался. Этот тусклый свет,
падавший с темного неба на синеватую землю, вызывал у Кристофа
головокружение, в мыслях была тревога; напрасно старался он
сосредоточиться: они ускользали от него. Его охватила тоска, он был
поглощен ею, и в пустоте его души, из-под развалин, словно медленный
вихрь, поднимался палящий ветер Кристоф стоял спиною к Анне. Она не видела
его; она погружена была в свою работу, но легкий трепет пробегал по ее
телу; несколько раз она укололась и не почувствовала этого. Оба были
заворожены приближением опасности.
Он вырвался из оцепенения и прошелся по комнате. Рояль притягивал и
страшил его. Он избегал на него глядеть Но, проходя мимо, он не удержался
и коснулся рукою клавишей. Звук затрепетал, как голос. Анна вздрогнула и
уронила работу. Кристоф уже сидел за роялем и играл. Он, не глядя,
почувствовал, что Анна поднялась, что она идет к нему, что она уже рядом.
Еще не отдавая себе отчета в том, что он делает, он заиграл церковную и в
то же время страстную мелодию, которую она пела в первый раз, когда
раскрылась ее душа; он импровизировал на эту тему бурные вариации. Он не
сказал ни слова, а она пела. Они утратили чувство окружающего. Священное
безумие музыки унесло их в своих когтях...
О музыка, открывающая бездны души! Ты разрушаешь привычное равновесие
ума. В обыденной жизни обыденные души - точно запертые комнаты. Там
увядают нетронутые силы, добродетели и пороки, пользоваться которыми мы не
решаемся; осторожный, практический разум, трусливый здравый смысл хранят
ключи от этой комнаты. Они показывают лишь несколько аккуратно прибранных
шкафов. Но музыка владеет волшебным жезлом, и от его прикосновения сами
собой падают все затворы. Двери распахиваются. Демоны сердца вырываются
наружу. И душа видит себя обнаженной... Пока поет сирена, укротитель
взглядом своим властвует над дикими зверьми. Мощный дух музыканта
зачаровывает раскованные им страсти, но, когда смолкает музыка, когда
укротителя уже нет, страсти, им пробужденные, рычат в сотрясаемой клетке и
ищут добычи...
Мелодия кончилась. Молчание... Во время пения Анна положила руку на
плечо Кристофа. Они не смели шевельнуться; они дрожали... Вдруг - это было
точно молния - она склонилась к нему, он потянулся к ней, губы их
встретились, он впивал ее дыхание...
Она оттолкнула его и убежала. Он продолжал неподвижно сидеть в темноте.
Вернулся Браун. Они пошли в столовую. Кристоф не в состоянии был думать.
Анна, казалось, отсутствовала; она глядела куда-то мимо. Вскоре после
ужина она ушла к себе в комнату. Кристоф, не в силах оставаться наедине с
Брауном, тоже удалился.
Около полуночи, когда доктор уже лег, его вызвали к больному. Кристоф
слышал, как он спустился по лестнице и вышел. С шести часов вечера шел
снег. Дома и улицы были занесены сугробами. Воздух был точно набит ватой.
Ни шагов, ни стука колес не доносилось снаружи. Город казался мертвым.
Кристоф не спал. Он испытывал ужас, возраставший с каждой минутой.
Пригвожденный к постели, лежа на спине с открытыми глазами, он не мог
пошевельнуться. Металлические отблески, исходившие от земли и белых крыш,
скользили по стенам комнаты. Неуловимый шорох заставил его вздрогнуть.
Нужно было иметь настороженный слух, чтобы уловить его. Шелест по полу
коридора. Кристоф приподнялся в постели. Легкий шум приблизился, замер,
скрипнула половица. Кто-то был за дверью, ждал... Полная неподвижность в
течение нескольких секунд, нескольких минут, быть может... Кристоф не
дышал, он был весь в испарине. Хлопья снега, точно крылья птицы, задевали
снаружи оконное стекло. Чья-то рука нащупала дверь, и она отворилась. На
пороге показалась белая фигура; она медленно подошла; в нескольких шагах
от кровати она остановилась. Кристоф ничего не различал, но он слышал ее
дыхание и слышал, как бьется его сердце... Она подошла к постели. Снова
остановилась. Их взгляды напрасно искали друг друга во мраке... Она упала
к нему на грудь. Они обнялись в полном молчании, без единого слова, с
яростью...
Час, два часа, целое столетие. Входная дверь хлопнула. Анна
высвободилась из его объятий, соскользнула с постели и покинула Кристофа
тай же безмолвно, как и пришла. Он слышал удаляющийся шорох ее босых ног,
быстро скользивших по паркету. Она вернулась в свою комнату, где Браун
нашел ее уже в постели и, казалось, спящей. Так пролежала она всю ночь с
открытыми глазами, затаив дыхание, неподвижная, в узкой постели, подле
спящего Брауна. Сколько ночей провела она уже так!
Кристоф тоже не спал. Он был в отчаянии. Этот человек относился к
вопросам любви и особенно брака с трагической серьезностью. Он ненавидел
легкомыслие писателей, которые со смаком расписывают адюльтер.
Прелюбодеяние внушало ему омерзение, и в этом сочеталась простонародная
его грубость и нравственная высота. К женщине, принадлежавшей другому, он
чувствовал одновременно благоговейное почтение и физическое отвращение.
Собачьи свадьбы, процветающие в европейском высшем обществе, вызывали в
нем тошноту. Прелюбодеяние с согласия мужа - грязь; без ведома мужа -
гнусная ложь подлого слуги, который исподтишка предает и позорит своего
господина. Сколько раз Кристоф беспощадно осуждал тех, кого считал
виновными в подобной низости! Он расходился с друзьями, которые бесчестили
себя таким образом... И вот сам он заклеймил себя этим позором!
Обстоятельства, сопровождавшие его преступление, делали его еще более
отвратительным. Он пришел сюда больным и несчастным. Друг принял его,
помог ему, утешил его. Ни разу доброта не изменила ему. Ничто не было
Кристофу в тягость. Он был обязан другу тем, что остался в живых. И вот в
благодарность он украл у этого человека честь и счастье, его скромное
семейное счастье! Он гнусно предал его, и с кем? С женщиной, которую он не
знал, не понимал и не любил... Не любил? Вся кровь взбунтовалась в нем.
Любовь - слишком бледное слово, чтобы выразить поток пламени, охватывавший
его, как только он начинал о ней думать. Это была не любовь, это было в
тысячу раз сильнее любви. Он провел ночь в смятении. Он вставал, смачивал
лицо ледяной водой, он задыхался и дрожал. Возбуждение кончилось приступом
лихорадки.
Когда он встал, совсем разбитый, он подумал, что она, должно быть,
подавлена стыдом гораздо больше, чем он. Он подошел к окну. На
ослепительном снегу сверкало солнце. В саду Анна развешивала на веревке
белье. Она была занята своей работой, и ничто, казалось, не волновало ее.
В ее походке и движениях появилось какое-то новое величие и благородство,
вследствие чего она, сама того не зная, приобретала пластичность статуи.
В полдень, за обедом, они встретились. Браун отлучился на весь день.
Кристоф ни за что не вынес бы встречи с ним. Он хотел поговорить с Анной.
Но они были не одни: служанка то и дело входила в комнату; они должны были
следить за собой. Кристоф тщетно искал взгляда Анны. Она не смотрела на
него. Ни тени смущения, и все время, в малейших ее движениях - необычная
уверенность и благородство. После обеда он надеялся, что им удастся
наконец поговорить, но служанка медлила убирать со стола; а когда они
перешли в соседнюю комнату, она последовала за ними: ей то и дело надо
было что-нибудь взять или принести; она шныряла по коридору, около
полуоткрытой двери, которую Анна не торопилась затворить; можно было
подумать, что она выслеживает их. Анна уселась у окна со своим вечным
рукоделием. Кристоф, забившись в кресло, спиною к свету, сидел с раскрытой
книгой в руках и не мог читать. Анна, взглянув на него искоса, сразу
заметила, как измучено его лицо, обращенное к стене, и улыбнулась жестокой
улыбкой. С крыши дома, с дерева в саду, позванивая, падала на песок
капель. Издали доносился смех детей, игравших на улице в снежки. Анна,
казалось, задремала. Молчание терзало Кристофа; ему хотелось кричать от
муки.
Служанка спустилась наконец в нижний этаж и вышла из дому. Кристоф
поднялся, обернулся к Анне и хотел было сказать: "Анна! Анна! Что мы
наделали!"
Анна смотрела на него; глаза ее, только что упрямо опущенные, снова
широко раскрылись. Они обожгли Кристофа своим всепожирающим огнем. Его
точно ударило в грудь, он пошатнулся; все, что он собирался сказать, было
забыто в одно мгновение. Они кинулись друг к другу и снова слились в
объятии...
Разливалась вечерняя тень. Кровь их еще бурлила. Анна лежала,
вытянувшись на постели, платье с нее было сорвано, руки раскинуты, - она
не сделала ни малейшего движения, чтобы прикрыть свое тело. Он стонал,
зарывшись лицом в подушку. Она потянулась к нему и, приподняв его голову,
погладила пальцами его глаза, его губы; она приблизила к нему лицо,
погрузила свой взгляд во взгляд Кристофа. В глазах ее была глубина озера;
они улыбались, равнодушные к страданиям. Сознание померкло. Он умолк.
Точно большие волны, их колыхали содрогания...
В эту ночь, наедине с собою, вернувшись в свою комнату, Кристоф подумал
о самоубийстве.
На следующее утро, как только он встал, он принялся искать Анну. Теперь
уже его глаза избегали ее взгляда. Едва лишь он встречал его, все, что он
хотел сказать, исчезало из мыслей. Однако он сделал над собой усилие и
начал говорить о низости их поступка. Как только она поняла его, она
порывисто закрыла ему рот рукой. Она отстранилась от него, сдвинув брови,
сжав губы, с
...Закладка в соц.сетях
