Жанр: Драма
Саквояжники
...л, бормоча банальности, и яд моих слов уже проник в нее. Сама не ведая
того, она прошла мимо моего заветного камня.
Я стоял там, под нестерпимо палящим и сверкающим солнцем, стыдясь в тайне холода
крови в моих жилах и отделяя себя от всех остальных на этой земле. Не сопротивляясь, я
позволил ей воспользоваться моим ядом, чтобы погубить себя.
И когда яд сделал свое дело, не оставив от нее ничего, кроме маленькой, испуганной,
неисповедовавшей души, я отвернулся. С присущим мне отсутствием милосердия я повернулся
к ней спиной. Я бежал от ее тревог, от ее потребности в спокойствии и утешении, от ее
безмолвной мольбы о милосердии, любви и понимании. Я спрятался от жаркого солнца под
защиту своего заветного камня.
Но теперь я уже не чувствовал себя так уютно в его тени, свет просачивался под него, не
спасал даже непрерывный теперь поток холодной крови. Казалось, что камень становится все
меньше и меньше, тогда как солнце все больше и больше. Я попытался сжаться и спрятаться
под сморщившуюся поверхность камня, но мне это не удалось. Вскоре он совсем исчез, а
солнце становилось все ярче и ярче. Ярче и ярче.
Я открыл глаза, и в них ударил яркий луч света. Я зажмурился, и луч переместился, теперь
он был позади меня. Я лежал на столе в белой комнате, а рядом со мной стоял мужчина в белом
халате и белой шапочке. Свет отразился от маленького круглого зеркальца, которое он держал
перед глазами, разглядывая меня. Я увидел на его лице легкую щетину, губы его были крепко
сжаты.
- Боже мой, - раздался голос позади него. - У него не лицо, а сплошное месиво, там,
наверное, сотня осколков.
Я заморгал и увидел еще одну человеческую фигуру.
- Замолчите, разве вы не видите, что он проснулся?
Я попытался поднять голову, но легкие быстрые руки легли мне на плечи и снова
прижали меня к подушке. Теперь ее лицо было прямо надо мной. В нем было столько
милосердия и сочувствия, сколько никогда не бывало в моем лице.
- Дженни!
Держа меня за плечи, она обратилась к кому-то, стоящему в изголовье.
- Позвоните доктору Розе Штрассмер в центральную больницу Лос-Анджелеса или в
клинику Колтона в Санта-Моника. Скажите ей, что Джонас Корд попал в серьезную аварию,
пусть немедленно приезжает.
- Хорошо, сестра Томас, - раздался за моей головой голос молоденькой девушки, а
потом послышались ее торопливые удаляющиеся шаги.
Снова почувствовав боль в боку и в ноге, я стиснул зубы. Эта боль буквально выдавливала
слезы из моих глаз. Я на секунду закрыл глаза, потом снова открыл их и посмотрел на нее.
- Дженни! - прошептал я. - Дженни! Прости меня.
- Все в порядке, Джонас, - прошептала она в ответ. Ее руки скользнули под простыню,
которой я был накрыт, и я почувствовал резкий укол. - Помолчи, сейчас уже все в порядке.
Я благодарно улыбнулся и погрузился в сон, недоумевая, почему роскошные волосы
Дженни спрятаны под этим странным белым покрывалом.
6
В мое окно уже начали пробиваться первые лучи утреннего солнца, а с улицы все еще
доносился шум праздника. Даже эта, обычно тихая часть Хиллкрест-Драйв, где располагалась
больница, искрилась радостью и весельем. Со стороны морской базы доносились звуки
корабельного салюта. Праздник продолжался всю ночь, а начался он ранним вечером, когда
пришла весть о капитуляции Японии. Война закончилась.
Теперь я понял, на что намекал мне Отто Штрассмер. Из газет и радио, расположенного
рядом с кроватью, я узнал о чуде, испытанном в пустыне. Все кричали о маленьком контейнере
с атомами, который привел человечество к вратам рая. Или ада. Я повернулся в кровати, чтобы
принять более удобное положение, и растяжки, на которых была подвешена моя нога,
заскрипели, добавляя свой голос к шуму за окном.
Одна из сестер сказала, что мне повезло. Повезло... Правая нога была сломана в трех
местах, кроме того, было сломано правое бедро и несколько ребер. А взирал на мир я из-под
толстой повязки, в которой были оставлены лишь узенькие щелочки для глаз, носа и рта. И
все-таки мне и вправду повезло - я остался жив.
А вот Эймосу не повезло. Он остался в кабине "Центуриона", который теперь покоился
на песчаном дне Тихого океана на глубине четырехсот футов. Бедный Эймос. Трое членов
экипажа также были найдены целыми и невредимыми. Выжил и я благодаря Господу и бедным
рыбакам, которые подобрали меня в море и доставили на берег. А Эймос безмолвно сидел в
своей подводной могиле за рычагами управления самолета, который он построил и на котором
не разрешил мне лететь одному.
Я вспомнил спокойный голос бухгалтера из Лос-Анджелеса, когда говорил с ним по
телефону.
- Не волнуйтесь, мистер Корд. Мы все можем списать на налоги на прибыль. Когда из
общего дохода будут уплачены обычные сорок процентов налога и девяносто процентов налога
на сверхприбыль, то чистые убытки составят для нас менее двух миллионов.
Я бросил трубку. Здесь все было в порядке. А на что можно было списать жизнь человека,
которого убила твоя жадность? Существует ли в этих оборотах доходов и налогов допустимая
скидка на смерть? Ведь это я убил Эймоса, и его уже не вернуть ни за какие деньги.
Открылась дверь, и я поднял глаза. В палату вошла Роза в сопровождении ассистента и
сестры, катившей за собой небольшой столик. Роза подошла к кровати и, улыбаясь, посмотрела
на меня.
- Привет, Джонас.
- Привет, Роза, - промычал я через повязку. - Разве уже пора менять? Я ждал тебя не
раньше, чем послезавтра.
- Кончилась война.
- Да, - сказал я, - я знаю.
- Когда я проснулась сегодня, утро показалось мне таким прекрасным, что я решила
немедленно мчаться к тебе, чтобы снять повязки.
- Так-так, - с недоумением сказал я, - всегда интересовался, какой логикой
руководствуются доктора?
- Это логика не врача, а женщины. Я пользуюсь своим преимуществом, которое
заключается в том, что я прежде, чем стать врачом, стала женщиной.
Я рассмеялся.
- Я благодарен той логике, которой ты придерживаешься. Конечно, было бы здорово
хоть на немного снять эти повязки.
Роза все еще улыбалась, хотя глаза ее посерьезнели.
- На этот раз мы снимем их совсем, Джонас.
Я смотрел, как она берет со столика ножницы. Протянув руку, я остановил ее. Внезапно я
испугался того, что повязки снимут. Я чувствовал себя в них в безопасности, как в коконе,
защищающем меня от любопытных глаз мира.
- А не слишком быстро? Все будет в порядке?
Роза поняла мои чувства.
- Лицо еще будет болеть некоторое время, - сказала она, начиная разматывать
кокон. - Боль даже усилится, когда начнут работать лицевые мускулы. Но это пройдет. Ведь
не можешь же ты все время прятаться под маской, правда?
Это говорил уже врач, а не женщина. Когда Роза сняла последние бинты, я почувствовал
себя голым, как новорожденный младенец. Щекам было холодно. Я попытался по выражению
глаз Розы определить свое состояние, но они были профессионально спокойны и бесстрастны.
Ее пальцы ощупали мои щеки, подбородок, убрали волосы с висков.
- Закрой глаза, - потребовала Роза.
Я закрыл, и ее пальцы легонько ощупали веки.
- Открой.
Я открыл. Лицо ее по-прежнему было спокойным и бесстрастным.
- Улыбнись, - сказала она. - Вот так. - Лицо ее расплылось в широкой
неестественной улыбке.
Я улыбнулся и улыбался до тех пор, пока не начали болеть щеки.
- Отлично, - сказала Роза и улыбнулась уже по-настоящему. - Хватит.
Я убрал с лица улыбку и посмотрел на Розу.
- Ну и как, доктор? Очень страшно?
- Не так плохо, - коротко ответила она. - Ты же знаешь, что и раньше красавцем не
был. - Она взяла со столика зеркало и протянула мне. - Вот, можешь сам убедиться.
Я не стал смотреть в зеркало, я еще не был готов к этому.
- Можно сначала сигарету, доктор?
Роза молча положила зеркало обратно на столик, достала из кармана пачку сигарет,
присела на край кровати и вложила сигарету мне в губы, предварительно прикурив ее.
Затянувшись, я почувствовал сладкий привкус губной помады.
- Ты очень здорово порезался, когда Эймос выталкивал тебя в окно, но к счастью...
- Откуда знаешь? - перебил я ее. - Я имею в виду, откуда ты знаешь об Эймосе?
- От тебя. Ты говорил об этом, находясь наркозом. Мы собрали всю историю по
обрывкам, таким же маленьким, как и осколки стекла, которые вытащили из твоего лица. К
счастью, один из основных мускулов серьезно не пострадал. С лицом, конечно, пришлось
много повозиться, но нам удалось быстро сделать необходимую пересадку кожи. И я должна
сказать, что все прошло довольно удачно.
Я протянул руку.
- А теперь дай мне зеркало.
Роза взяла у меня сигарету и протянула зеркало. Я поднял его и, взглянув на себя,
почувствовал, как по телу пробежала дрожь. - Доктор, - хрипло выдавил я, - я выгляжу
точно как мой отец.
Роза забрала у меня зеркало.
- Разве, Джонас? Но ведь ты всегда так выглядел, - улыбнулась она.
Позже Робер принес мне газеты. Все они пестрели статьями о капитуляции Японии. Я
мельком просмотрел их и отложил в сторону.
- Принести еще что-нибудь почитать, мистер Корд?
- Нет, спасибо, что-то не тянет.
- Тогда, может быть, немного поспите, мистер Джонас? - спросил Робер направился к
двери.
- Робер! - окликнул я его.
- Да, мистер Джонас?
- Разве я... - я замялся, автоматически ощупывая пальцами щеку, - разве я всегда так
выглядел?
Робер обнажил улыбке ровные белые зубы.
- Да, мистер Джонас.
- Как отец?
- Вы вылитый он.
Я молчал. Странно все-таки, всю жизнь старался ни на кого не походить и вдруг
обнаружил в собственной внешности несмываемый отпечаток крови, которая текла в моих
жилах.
- Что-нибудь еще, мистер Джонас?
Я покачал головой.
- Попробую теперь уснуть.
Откинувшись на подушку, я закрыл глаза. Шум с улицы начал постепенно отдаляться.
Казалось, что я сплю очень долго, словно хочу отоспаться за те несколько сот лет, в которые
недосыпал. Но мне этого не удалось, потому что я почувствовал, что в комнате кто-то есть. Я
открыл глаза. Рядом с кроватью стояла Дженни и смотрела на меня. Увидев, что я проснулся,
она улыбнулась.
- Привет, Джонас.
- Я спал, - пролепетал я, словно невзначай разбуженный ребенок. - Мне снилась
какая-то чушь, как будто мне не одна сотня лет.
- Значит, это счастливый сон. Я рада, счастливые сны помогут тебе быстрее
поправиться.
Я приподнялся на локте, и, когда потянулся за сигаретами, лежавшими на столике,
растяжки заскрипели. Дженни быстро взбила подушку и подложила мне ее под спину. Я
затянулся, табачный дым окончательно прогнал сон.
- Через несколько недель твою ногу освободят, и ты сможешь поехать домой.
- Надеюсь, что так, Дженни.
Вдруг я понял, что на ней нет белого больничного халата.
- Я первый раз вижу тебя в черном, Дженни. Это что, какая-то специальная одежда?
- Нет, Джонас. Я всегда ношу эту одежду, за исключением тех дней, когда дежурю в
больнице.
- Значит, у тебя сегодня выходной?
- На службе Господа не бывает выходных, - просто ответила она. - Нет, Джонас, я
пришла попрощаться.
- Попрощаться? Но я не понимаю. Ты же сказала, что я только через несколько недель...
- Я уезжаю, Джонас.
- Уезжаешь?
- Да, - тихо сказала она. - Я работала здесь в ожидании транспорта на Филиппины.
Мы восстанавливаем там больницу, которая была разрушена во время бомбежки. Теперь я
улетаю самолетом.
- Но ты не можешь так поступить, Дженни. Ты не можешь отказаться от близких людей
и от языка, на котором говоришь. Ты будешь чужая там, тебе будет одиноко.
Дженни дотронулась пальцами до распятия, висевшего у нее на груди на черном кожаном
шнурке. Ее глубокие серые глаза смотрели спокойно.
- Я никогда не буду одинока. Он всегда со мной.
- Ты не должна делать этого, Дженни, - сказал я и, взяв брошюру, которую обнаружил
на столике, открыл ее. - Ты просто дала временный обет и можешь отказаться от него, когда
захочешь. Ведь перед пострижением существует трехгодичный испытательный срок. Это не для
тебя, Дженни, ты сделала это от боли и злости. Ты слишком молода и прекрасна, чтобы
похоронить свою жизнь под этой черной одеждой. - Дженни молчала. - Ты что, не
понимаешь меня, Дженни? Я хочу, чтобы ты снова вернулась к жизни.
Она медленно закрыла глаза, а когда открыла их, они были затуманены слезами. Но когда
она заговорила, в ее голосе чувствовалась твердость и убежденность в своей вере.
- Это ты не понимаешь, Джонас. В той жизни нет места, куда мне хотелось бы
вернуться. Мое место в доме Божьем.
Я снова начал говорить, но она остановила меня, подняв руку.
- Ты думаешь, что я пришла к Нему от боли и злости? Ты ошибаешься. Никто не бежит
от жизни к Богу, к Богу стремятся для жизни. Все свои годы я думала о Нем, не понимая, что
ищу Его. Любовь, которую я знала, была просто насмешкой по сравнению с тем, какой
действительно должна быть любовь. Милосердие, которое я проявляла, было гораздо меньше
того, что я получала от Него, мое сострадание было ничто по сравнению с Его состраданием.
Здесь, в Его доме и в Его делах, я нашла самую большую любовь, которую когда-либо знала.
Через Его любовь я обрела спокойствие, удовлетворение и счастье.
Некоторое время Дженни молчала, разглядывая распятие, которое держала в руках. Когда
она снова подняла голову, глаза ее были чистыми и безмятежными.
- Джонас, разве в этом мире кто-нибудь может дать мне больше, чем Бог? - спросила
она.
Я молчал.
Дженни медленно протянула мне левую руку. На среднем пальце я увидел массивное
серебряное кольцо.
- Он пригласил меня в свой дом, - мягко сказала она. - Я приняла и ношу Его кольцо,
поэтому Он никогда не оставит меня своей милостью.
Я взял ее руку и прижался к кольцу губами. Дженни ласково погладила меня по голове и
направилась к двери, но через несколько шагов обернулась.
- Я буду думать о тебе, друг мой, - ласково сказала она, - и буду молиться за тебя.
Я молча смотрел на нее, никогда еще ее глаза не были так прекрасны.
- Спасибо, сестра, - тихо ответил я.
Она молча повернулась и вышла. Я смотрел на то место, где она только что стояла и где
ее больше не было.
Уткнув лицо в подушку, я заплакал.
Меня выписали из больницы в начале сентября. Я сидел в кресле-каталке, наблюдая, как
Робер собирает в чемодан вещи. В это время открылась дверь.
- Привет, малыш.
- Невада! Что тебя принесло сюда?
- Приехал забрать тебя домой.
Я рассмеялся. Странно, как можно многие годы едва помнить о человеке, и так
обрадоваться, увидев его.
- Твоя помощь не нужна, Робер прекрасно сам справится.
- Это я попросил его приехать, мистер Джонас, - сказал Робер. - Я подумал, что
хорошо бы все устроить, как в старые добрые времена, чтобы вам не было одиноко на ранчо.
- А я решил, что воспользуюсь отпуском, - сказал Невада. - Война закончилась, шоу
закрыто до зимы. А Марте очень нравится ухаживать за инвалидами, она уже здесь и готовится
к нашему приезду.
- Вы ведь сговорились, да? - улыбнулся я.
- Ну конечно, - ответил Невада и подошел сзади к креслу. - Готов?
Робер закрыл чемодан и щелкнул замками.
- Да, мистер Невада.
- Тогда поехали. - Невада покатил кресло к двери.
- Только нам надо заехать в Бербанк, - сказал я, поворачивая голову к Неваде. - У
Макаллистера накопилась куча бумаг, которые мне, надо подписать. - Пока я разлеживался в
больнице, дела шли своим чередом.
В аэропорту нас ждал специальный самолет, который прислал Баз Дальтон. В два часа
дня мы приземлились в Бербанке. Когда мы вкатились в кабинет Макаллистера, он поднялся
из-за стола и поспешил к нам навстречу.
- Знаешь, Джонас, по-моему, я впервые вижу тебя на приколе.
Я рассмеялся.
- Тогда торопись, чтобы насладиться этим зрелищем. Доктора сказали, что через
несколько недель, я буду двигаться лучше прежнего.
- Ну так я воспользуюсь твоим положением. Ребята, подкатите его к столу, а я
приготовлю ручку.
Было уже почти четыре, когда я закончил подписывать последнюю стопку бумаг. Это
утомило меня.
- Ну, что еще новенького? - спросил я.
Взглянув на меня, Макаллистер подошел к столу, стоящему возле стены.
- Вот это, - сказал он, снимая накидку с какого-то предмета, напоминавшего
радиоприемник с окошком.
- Что это?
- Это первая продукция компании "Корд Электроникс", - гордо произнес
Макаллистер. - Мы основали ее на базе радарного цеха. Это телевизор.
- Телевизор? - переспросил я.
- Изображение передается по волнам, по принципу радио, прямо на экран. Получается
домашнее кино.
- А-а, это та штука, над которой Дюмон работал перед войной. Но она не работает.
- Работает, - сказал Макаллистер. - Сейчас этим занимаются все самые крупные
радио и электронные компании. Хочешь посмотреть, как он работает?
- Конечно.
Макаллистер подошел к столу и взял телефонную трубку.
- Дайте мне студию, - он прикрыл микрофон рукой, - сейчас скажу им, чтобы
запустили что-нибудь.
Вернувшись к телевизору, Макаллистер повернул ручку. Экран вспыхнул, и замелькали
круги и линии, потом появились буквы: "Корд Электронике представляет". А за буквами -
сцена из боевика: мужчина на лошади скакал прямо в объектив камеры. Когда лицо мужчины
показали крупным планом, я увидел, что это Невада. Сцену я тоже узнал, это был эпизод из
"Предателя". Минут пять мы молча смотрели на экран.
- Черт меня побери, - произнес Невада, когда просмотр закончился.
Я взглянул на Робера, на лице его было написано восхищение и изумление.
- Вот это я понимаю чудо, мистер Джонас, - тихо сказал Робер, - теперь я смогу
смотреть кино дома, а не сидеть на галерке с неграми.
- Так вот почему все хотят купить мои старые фильмы, - сказал Невада.
Я посмотрел на него.
- Что ты имеешь в виду?
- Ты помнишь те дополнительные девяносто фильмов, которые я сделал и которые
теперь принадлежат мне? - Я кивнул. - Меня обхаживают, чтобы я продал их, предлагают
хорошие деньги, по пять тысяч за картину.
- В кинобизнесе я уяснил одну вещь, - сказал я. - Никогда не следует продавать права
на то, с чего можно получать проценты.
- Ты имеешь в виду сдавать их в прокат, как в кинотеатры?
- Конечно, я знаю эти вещательные компании. Если они покупают вещь за пять тысяч,
значит, собираются выжать из нее пятьдесят.
- Я не силен в таких сделках, - сказал Невада. - Мак, может быть ты мне поможешь?
- Не знаю, Невада, я ведь не агент.
- Займись этим, Мак, - сказал я. - Вспомни, как ты учил меня брать на заметку все,
что стоит денег.
Макаллистер неожиданно улыбнулся.
- Хорошо, Невада.
Я почувствовал резкую усталость и откинулся на спинку кресла. Робер моментально
подскочил ко мне.
- Вы в порядке, мистер Джонас?
- Просто притомился немного.
- Так может быть, лучше заночевать здесь, а на ранчо отправимся завтра утром?
Я посмотрел на Робера. Идея лечь в постель была очень привлекательной, от этого кресла
у меня болела задница.
- Я вызову машину, - сказал Макаллистер, поднимая телефонную трубку. - А по пути
в город забросите меня на студию, мне надо закончить там кое-какие дела.
Всю дорогу до студии я напряженно размышлял, и когда машина остановилась у ее ворот,
мне сразу все стало ясно.
- И все-таки нам надо искать замену Боннеру, - сказал Макаллистер, вылезая из
машины. - Вряд ли выйдет что-нибудь хорошее, если студией будет руководить адвокат. Я
ничего не смыслю в кино.
Я задумчиво посмотрел на него. Конечно, он был прав. Но кому же доверить студию?
Меня это дело больше не волновало. В моем воображении не осталось ни одного сюжета,
который я хотел бы воплотить на экране и показать миру. Тем более что в том кабинете, из
которого я только что вышел, стоял небольшой ящичек с экраном, который скоро будет в
каждом доме. Богатом и бедном. И этот ящичек завладеет всеми фильмами, чего никогда не
смогут сделать кинотеатры. Словом, фильмы меня больше не интересовали.
Даже будучи ребенком, если уж я и расставался с игрушкой, то расставался с ней
навсегда, чтобы больше никогда к ней не возвращаться.
- Продай кинотеатра, - прошептал я Макаллистеру.
- Что? - воскликнул он, не поверив своим ушам. - Ведь только они и приносят
какие-то деньги.
- Продай кинотеатры, - повторил я. - Через десять лет в них уже никто не будет
ходить, во всяком случае не столько народа, сколько сейчас. Люди смогут смотреть кино прямо
дома.
- А что делать со студией? - В голосе Макаллистера прозвучал легкий сарказм. - Тоже
продать?
- Да, - тихо ответил я. - Но не сейчас. Лучше всего через десять лет. Когда людям,
которые будут делать фильмы для этих маленьких ящичков, будет не хватать помещений. Вот
тогда и продай.
- А до этого времени что с ней делать? Пусть гниет, пока мы будем платить за нее
налоги?
- Нет, - ответил я, - пусть приносит доход, как это сделал старый Голдвин. Если мы
даже и потеряем немного на этом, я не буду в претензии.
- Ты действительно этого хочешь?
Да, - ответил я, переводя взгляд с Макаллистера на крышу здания. Я только сейчас
по-настоящему разглядел ее. Из-за гудрона она была черная и безобразная.
- Мак, ты видишь эту крышу? - спросил я, и Макаллистер посмотрел вверх, щурясь на
заходящее солнце. - Прежде всего, - сказал я, - выкраси ее в белый цвет.
Я спрятал голову назад в машину. Невада бросил на меня странный взгляд, голос его
прозвучал почти печально:
- Ничего не изменилось да малыш?
- Да, - тихо ответил я. - Ничего не изменилось.
Я сидел на крыльце, щурясь на полуденное солнце. Из дома вышел Невада и сел в кресло.
Он вытащил из кармана плитку жевательного табака, откусил кусок, и сунул плитку обратно в
карман. Из другого кармана он достал кусок дерева, перочинный нож и начал строгать.
Я посмотрел на него. На нем были потертые голубые джинсы. Широкую грудь и плечи
обтягивала рубашка из оленьей кожи, уже довольно потрепанная, вокруг шеи был повязан
красно белый платок. Если не считать белых волос, он выглядел так, каким я помнил его
мальчишкой.
Невада поднял голову, и, посмотрев на меня, сказал:
- Два старых забытых искусства.
- Каких?
- Жевать табак и вырезать по дереву.
Я промолчал.
Невада посмотрел на кусок дерева, который держал в руке.
- Много вечеров я провел здесь с твоим отцом, жуя табак и вырезая.
- Да?
Он повернулся и сплюнул через перила, потом снова обратился ко мне.
- Помню один вечер. Мы с твоим отцом сидели как раз вот здесь. День был трудный, и
мы порядком устали. Внезапно он посмотрел на меня и сказал: "Невада, если со мной
что-нибудь случится, то ты присмотришь за Джонасом, понял? Джонас хороший мальчик.
Иногда он замахивается на то, что ему не по силам, но он хороший мальчик, и в один
прекрасный день он превзойдет своего отца. Я люблю этого мальчика, Невада. Это все, что у
меня есть".
- Он никогда не говорил мне этого, - сказал я, глядя на Неваду. - Никогда, ни разу.
Глаза Невады сверкнули.
- Люди, подобные твоему отцу, не любят много говорить о таких вещах.
Я засмеялся.
- Но он не только никогда не говорил мне об этом, он никогда не дал мне почувствовать
это. Только все время наказывал то за одно, то за другое.
Невада буквально сверлил меня глазами.
- Но он всегда приходил к тебе на помощь. Он мог ругаться, но он никогда не бросал
тебя в беде.
- Он женился на моей девушке, - раздраженно бросил я.
- Наверное, это и к лучшему. Может быть, он и сделал это потому, что понял, что она
действительно не для тебя.
- Зачем ты мне сейчас об этом говоришь?
Прочитать что-то в индейских глазах Невады было невозможно.
- Потому что однажды твой отец попросил меня приглядывать за тобой. Одну ошибку я
уже совершил. Видя как ты преуспеваешь в бизнесе, я посчитал, что ты уже вырос, а оказалось,
что нет. А я не хотел бы второй раз подводить такого человека, как твой отец.
Несколько минут мы сидели молча, потом Марта принесла мне чай. Она велела Неваде
выплюнуть табак и прекратить мусорить на крыльце. Он покорно поднялся и пошел за кусты
выплевывать жвачку.
Когда он вернулся, мы услышали шум машины, сворачивающей к нам.
- Интересно, кто бы это мог быть? - спросила Марта.
- Может быть, доктор, - предположил я. Старик Ханли должен был раз в неделю
осматривать меня.
Подъехала машина, и я увидел гостей. Опершись на палку, я поднялся, чтобы встретить
Монику и Джо-Энн.
- Привет, - сказал я.
Моника объяснила, что они приехали в Калифорнию продать квартиру, а так как она
хотела поговорить со мной об Эймосе, то по пути в Нью-Йорк они остановились в Рино. Поезд
у них в семь часов.
Я заметил, что услышав слова Моники, Марта бросила на Неваду многозначительный
взгляд. Невада поднялся и подошел к Джо-Энн.
- У меня в загоне есть спокойная гнедая лошадка. Как раз для такой юной леди, -
сказал он.
Джо-Энн с благоговейным трепетом смотрела на Неваду - ведь перед ней стоял живой
герой.
- Не знаю, - нерешительно сказала она, - я раньше никогда не ездила на лошади.
- Я научу тебя. Это просто. И падать не больнее, чем с бревна.
- Но она не одета для этого, - сказала Моника.
Действительно, яркое платье Джо-Энн, в котором она была так похожа на мать, не
подходило для верховой езды.
- У меня есть хлопчатобумажные брюки, - вмешалась в разговор Марта, - они здорово
сели, так что будут Джо-Энн как раз.
Не знаю, чьи это были брюки на самом деле, но ясно, что не Марты. Слишком уж плотно
облегали они бедра начавшей округляться четырнадцатилетней девочки. Темные волосы
Джо-Энн были зачесаны назад и собраны в пучок. Что-то в ее лице показалось мне знакомым,
но я не понял, что именно.
Джо-Энн и Невада ушли, и я, проводив их взглядом, повернулся к Монике.
- Джо-Энн выросла, - сказал я, - и стала хорошенькой.
- Сегодня она еще ребенок, а завтра уже юная девушка, - заметила Моника. - Дети
растут очень быстро.
Я кивнул. После некоторого молчания я достал сигарету и посмотрел на Монику.
- Я хочу рассказать тебе об Эймосе, - сказал я.
Когда я закончил рассказ о полете, было уже около шести. Моника не плакала, хотя лицо
ее было печальным и задумчивым.
- Я не могу плакать о нем, Джонас, - сказала она, глядя на меня. - Потому что уже
наплакалась по его вине. Ты понимаешь меня? - Я кивнул. - Он сделал в своей жизни так
много ошибок. Я рада, что наконец он совершил добрый посту
Закладка в соц.сетях
