Жанр: Драма
Саквояжники
...только дорогостоящие фильмы.
- Предложи ему денег.
- Предлагал, но он отказывается.
- А что записано в его контракте?
- Контракт заканчивается в конце месяца, так что если он решит уйти, мы не сможем его
удержать.
- Ну и черт с ним тогда. Пусть уходит.
- Но мы в тупике, - со значением сказал Макаллистер. - Надо искать руководителя
студии. Компания не может действовать, если некому делать фильмы.
В его словах не было ничего нового. Такая потеря, что Дэвид Вулф не вернулся с войны -
вот на кого я мог бы положиться. У него было такое же чутье на фильмы, как у меня на
самолеты. Но он погиб под Анцио.
- Я сейчас улетаю в Сан-Диего, - сказал я. - Дай мне немного подумать. Послезавтра
мы обсудим это у тебя в кабинете в Лос-Анджелесе.
Сейчас мне хватало других, более важных забот. Один "Центурион" стоил почти столько
же, сколько годовое производство фильмов.
Мы приземлились в аэропорту Сан-Диего около часу. Оттуда я сразу взял такси и поехал
на небольшую верфь, которую мы арендовали рядом с морской базой. Верфь была освещена. Я
улыбнулся. Это работа Эймоса. Он собрал ночную команду, и работа шла полным ходом,
несмотря на нарушение правил светомаскировки.
Я подошел к старому лодочному гаражу, который мы использовали как ангар. В этот
момент раздался крик:
- Дорогу!
Сначала из ангара показался хвост "Центуриона", самолет напоминал гигантского
страшного кондора, летящего задом. Фюзеляж, похожий на жирную свинью, двигался по
направлению к воде. Из ангара раздался сильный шум, и меня чуть не сбила с ног толпа людей,
выкатывавших самолет. Не успел я очухаться, как они уже подкатили самолет к кромке воды. В
толпе я заметил Эймоса, который орал не меньше других.
Раздался мощный всплеск, и "Центурион" плюхнулся в воду. Голоса внезапно смолкли,
когда хвост самолета погрузился в воду и три больших руля почти скрылись под водой. Потом
снова раздались торжествующие возгласы - самолет выровнялся и спокойно закачался на
поверхности воды. Он начал разворачиваться и отплывать от верфи. Заскрежетали большие
лебедки, подтягивавшие его обратно. Крики не смолкали. Я подошел к Эймосу.
- Что вы, черт возьми, делаете? - заорал я, пытаясь быть услышанным.
- То, что ты сказал, - испытываем "Центурион" на воде.
- Идиот! Ты ведь мог утопить его. Почему ты не воспользовался испытательной
камерой?
- Не было времени. Камеру я смог бы достать самое раннее через три дня, а ты сказал,
что собираешься взлетать завтра.
Лебедки наполовину втянули самолет обратно на стапель, нос машины торчал из воды.
- Подожди здесь, - сказал Эймос. - Я дам задание людям, у них тройная оплата.
Он поспешил к тому месту, где рабочие уже установили трап. Эймос ловко, словно ему
было вдвое меньше лет, вскарабкался по трапу, открыл дверь рядом с кабиной и исчез внутри
самолета. Через минуту я услышал шум мотора, и откидной борт опустился, образовав проход в
носовой части, достаточно широкий, чтобы в него мог въехать танк. Вскоре Эймос появился
наверху пандуса.
- Отлично, ребята, - сказал он. - Вы знаете, что надо делать, пошевеливайтесь. Мы
платим втрое не за разговоры.
После чего вернулся ко мне, и мы направились в его кабинет. На столе в кабинете стояла
бутылка виски. Эймос достал из стенного шкафа два бумажных стаканчика и принялся
разливать виски.
- Ты действительно собираешься лететь завтра? - спросил он. Я кивнул. - Я бы не
полетел, - сказал Эймос. - То, что эта игрушка плавает, еще не значит, что она полетит. Там
еще много всего, в чем нет полной уверенности. Но даже если она и взлетит, нет никакой
гарантии, что удержится в полете. Она может рассыпаться на куски прямо в воздухе.
- Вот уж совсем ни к чему, - сказал я. - Хотя лететь мне в любом случае придется.
Эймос пожал плечами.
- Ты босс, - сказал он, протягивая мне один стаканчик, а другой поднося к губам. -
Удачи тебе.
В два часа следующего дня мы еще не были готовы. Правый бортовой двигатель номер два
гнал масло, как фонтан, каждый раз, когда его запускали, и мы никак не могли обнаружить
причину утечки.
- Надо откатить самолет в мастерскую, - сказал Эймос.
- Сколько это займет времени?
- Часа два-три, если повезет и мы сразу обнаружим неисправность. Но лучше всего
оставить его там до завтра.
Я посмотрел на часы.
- Нет нужды. До пяти у нас еще три часа светлого времени, - сказал я и, направившись
в контору, добавил: - Вздремну немного у тебя в кабинете на диване. Как будет готово, сразу
пришли за мной.
Однако уснуть в этом шуме и грохоте оказалось довольно сложно. Зазвонил телефон, и я
встал, чтобы взять трубку.
- Алло, папа? - раздался голос Моники.
- Нет, это Джонас, я позову его.
- Спасибо.
Оставив трубку на столе, я пошел за Эймосом. Когда мы вернулись, он взял трубку, а я
снова растянулся на диване. Услышав голос дочери, Эймос бросил на меня внимательный
взгляд.
- Да, я сейчас занят. - Некоторое время он молчал, слушая Монику, потом
улыбнулся. - Чудесно. А когда ты уезжаешь?.. Тогда я как только закончу работу, вылечу в
Нью-Йорк. Мы отметим это дело. Поцелуй за меня Джо-Энн.
Он положил трубку и, подойдя ко мне, сказал:
- Это Моника.
- Я знаю.
- Она сегодня уезжает в Нью-Йорк. Хардин назначил ее главным редактором "Стиля" и
велел немедленно быть на месте.
- Очень хорошо, - сказал я.
- Джо-Энн она тоже берет с собой. Ты ведь уже давно не видел девочку, да?
- Пять лет, с того момента, как ты увел их обеих из моего номера в Чикаго.
- Ты должен повидать ее, она очень похорошела.
Я посмотрел на него - Эймос Уинтроп в роли любящего деда?..
- Эймос, а ты, похоже, изменился, не так ли?
- Человек рано или поздно прозревает, - смущенно сказал Эймос. - Начинает
понимать, что совершил много глупостей и причинил много боли людям, которых любил. И
если он не последний подлец, то ему надо попытаться исправить свои ошибки.
- Я тоже слышал об этом, - саркастически заметил я. У меня не было настроения
выслушивать нравоучения старого ублюдка, пусть даже и изменившегося. - Мне говорили, что
обычно это происходит тогда, когда такой человек уже не в силах кого-нибудь трахнуть.
Старикан разозлился, и я узнал в нем прежнего Эймоса.
- Мне надо многое тебе сказать.
- Напри мер, Эймос?
- Все готово для установки двигателя, мистер Уинтроп, - раздался в дверях голос
кого-то из персонала.
- Буду через минуту, - ответил Эймос и снова повернулся ко мне. - Напомни мне
завтра об этом после полета.
Я усмехнулся ему вслед. Не такой уж он святой, чтобы его не в чем было упрекнуть. Я сел
и принялся отыскивать под диваном ботинки.
Когда я вышел из кабинета, двигатель уже был запущен, работал он четко и мягко.
- Похоже, что теперь все в порядке, - сказал Эймос, оборачиваясь ко мне.
Я посмотрел на часы - половина пятого.
- Тогда начинаем. Чего еще ждать?
Эймос взял меня за руку.
- Мне действительно не удастся переубедить тебя?
Я покачал головой. Семнадцать миллионов были серьезным аргументом. Он поднес
рупором руки ко рту и крикнул:
- Всем, за исключением летной команды, покинуть самолет.
Двигатель замолк, и воцарилась тишина. Через несколько минут последний рабочий
покинул самолет через откидной борт. Из маленького окна кабины выглянул человек.
- Приказание выполнено, мистер Уинтроп, - сказал он.
Мы с Эймосом через откидной борт попали в грузовой отсек, по маленькому трапу
поднялись в пассажирский салон и прошли в кабину. Там сидели трое молодых людей.
- Позвольте представить вам экипаж, мистер Корд, - сказал Эймос. - Справа Джо
Кейтс - радист, в центре Стив Яблонски - инженер правого борта, двигатели один, три, пять,
слева Барри Голд - инженер левого борта, двигатели два, четыре, шесть. За них можете не
беспокоиться, все они ветераны флота и знают свою работу.
Мы обменялись рукопожатием, и я снова повернулся к Эймосу.
- А где второй пилот и штурман?
- Здесь, - ответил Эймос.
- Где?
- Это я.
- Черт возьми...
Уинтроп улыбнулся.
- Разве кто-нибудь знает эту крошку лучше меня? Я ведь больше полугода спал с ней
каждую ночь, так что у меня больше прав на первый полет, чем у кого бы то ни было.
С этим нельзя было не согласиться. Я знал, что сейчас чувствует Уинтроп, такое же
чувство испытал вчера я, когда собирался лететь на своем самолете.
Я опустился в кресло пилота.
- По местам, ребята.
- Есть, сэр.
Я улыбнулся про себя. Все в порядке, это были флотские парни. Я посмотрел на
инструкцию на приборной доске.
- Закрыть откидной борт.
Внизу заработал двигатель. Через несколько минут на приборной доске вспыхнула
красная лампочка и двигатель отключился.
- Борт поднят, сэр.
- Запустить первый и второй двигатели, - сказал я, щелкнув тумблерами запуска
двигателей. Большие двигатели чихнули и выпустили облака черного дыма. Винты начали
медленно вращаться. Когда двигатели набрали обороты, винты мягко засвистели.
- Правый борт двигатель один, режим нормальный, сэр.
- Левый борт двигатель два, режим нормальный, сэр, - отрапортовали бортинженеры.
Следующий пункт инструкции был мне незнаком. Вот уж, действительно, не самолет, а
корабль с крыльями.
- Отдать концы, - скомандовал я.
Сидящий справа от меня Эймос протянул руку и нажал рычаг сброса тросов. На панели
передо мной загорелась еще одна красная лампочка, и "Центурион" соскользнул в воду.
Машина слегка погрузилась, нам был слышен плеск воды о нос самолета. Я наклонился и
повернул штурвал. "Центурион" медленно развернулся и начал двигаться в направлении
открытого моря. Я взглянул на Эймоса, он улыбнулся мне.
Я улыбнулся в ответ. Начало было положено, мы, по крайней мере, плыли.
4
Волна ударила в нос самолета, и брызги долетели до окна кабины. Я как раз дошел до
последнего пункта инструкции. Их было почти сто. Казалось, минуло уже несколько часов с
того времени, как мы стартовали. Я бросил взгляд на часы, на самом деле прошло всего
шестнадцать минут. Я взглянул в окно. Шесть больших двигателей работали ровно, на винтах
сверкали солнечные лучи и брызги. Кто-то тронул меня за плечо, я обернулся и увидел радиста
с надувным спасательным жилетом в одной руке и парашютом - в другой.
- Снаряжение на случай аварии, сэр.
Я посмотрел на него. Сам он уже надел снаряжение, то же самое сделали и два его
колени.
- Положите за кресло.
Бросив взгляд на Эймоса, я увидел, что он тоже надел жилет и теперь пристегивал ремни
парашюта. По его лицу было видно, что чувствует он себя не очень удобно. Он посмотрел на
меня.
- Тебе тоже надо надеть.
- У меня своя примета. Если их не надевать, то они и не понадобятся.
Эймос не ответил, только пожал плечами. Радист вернулся на свое место и пристегнул
привязной ремень. Я оглядел кабину.
- Все готовы?
- Да, сэр, - ответили они разом.
Я наклонился и щелкнул выключателем на приборной доске. Все индикаторные лампочки
загорелись зеленым светом. Теперь они загорятся красным только в случае аварии.
- Ну, ребята, начали.
Я немного прибавил скорость. "Центурион" вздрогнул, нос его слегка зарылся в волны,
потом медленно приподнялся. Теперь самолет напоминал моторную лодку с задранным носом.
Я взглянул на приборы, указатель скорости показывал девяносто.
До меня донесся голос Эймоса:
- Расчетная скорость взлета сто десять.
Я кивнул и увеличил скорость. Стрелка подползла к отметке сто, потом сто десять. Волны
стучали в дно фюзеляжа, как заклепочный молот. Увеличив скорость до ста пятнадцати, я
потянул ручку управления на себя.
Некоторое время ничего не происходило, и я увеличил скорость до ста двадцати.
Внезапно "Центурион" задрожал и, подпрыгнув с поверхности воды, буквально взмыл в воздух.
Стрелка указателя скорости скакнула к отметке сто шестьдесят, рычага управления двигались
легко. Я бросил взгляд в окно, поверхность воды была в двухстах футах под нами. Мы летели.
- Черт побери, - выругался позади меня один из парней.
Эймос обвел всех торжествующим взглядом.
- Ну что, ребята, - сказал он, протягивая руку, - платите.
Он посмотрел на меня и улыбнулся. - Я поспорил с каждым из них на доллар, они
утверждали, что эта штука никогда не поднимется с воды.
Я улыбнулся в ответ. Машина медленно набирала высоту. На высоте шесть тысяч футов я
развернул ее на запад, направив прямо в сторону заходящего солнца.
- Ей так легко управлять, как детской коляской! - радостно воскликнул Эймос со
своего кресла.
Я посмотрел на него, стоя позади кресла радиста, который объяснял мне действие нового
автоматического прибора записи сигналов. Можно было всего один раз отправить
радиограмму, а потом включить автоматику, и прибор будет посылать записанную
радиограмму до тех пор, пока не сядут батареи.
Лучи заходящего солнца окрасили седые волосы Эймоса в огненно-рыжий цвет, какой
был у него в молодости. Я посмотрел на часы, они показывали пятнадцать минут седьмого. Мы
находились над Тихим океаном в двухстах милях от берега. Пора было возвращаться.
- Эймос, - сказал я, - не хочется совершать первую посадку в темноте.
- Значит, капитан, как говорят на флоте, ложимся на обратный курс, - сказал радист,
улыбнувшись.
- Отлично, матрос. - Я повернулся к Эймосу: - Ложимся на обратный курс.
- Есть, сэр.
Машина накренилась и плавно пошла на разворот, а я снова склонился над плечом
радиста. Внезапно самолет тряхнуло, и я рухнул бы на него, если бы не успел ухватиться за его
плечи.
- Опять неисправность в пятом двигателе, - крикнул бортинженер.
Я кинулся к своему креслу и посмотрел в окно. Из двигателя фонтаном било масло.
- Выключить его! - крикнул я, пристегиваясь ремнем. Жилы на шее Эймоса вздулись и
стали похожи на стальную проволоку, он вцепился в штурвал, пытаясь удержать дергающуюся
машину. Я ухватился за свой штурвал, и мы вместе выровняли ее.
- Пятый двигатель отключен, сэр, - крикнул бортинженер.
Я бросил взгляд на двигатель. Винты медленно вращались под действием ветра, но масло
из двигателя не текло. Я повернулся к Эймосу. Он побледнел, по лицу его струился пот, но
равно он улыбался.
- Мы без труда сможем посадить его и на пяти двигателях, - сказал он.
Судя по расчетам, мы могли бы вернуться и на трех двигателях, но мне бы не хотелось до
конца испытывать судьбу. Я посмотрел на приборную доску. Против пятого двигателя горела
красная лампочка. Вдруг начала мигать красная лампочка против четвертого двигателя.
- Что за черт?! - Я повернулся, чтобы взглянуть на четвертый двигатель. Он тоже начал
чихать и глохнуть.
- Проверить четвертый двигатель! - крикнул я и повернулся к приборной доске.
Красная лампочка горела против трубопровода четвертого двигателя. - Засорился трубопровод
четвертого двигателя! Продуйте сжатым воздухом!
- Есть, сэр, - прозвучало в ответ, а затем я услышал щелчок включения вакуумного
насоса. Передо мной вспыхнула еще одна красная лампочка.
- Вакуумный насос не работает, сэр.
- Отключить четвертый двигатель, - приказал я, так как не было никакой надежды на
то, что трубопровод прочистится сам. Засоренные трубопроводы имели тенденцию к
возгоранию.
- Четвертый двигатель отключен, сэр, - прозвучал ответ на мою команду.
После напряженных десяти минут я почувствовал некоторое облегчение, пожалуй,
беспокоиться уже было не о чем. У нас оставалось еще четыре двигателя.
- Думаю, что теперь все будет в порядке, - сказал я.
Мне следовало бы держать на замке свой поганый рот. Потому что не успел я сказать это,
как начал чихать и глохнуть первый двигатель. Приборная доска передо мной светилась теперь,
как рождественская елка. Вслед за первым зачихал шестой двигатель.
Я бросил взгляд на указатель высоты. Высота была уже пять тысяч футов и продолжала
падать.
- Вышел из строя главный бензонасос! Дать сигнал бедствия и приготовиться к
высадке! - крикнул я.
До меня донесся голос радиста.
- Мэйдэй! Мэйдэй! Экспериментальный борт "Корд Эрк-рафт". Терпим бедствие над
Тихим океаном примерно в ста двадцати милях к западу от Сан-Диего. Повторяем координаты,
примерно сто двадцать пять миль к западу от Сан-Диего. Мэйдэй! Мэйдэй!
Я услышал громкий щелчок, и начался повтор радиограммы. Меня тронули за плечо. Я
обернулся и увидел радиста. Сначала я удивился, но потом вспомнил, что радиограмма
записана и теперь будет повторяться автоматически.
- Если мы нужны, то останемся, сэр, - напряженно сказал он.
- Этот полет не во имя Господа и страны, матрос, а ради денег. Так что прыгайте. - Я
посмотрел на Эймоса, который продолжал сидеть у штурвала. - И ты тоже, Эймос.
Он не ответил, молча отстегнул привязной ремень и встал. Я услышал, как открылась
дверь кабины и они пошли к аварийной двери в пассажирском салоне.
Указатель высоты показывал три тысячи восемьсот, я выключил первый и шестой
двигатели. Может быть, мне удастся посадить самолет на воду, если два оставшихся двигателя
смогут продержаться на топливе, оставшемся от вышедших из строя. На высоте три тысячи
четыреста вспыхнула красная лампочка аварийной двери. Это означало, что ее открыли. Я
бросил взгляд в окно и увидел, как друг за другом раскрылись три парашюта. На указателе
высоты было две тысячи восемьсот.
Услышав шум позади, я оглянулся. Это был Эймос, возвращавшийся на свое место.
- Я же приказал тебе прыгать! - закричал я.
Он взял в руки штурвал.
- Ребята выпрыгнули, все в порядке. Я подумал, что у нас с тобой есть шанс посадить
малышку на воду.
- А если нет?! - сердито заорал я.
- Нас быстро найдут. А кроме того, эта крошка стоит кучу денег.
- Ну и что? - закричал я. - Это не твои деньги. Эймос осуждающе посмотрел на меня.
- В этот самолет вложены не только деньги. Его построил я.
На высоте девятьсот футов начал глохнуть третий двигатель. Мы всем весом навалились
на штурвалы, удерживая самолет от крена. На высоте двести футов двигатель окончательно
заглох, и машина завалилась на правое крыло.
- Выключай двигатели! - закричал Эймос. - Мы расшибемся!
Я щелкнул тумблером в тот момент, когда правое крыло коснулось воды. Оно обломилось,
словно спичка, и самолет вошел в воду, как копер для забивания свай. Привязной ремень
сдавил кишки. Я чуть не закричал от боли, но внезапно давление ремня ослабло. В глазах
прояснилось, и я огляделся. Самолет покачивался на поверхности воды, устремив оставшееся
крыло в небо. Вода уже начала просачиваться в кабину.
- Черт возьми, давай выбираться отсюда, - прокричал Эймос, подбираясь к двери
кабины. Он повернул ручку и толкнул дверь, потом навалился всем телом. Но она не
поддавалась.
- Заклинило! - закричал он, поворачиваясь ко мне.
Я бросился к аварийному люку для пилотов, расположенному над головой. Отодвинув
засов, я толкнул крышку люка. Никакого эффекта. Вглядевшись, я понял почему - рама люка
деформировалась, заблокировав крышку. Теперь ее можно было разворотить только
динамитом.
Эймос не дожидался моих указаний. Он схватил из аварийного набора инструментов
гаечный ключ и начал разбивать стекло кабины, пока не осталась одна рама с выступающими
по краям мелкими осколками. Отбросив гаечный ключ, он поднял спасательный жилет и
бросил мне. Я быстро натянул его и проверил, чтобы автоматический клапан сработал через
минуту после соприкосновения с водой.
- Отлично, - сказал Эймос, - вылезай.
Я улыбнулся.
- По морской традиции капитан покидает корабль последним, Эймос. Только после
тебя.
- Ты рехнулся? - закричал он. - Я не смог бы пролезть в эту дыру, даже если бы меня
разрезали пополам.
- Не такой уж ты и большой. Мы попробуем. Внезапно Уинтроп улыбнулся. Мне надо
было бы понять, что нельзя доверять этой его улыбке. Такая специфическая волчья улыбка
появлялась у него только тогда, когда он затевал какую-нибудь гадость.
- Хорошо, как скажешь, капитан, - кивнул он.
- Так-то лучше, - сказал я и, собравшись с силами, сцепил в замок руки, чтобы помочь
ему подняться к отверстию. - Я знал, что в один прекрасный день ты все же поймешь - кто
хозяин.
И все-таки он не понял, а я так и не увидел, чем он ударил меня. Я погрузился в туман, но
отключился не полностью и соображал, что происходит, хотя ничего не мог поделать. Словно
руки, ноги, голова, все тело принадлежали кому-то другому.
Я чувствовал, как Эймос толкает меня к окну, потом возникла резкая боль - словно
кошка раздирала мне лицо когтями. Но я был уже за окном и падал. Я падал тысячу миль и
тысячу часов и, рухнув на обломок крыла, все еще продолжал искать вытяжной шнур парашюта.
Поднявшись на ноги, я попытался вскарабкаться обратно к окну кабины.
- Вылезай оттуда, паршивый сукин сын! - кричал я и плакал. - Вылезай, и я убью тебя!
Самолет вздрогнул, и какой-то обломок ударил меня в бок и сбросил в воду. Я услышал
тихий свист сжатого воздуха - это начал надуваться спасательный жилет. Я опустил голову на
большую мягкую подушку и уснул.
В Неваде, где я родился и вырос, можно увидеть, главным образом, лишь песок и камни, и
иногда небольшие горы. Там нет океанов. Хотя есть реки, озера и плавательные бассейны в
каждом отеле и деревенском клубе. Но они наполнены сладкой пресной водой, которая
пузырится во рту, словно вино.
В свое время я побывал на всех океанах: на Атлантическом - в Майами-Бич и
Атлантик-Сити, на Тихом - в Малибу и в голубых водах Средиземного моря на Ривьере. Я
даже окунулся в теплые воды Гольфстрима, а на белых песчаных пляжах Бермуд гонялся за
обнаженными девицами, изображавшими из себя рыб и ускользавшими от меня - потому что в
соленой воде все от меня ускользало. Я никогда не любил соленую воду. Она слишком тяжела
для кожи, жжет ноздри, раздражает глаза. А если случится глотнуть ее, она напоминает на вкус
вчерашний зубной эликсир.
- Так что же тогда я здесь делаю? - изумился я.
- Чертов паршивец, - был ответ. - Все звезды высыпали и смеются над тобой. Это
научит тебя с уважением относиться к океанам. Тебе не нравится соленая вода? А как тебе
понравятся миллион, миллиард, триллион галлонов этой воды?
- А-а, черт с тобой, - сказал я и снова уснул.
Я выскочил из-за угла со скоростью, на которую были способны мои восьмилетние ноги,
таща за собой по песку тяжелый патронташ и кобуру с револьвером, и в этот момент услышал
голос отца:
- Эй! Что это у тебя там?
Я повернулся к нему, пытаясь спрятать за спиной ремень и кобуру.
- Ничего, - сказал я, не глядя на него.
- Ничего? - переспросил отец. - Дай-ка я посмотрю.
Он заглянул мне за спину и выхватил из моей руки ремень. Когда он поднял его, из
кобуры выпал револьвер и сложенный листок бумаги. Отец нагнулся и поднял их.
- Где ты это взял?
- В домике для слуг, он висел на стене над кроватью Невады.
Отец положил револьвер обратно в кобуру. Это был гладкий черный револьвер с
инициалами М.С. на черной рукоятке.
Даже мне в моем возрасте было понятно, что это не инициалы Невады.
Отец хотел засунуть в кобуру и листок бумаги, но, падая, он развернулся. Я увидел, что
это был портрет Невады, а под ним были написаны какие-то цифры. Отец некоторое время
рассматривал бумагу, потом снова сложил ее и сунул в кобуру.
- Отнеси назад где взял, - сердито сказал он. Было похоже, что он здорово
разозлился. - Если ты еще раз возьмешь вещь, которая не принадлежит тебе, я тебя выпорю.
- Не надо пороть его, мистер Корд, - раздался позади голос Невады. - Это я виноват,
что оставил эту штуку там, где ребенок смог найти ее. - Мы обернулись. Невада стоял перед
нами, его смуглое индейское лицо было совершенно бесстрастным. - Если вы вернете мне его,
то я его спрячу.
Отец молча протянул Неваде револьвер. Так они стояли, глядя друг на друга, не говоря ни
слова. Я смущенно смотрел на них, как они уставились друг другу в глаза. Наконец Невада
заговорил:
- Если вы хотите, то я уеду, мистер Корд.
Я понял, что Невада собирается уехать насовсем, и закричал:
- Нет! Я больше не буду, обещаю!
Отец посмотрел на меня, потом снова на Неваду, в глазах его промелькнула улыбка.
- Только дети и животные понимают, что для них действительно хорошо.
- Верно, они не ошибаются.
- Лучше убрать эту штуку подальше, чтобы ее никто не нашел.
- Конечно, мистер Корд, я так и сделаю. - Теперь и в глазах Невады промелькнула
улыбка.
Отец посмотрел на меня; и улыбка исчезла с его лица.
- Ты понял меня, мой мальчик? Если ты еще раз тронешь чужое, то будешь выпорот.
- Да, папа, - ответил я громко и уверенно. - Я понял тебя.
Я глотнул соленой воды, закашлялся, отплевался и открыл глаза. Звезды еще сияли, но
небо на востоке уже начало светлеть. Мне показалось, что в отдалении слышен шум мотора, но
может быть, у меня просто шумело в ушах.
Бок и нога онемели от боли, будто я их отлежал. Я попытался пошевелиться, и боль
отдалась в голове. Звезды начали вращаться, и, пытаясь уследить за ними, я снова уснул.
Солнце в пустыне большое и яркое, оно висит в небе так низко, что иногда кажется, что
если протянешь к нему руку, то обожжешь пальцы. И когда оно такое жаркое, следует
осторожно пробираться между камнями, потому что под ними прячутся, лениво свернувшись
клубком, спасаясь от дневной жары, гремучие змеи с разогревшейся, к несчастью, кровью. Если
покой их нарушен, они в миг возбуждаются, готовые к атаке ядовитой слюной. Люди похожи
на них.
У каждого из нас есть свой заветный камень, под которым мы прячемся, и горе тому, кто
пройдет мимо - как змеи в пустыне, мы готовы ужалить каждого прохожего.
- Но я люблю тебя, - сказал я и, сказав это, понял пустоту своих слов.
Должно быть, она тоже поняла это и несправедливо обвинила меня во всех грехах,
присущих мужчинам, которых она прежде узнала.
- Но я люблю тебя, - повторил я и опять в тот же миг понял всю тщетность и
неубедительность моих слов. Если бы я был честен до конца, то сказал бы: "Я хочу тебя. Я хочу,
чтобы ты была такой, как я хочу. Отражением моих мечтаний, зеркалом сокровенных желаний,
лицом, которое я хочу показать миру, золотой ниткой, которой я вышью свою славу. Если ты
будешь всем этим, то я подарю тебе себя и свой дом. Но ты не должна быть собой, ты должна
быть такой, какой я хочу тебя видеть".
Вот так я стоя
...Закладка в соц.сетях
