Жанр: Драма
Земля обетованная
...ием что-то свое.
- Какая восхитительная выставка яств, господин Танненбаум, - вмешался я. -
Тут еды на целый полк. Неужели все будет сметено за один вечер?
Танненбаум с явным облегчением улыбнулся.
- Наши гости никогда не жалуются на отсутствие аппетита. Прошу вас,
угощайтесь. Не ждите особого приглашения. Тут каждый берет, что ему нравится.
Я немедленно цапнул себе заливную куриную ножку в портвейном соусе.
- За что ты взъелся на Танненбаума? Какие у тебя с ним счеты? -спросил я
Хирша, покуда мы неспешно обходили невероятное изобилие блюд.
- Да ни за что, - ответил он. - У меня с собой счеты.
- У кого же их нет?
Хирш взглянул на меня.
- Забыть! - проговорил он запальчиво. - Как будто это так просто! Просто
забыть, чтобы ничто не нарушало уюта! Да только тот может забыть, кому забывать
нечего!
- Может, с Танненбаумом как раз так и есть, - заметил я миролюбиво,
подгребая к себе еще и куриную грудку. - Может, ему нужно забыть только
утраченные деньги. Не мертвых.
Хирш опять посмотрел на меня.
- У каждого еврея есть свои мертвые! И каждому есть что забыть! Каждому!
Я как бы между прочим обвел глазами столовую.
- Кто же это все будет есть, Роберт? - спросил я. -Такое расточительство!
- Съедят, не волнуйся, - ответил Хирш уже спокойней. - Да еще двумя
партиями. Сегодня вечером угощаю первую волну. Это эмигранты, которые уже чегото
здесь достигли, или врачи, адвокаты и прочие представители деловых сословий,
которые еще ничего не успели достигнуть, а также актеры, писатели, ученые,
которые либо еще толком не говорят по-английски, либо просто поленились выучить,
короче, эмигрантский пролетариат в белых воротничках, который в большинстве
своем потихоньку здесь голодает.
- А завтра? - спросил я.
- Завтра остатки будут переправлены благотворительным обществам, которые
помогают беженцам победнее. Помощь, конечно, действенная, хотя и примитивная.
- Что в этом плохого, Роберт?
- Да ничего, - проронил он.
- Вот и я о том же! И все это готовится здесь, в доме?
- Все, - подтвердил Хирш. - А вкуснотища - пальчики оближешь! У
Танненбаума в Германии была кухарка, венгерка. Ей потому и разрешили остаться в
еврейской семье, что она не арийка. И когда Танненбаумы вынуждены были покинуть
родину, она сохранила им верность. Два месяца спустя, тихо, без шума, выехала в
Голландию, провезя у себя в желудке фамильные драгоценности госпожи Танненбаум,
все самые дорогие камни, которые хозяйка догадалась освободить от оправ и
доверить ей. Перед самой границей Роза их заглотила, запив двумя чашками кофе и
заев двумя кусками легкого бисквита со взбитыми сливками. Самое смешное - эти
предосторожности даже оказались излишними. Толстая голубоглазая блондинка с
венгерским паспортом не вызвала вообще никаких подозрений - ее никто и
проверять-то не стал. Теперь стряпает здесь. Одна, без всякой посторонней
помощи. Никто не знает, как она со всем этим справляется. Настоящее сокровище.
Последний островок великой венской и будапештской традиции.
Я зачерпнул полную, с горкой, ложку жареной куриной печенки. Она была
приготовлена с луком. Хирш засопел.
- Не могу устоять, - заявил он, накладывая солидную порцию печени себе на
тарелку. - В последний раз куриная печенка спасла меня от самоубийства.
- С шампиньонами или без? - деловито поинтересовался я.
- Без. Зато было много лука. Ты же знаешь из нашего "Ланского катехизиса":
жизнь - штука многослойная, и в каждом слое свои прорехи. Обычно прорехи не
совпадают, поэтому одни слои как бы поддерживают и затыкают другие. И только
когда прорехи совпадают во всех слоях сразу, возникает настоящая угроза жизни.
Тогда наступает час беспричинных самоубийств. И у меня однажды такой час был. Но
спас запах жареной куриной печенки. Я решил сперва ее съесть, а уж потом
покончить счеты с жизнью. Пришлось немного подождать пока печенка зажарилась.
Потом выпил кружку пива. Пиво оказалось недостаточно холодным. Пришлось
подождать, пока принесут холодного. А тем временем завязался разговор. Я был
жутко голоден и заказал еще одну порцию. Вот так, одно на одно, и пошло-поехало
дальше: я снова жил. Это не анекдот.
- Охотно верю. - Я уже взялся за ложку, торопясь положить себе вторую
порцию печенки. - Для профилактики! - объяснил я Хиршу. - Про запас на случай
самоубийства.
- Я расскажу тебе другую историю. Она вспоминается мне всякий раз, когда я
слышу тот ломаный косноязычный английский, на котором говорят многие эмигранты.
Так вот, жила тут одна старая эмигрантка, бедная, больная и беспомощная. Она
надумала покончить счеты с жизнью и уже открыла на кухне газ, но как раз в этот
момент подумала о том, как тяжело ей давался английский, а в последние дни она
почувствовала, что вроде бы начала понимать окружающих. И ей стало жаль
затраченных усилий - не пропадать же им теперь! Начатки английского - вот все,
что у нее было, но она уцепилась за них, не желая терять, и так выкарабкалась. С
тех пор я всякий раз думаю о ней, едва заслышу тяжелый тевтонский акцент наших
эмигрантов, даже когда они вполне сносно и бегло говорят по-английски. Меня от
этого акцента воротит, но он и трогает до слез. Смешное спасает от трагического,
а вот трагическое от смешного не спасает. Посмотри на эти шеренги бедолаг! Вот
они стоят перед блюдами с салатами, селедкой и ростбифами, трогательные в своей
кроткой благодарности, побитые жизнью, но еще полные стойкого бедняцкого
мужества. Они думают, все худшее у них уже позади. Потому и стараются изо всех
сил уж как-нибудь перебиться, перетерпеть, переголодать. Но самое худшее их
только ждет.
- Что же это? - спросил я.
- Сейчас у них есть какая-то надежда. Но по возвращении... Они об этом
мечтают, грезят во сне. Ждут, что им все возместится. Хотя ни за что в этом не
признаются - все равно ждут. Ожидание придает им сил. Но это иллюзия! Они сами
по-настоящему ни во что такое не верят. А когда вернутся, никому до них не будет
дела. Даже так называемым хорошим немцам. Одни, как и раньше, будут ненавидеть
их открыто, другие, чувствуя угрызения совести, будут ненавидеть исподтишка.
Прежняя родина окажется им куда худшей чужбиной, чем здешняя жизнь, которую они
терпеливо выносят в надежде на возвращение домой в ореоле мучеников.
Хирш оглядел ряды гостей, столпившихся вокруг столов.
- Мне их так жалко, - тихо проговорил он. - Они такие паиньки. Мне их
жаль, но они же приводят меня в ярость - такие они паиньки. Пойдем отсюда! Мне
всякий раз не по себе, когда я это вижу.
Однако далеко уйти мы не успели. По дороге мне попалось на глаза блюдо с
венскими шницелями, вкус которых я, признаться, уже почти позабыл.
- Роберт, - остановил я Хирша. - Ты должен помнить первую заповедь
"Ланского катехизиса": "Не дай эмоциям возобладать над аппетитом. При некотором
навыке одно совершенно не мешает другому". Это только кажется цинизмом, на самом
же деле тут высшая мудрость. Позволь мне отведать этих шницелей.
- Давай! Только быстро! - расхохотался Хирш. - А то вон госпожа Танненбаум
к нам идет.
Только тут я увидел надвигающийся на нас фрегат - величавый,
стремительный, шуршащий алыми парусами. Полная, крупная и очень радушная дама
спешила к нам, на ходу расплываясь в доброй улыбке.
- Господин Хирш! Господин Зоммер! - пропыхтела - Пойдемте со мной! Надо
взрезать торт! Шоколадный! Вы мне поможете.
Я с сожалением глянул на шницель на моей вилке. Хирш перехватил мой
взгляд.
- "Ланский катехизис", параграф десятый, - провозгласил он. - Есть можно
все, в любом сочетании и в любое время! Значит, и венский шницель с шоколадным
тортом.
Шоколадный торт был уничтожен довольно скоро Мне показалось, Танненбаум
после этого даже слегка приободрился.
- Чем вы сейчас живете, господин Зоммер? - застенчиво поинтересовался он.
Я рассказал ему про свою работу у братьев Силвер.
- Это долговременная работа?
- Нет. Может, еще недели две, и я закончу.
- Вы в живописи разбираетесь?
- Не настолько, чтобы ею торговать. Но вообще да. А что?
- Я кое-кого знаю, кому нужен в этом деле помощник. Работа примерно на
таких же условиях, как у вас сейчас. Без уведомления властей. Как раз то, что
вам нужно. Это не к спеху. Позвоните, когда будете знать, с какого дня вы
освободитесь.
Я смотрел на него, не веря себе. Уже много дней я ломал себе голову над
тем, как буду жить, когда работа у Силверов кончится. Ведь работать я мог только
по-черному, нелегально. Такую работу было трудно найти, и она плохо
оплачивалась.
- Я уже свободен, - выпалил я. - У Силверов я могу закончить в любой день.
Танненбаум замахал руками.
- К чему такая спешка? Если позвоните мне через неделю, это будет более
чем заблаговременно. Мне надо еще раз все обсудить.
- Я бы очень не хотел упустить эту возможность, господин Танненбаум.
- Я тоже не хотел бы, чтобы вы ее упустили, - ответил он с улыбкой. -Я
ведь за вас поручился. - Он встал. - Вы танцуете, господин Зоммер?
- Только когда лавирую между трудностями жизни. А так нет. Честно говоря,
даже не думал, что еще представится такой случай.
- Мы пригласили и молодежь. Хотя в такое время веселиться вроде даже както
неловко. Почему-то сразу чувствуешь себя виноватым. Но я хотел устроить
настоящий праздник своим домочадцам. Особенно моей дочке Рут. Не дожидаться же,
пока каждый будет считать веселье уместным, верно?
- Конечно. К тому же ведь это нечто вроде благотворительного увеселения.
Во время войны такое не редкость. В Нью-Йорке они бывают чуть ли не каждую
неделю.
Лицо Танненбаума осветилось, утратив на миг выражение озабоченности.
- Вы правда так считаете? Значит, наверное, так оно и есть. Угощайтесь,
прошу вас. Это так радует мою жену. И Розу, нашу кухарку. В одиннадцать у нас
еще ужин. Гуляш как раз поспеет. Роза сегодня весь день над ним колдует. Два
сорта. Рекомендую сегедский.
- Он пригласил тебя на гуляш? - спросил Хирш.
Я кивнул.
- Гуляш здесь готовится в огромных котлах, - пояснил он. - И подается
только в узком кругу. А друзья дома еще получают по полному судку на вынос. Это
лучший гуляш во всей Америке. - Он внезапно умолк. - Видишь вон ту особу, что
уплетает яблочный штрудель со сливками так, будто от этого зависит ее жизнь?
Я посмотрел.
- И вовсе это не особа, - возразил я. - Это невероятно красивая молодая
женщина. Боже мой, какое лицо! - Я еще раз взглянул на прекрасную незнакомку. -
Какими судьбами ее забросило сюда? В эту юдоль эмигрантской скорби? Может, у нее
скрытые изъяны? Слоновость лодыжек или таз, жестяной, как литавры?
- Ничего подобного! Вот погоди, она еще встанет! Это само совершенство.
Лодыжки газели. Колени Дианы. Беломраморные груди. По отношению к ней не будет
преувеличением любая, самая затасканная банальность. И даже ни единой мозоли на
ногах!
Я воззрился на Хирша с изумлением. К таким дифирамбам из его уст я не
привык.
- Ну что ты на меня уставился? Я знаю, что говорю! И в довершение всех
банальностей ее зовут Кармен.
- И что же? - спросил я. - Что с ней не так?
- Она глупа! Это прекрасное создание - дура набитая! Она не просто глупа,
она глупа фантастически! Даже поедание штруделя для нее немыслимый
интеллектуальный подвиг, после которого вообще-то ей полагалось бы хорошенько
отдохнуть.
- Жаль, - вздохнул я.
- Совсем напротив! - возразил Хирш. - Это увлекательно!
- Почему?
- Потому что так неожиданно.
- Статуя еще глупей.
- Статуя не разговаривает. А эта разговаривает.
- Но о чем, Роберт? И вообще, откуда ты ее знаешь?
- По Франции. Случилось однажды ее выручать. Ей нужно было срочно
исчезнуть. Я приехал ее забрать. На машине с дипломатическим номером. Но она
заявила, что сперва ей надо принять ванну и одеться. Потом стала собирать и
паковать все свои платья. Гестапо могло пожаловать в любую минуту! Я бы не
удивился, если бы она потребовала отвезти ее к парикмахеру. По счастью,
парикмахера поблизости не было. Но уезжать без завтрака она не захотела ни в
какую. Дескать, отъезд без завтрака - плохая примета. Я был готов расплющить эти
круассаны об ее ангельское личико. Но свой завтрак она получила. Затем
потребовала забрать остатки круассана и джем в дорогу. Меня всего трясло.
Наконец она без всякой спешки соизволила сесть в машину, и мы уехали - за
четверть часа до гестаповского патруля.
- Ну нет, это не вульгарная глупость, - заметил я уважительно. - Это
волшебный плащ спасительного и блаженного неведения. Божий дар!
Хирш кивнул.
- Мне и потом случалось время от времени о ней слышать. Как прекрасная
яхта, лениво и величественно проходила она между всеми Сциллами и Харибдами.
Попадала в самые невероятные переделки. И всякий раз выходила из них живой и
невредимой. Неописуемая ее наивность обезоруживала самых отпетых уголовников. Ее
даже ни разу не изнасиловали. А сюда она прибыла из Лиссабона - разумеется,
последним самолетом.
- Чем же она занимается теперь?
- С везучестью дурехи эта Кармен мгновенно получила работу. Манекенщицы.
Не нашла - это было бы для нее слишком затруднительно, а именно получила. Ей
предложили работу.
- Почему бы ей не сниматься в кино? Хирш пожал плечами.
- Ей неохота. Слишком утомительно. У нее никаких амбиций. И никаких
комплексов. Чудо, а не женщина!
Я ухватил кусок сырного штруделя. Вообще-то я понимал, чем Кармен так
восхищает Хирша. Все, чего он добился силой мужества и безоглядной отвагой, этой
женщине давалось просто так, от природы. На него это должно было оказывать
поистине магическое воздействие. Я посмотрел на него внимательно.
- Понятно, - сказал я наконец. - Но как долго можно выдерживать столько
глупости?
- Долго, Людвиг, очень долго! Одно из самых увлекательных занятий на
свете. Это ум - скучная вещь. Тут все ходы известны, их нетрудно предвидеть.
Зато такую великолепную глупость постичь невозможно. Она всякий раз нова,
непредсказуема и потому таинственна. Что может быть лучше этого?
Я не ответил. Я не знал, пытается он меня подначить или говорит все это
хотя бы наполовину всерьез. Тут нас внезапно взяли в клещи близняшки, за
которыми тянулся целый шлейф знакомых из компании Джесси Штайн. Все были
преисполнены какой-то натужной веселости, при виде которой у любого защемило бы
сердце. Тут были безработные актеры, которые день-деньской торговали чулкаминосками
вразнос, а по утрам с тревогой смотрелись в зеркало, спрашивая себя, не
слишком ли глубоко прорезались морщины для амплуа героя-любовника, в котором они
лет десять назад вынужденно расстались с немецкой сценой. Они вспоминали о своих
ролях и тогдашней публике так, словно играли только вчера, и под сверкающими
хрусталями танненбаумской люстры на пару часов самозабвенно предавались иллюзиям
своего, как им мнилось, триумфального возвращения на родину. Был здесь и
печально известный составитель "кровавого списка", особо мстительный и желчный
безработный прожигатель жизни по фамилии Коллер. С мрачным видом он стоял у всех
на виду рядом с Равичем, уперев тяжелый взгляд в остатки закусок.
- Ну что, пополнился ваш кровавый список? - спросил Хирш насмешливо.
Келлер энергично и угрюмо закивал.
- Еще шестерых к расстрелу. Немедленно по возвращении!
- Кто расстреливать-то будет? Вы?
- Найдется кому. Об этом суды позаботятся.
- Суды! - воскликнул Хирш презрительно. - Уж не немецкие ли, которые
десять лет штемпелевали преступные приговоры? Тогда уж лучше сразу отдайте ваш
кровавый список в театр, господин Коллер, отличная будет комедия!
Коллер побелел от ярости.
- А по-вашему, пусть все эти убийцы разгуливают на свободе?
- Нет. Только вы их не найдете. Едва война кончится, в Германии не
останется ни одного нациста. Лишь бравые честные немцы, которые, все как один,
пытались помочь евреям. И даже если вы какого-нибудь нациста случайно
обнаружите, вы его не вздернете, господин Коллер! Кто угодно, только не вы с
вашим дурацким кровавым списком! Вместо этого вы попытаетесь его понять. И даже
простить.
- Это как вы, что ли?
- Нет, не как я. Но как некоторые из нас. Это вечная беда евреев.
Единственное, что мы умеем, это понимать и прощать. Что угодно, только не
мстить. Потому-то и остаемся вечными жертвами!
Хирш огляделся вокруг, будто приходя в себя.
- Что я несу? - пробормотал он. - Что, черт возьми, я несу! Простите меня,
- обратился он к Коллеру. - Я не вас лично имел в виду. Приступ эмигрантского
бешенства. Здесь это с каждым случается.
Коллер испепелил его надменным взором. Я потянул Хирша за рукав.
- Пойдем, - сказал я. - Танненбаум уже ждет на кухне, он же обещал нам
сегедский гуляш!
Хирш покорно дал себя увести.
- Извини, Роберт, но у меня не было сил слушать, как этот гнусный
комедиант еще стал бы тебя прощать, - сказал я.
- Сам не знаю, что на меня нашло, - бормотал Хирш. - Меня просто сводит с
ума все это словоблудие: что надо забыть, чего нельзя забывать и как надо начать
сначала. Людвиг, они же все истреплют своей болтовней!
Опять появились близняшки Даль. Одна предлагала миндальный торт, другая
несла поднос с кофейником и чашками. Я непроизвольно оглянулся, отыскивая
глазами Лео Баха. Он и вправду оказался тут как тут: похотливыми глазами Лео
буквально пожирал грациозно пританцовывавших двойняшек.
- Ну что, удалось вам выяснить, которая из них праведница, а которая
Мессалина? - полюбопытствовал я.
Он покачал головой.
- Нет еще. Зато я выяснил кое-что другое. Сразу по прибытии в Америку они
обе прямо с причала поехали в клинику пластической хирургии и на последние
деньги сделали себе операции на носах. Обе-две сразу. Так они отметили начало
новой жизни. Что вы на это скажете?
- Браво! - сказал я. - Новые жизни, похоже, носятся тут в атмосфере, как
весенние грозы. Танненбаум-Смит, двойняшки Даль. Я лично целиком "за". Да
здравствуют авантюры второго существования!
Бах смотрел на меня непонимающим взглядом.
- Если бы хоть какое-нибудь видимое различие! - простонал он жалобно.
- А вы попытайтесь выведать адрес клиники, - посоветовал я.
- Я? - изумился он. - С какой стати? Со мной все в полном порядке!
- Золотые слова, господин Бах. Хотел бы я и о себе сказать такое.
Близняшки уже стояли перед нами, предлагая торт, кофе и покачивая своими
очаровательными задиками.
- Смелее! - ободрил я Баха.
Он одарил меня яростным взглядом, жадно потянулся за тортом и ущипнул одну
из двойняшек.
- Ничего, вас когда-нибудь тоже прищучит, козел вы фригидный! -прошипел он
мне.
Я оглянулся на Хирша. Его как раз собиралась взять в оборот госпожа
Танненбаум. Но тут подоспел ее супруг.
- Эти господа не танцуют, Ютта, - сказал он своей величавой каравелле. - У
них не было времени научиться. Это как с детьми, выросшими во время войны: они
не знают вкуса шоколада. - Танненбаум застенчиво улыбнулся. - А для танцев мы
ведь пригласили американских солдат. Они все танцуют.
Шурша платьем, госпожа Танненбаум величественно удалилась.
- Это для дочки, - столь же робко пояснил Танненбаум. - У нее было так
мало возможностей потанцевать.
Я проследил за направлением его взгляда. Рут танцевала с Коллером,
составителем кровавого списка. Похоже, он и в танце был неумолим: с лютой
свирепостью тащил тоненькую девушку через весь зал, будто хищник добычу. Мне
показалось, что у нее одна нога чуть короче другой. Танненбаум вздохнул.
- Слава Богу, завтра в это время мы уже будем американцами, - сказал он
Хиршу. - И тогда я наконец-то избавлюсь от бремени трех своих имен.
- Трех? - переспросил Хирш.
Танненбаум кивнул.
- У меня двойное имя, - пояснил он. - Адольф-Вильгельм. Ну, с Вильгельмом
я своего патриота-деда еще как-то понимаю, все же была империя. Но Адольф! Как
он мог знать! Какое предчувствие!
- Я знавал в Германии одного врача, так его вообще звали Адольф Дойчланд,
- сказал я. - И конечно же, он был евреем.
- Бог ты мой, - заинтересованно посочувствовал Танненбаум. - Это даже
похлеще, чем у меня. И что с ним сталось?
- Его вынудили поменять и то, и другое. И фамилию, и имя.
- И больше ничего?
- Больше ничего. То есть врачебную практику, конечно, отобрали, но сам он
сумел спастись, уехал в Швейцарию. Это, правда, еще в тридцать третьем было.
- И как же теперь его зовут?
- Немо. По латыни, если помните, это означает "никто". Доктор Немо.
Танненбаум на секунду замер. Видно, обдумьвал не дал ли он маху: уж больно
заманчиво звучало это Немо. Еще более анонимно, чем Смит. Но тут его внимание
привлекли некие сигналы от кухонной двери: там стояла кухарка Роза и размахивала
большой деревянной поварешкой. Танненбаум сразу как-то весь подобрался.
- Гуляш готов, господа, - торжественно объявил бывший Адольф-Вильгельм. -
Предлагаю отведать его прямо на кухне. Там он вкусней всего.
Танненбаум прошествовал вперед. Я хотел было последовать за ним, но Хирш
меня удержал.
- Посмотри, Кармен танцует, - сказал он.
- Это ты посмотри: вон уходит человек, от которого зависит мое будущее, -
возразил я.
- Будущее может подождать, - Хирш продолжал меня удерживать. - А красота
никогда. "Ланский катехизис", параграф восемьдесят седьмой, нью-йоркское
издание, расширенное и дополненное.
Я перевел взгляд на Кармен. Отрешенно, живым воплощением забытых грез,
мечтательной тенью вселенской меланхолии она покоилась в орангутановых волосатых
лапах здоровенного рыжеволосого детины, американского сержанта с ножищами
колосса.
- Вероятно, она думает сейчас о рецепте картофельных оладий, -вздохнул
Хирш. - Хотя даже об этом - вряд ли! А я на эту чертову куклу молюсь!
- Что ты ноешь, ты действуй! - возмутился я. - Не понимаю, чего ты ждал
раньше.
- Я начисто потерял ее из виду. Это волшебное создание вдобавок ко всему
обладает еще и удивительным свойством бесследно исчезать на долгие годы.
Я рассмеялся.
- Вот уж поистине свойство, редкостное даже среди королей. А среди женщин
и подавно. Забудь свое жалкое прошлое, и смелее в бой!
Хирш смотрел на меня, все еще колеблясь.
- А я тем временем пойду вкушать гуляш, - заявил я. - Сегедский! И вместе
с Адольфом-Вильгельмом Смитом буду обдумывать мое безотрадное будущее.
В гостиницу "Мираж" я вернулся около полуночи. К немалому моему изумлению,
я еще застал там в плюшевом будуаре Марию Фиолу с Мойковым за партией в шахматы.
- У вас сегодня ночной сеанс фотосъемки? - поинтересовался я у Марии.
Она покачала головой.
- Вечные расспросы! - отозвался вместо нее Мойков. - Тоже мне невротик! Не
успел прийти - и тут же пристает с вопросами. Все счастье нам разрушил. Счастье
- это когда тишина и никаких вопросов.
- Это счастье благоглупости, - возразил я. - Я наблюдал его сегодня весь
вечер и во всем блеске. Женская красота, так сказать, в полнейшей
интеллектуальной расслабленности - и никаких вопросов.
Мария Фиола подняла на меня глаза.
- Правда? - спросила она.
Я кивнул.
- Просто принцесса с единорогом.
- Тогда ему нужно срочно дать водки, - заявил Мойков. - Мы люди простые,
тихо наслаждаемся тут покоем и меланхолией. Поклонникам единорогов этого не
понять. Они страшатся простой грусти, как темной стороны луны.
Он поставил на стол еще одну рюмку и налил.
- Это истинная, русская мировая скорбь, - проговорила Мария Фиола. -Не
чета немецкой.
- Немецкую вытравил Гитлер, - заметил я.
За стойкой пронзительно зазвенел звонок. Мойков, покряхтывая, встал.
- Графиня, - сказал он, бросив взгляд на табло с номерами комнат. -
Наверно, опять нехорошие сны про Царское Село. Возьму-ка я сразу для нее
бутылочку.
- Так по какому случаю у вас мировая скорбь? - спросил я.
- Сегодня не у меня. Сегодня это у Владимира, потому что он снова стал
русским. Когда-то коммунисты расстреляли его родителей. А два дня назад они
освободили его родной городок от немцев.
- Я знаю. Но разве он не стал давным-давно американцем?
- А разве можно им стать?
- Почему нет? По-моему, это легче, чем стать кем-то еще.
- Может быть. О чем вы еще хотите спросить, раз уж пришли спрашивать? Что
мне тут надо в столь поздний час? В столь унылом месте? Об этом не хотите
спросить?
Я помотал головой.
- А почему бы вам не быть здесь? Вы мне однажды сами все объяснили.
Гостиница "Мираж" весьма удачно расположена - как раз по пути от вашего дома к
вашей работе, то бишь к ателье Никки. Это ваш последний привал и последняя
рюмашка до и после битвы. А водка у Владимира Ивановича и впрямь отменная. Кроме
того, время от времени вы здесь просто жили. Так почему бы вам тут не быть?
Она кивнула, но смотрела на меня пристально.
- Вы еще кое-что забыли, - сказала она. - Когда кому-то все более или
менее безразлично, ему безразлично и где быть. Разве я не права?
- Ничуть! Все не может быть безразлично. Я, например, предпочту быть
богатым, здоровым, молодым и отчаявшимся, чем бедным, старым, больным и без
всякой надежды.
Мария Фиола вдруг рассмеялась. Я уже не раз замечал за ней этот внезапный
переход от одного настроения к прямо противоположному. Он всякий раз поражал
меня - сам я так не умею. В следующую же секунду передо мной сидела молодая,
красивая и совершенно беззаботная женщина.
- Так и быть, я вам откроюсь, - сказала она. - Когда мне плохо, я всегда
прихожу сюда, потому что здесь мне бывало гораздо хуже. По-своему это тоже
утешение. А кроме того - для меня это крохотный кусочек моей переменчивой
родины. Другой у меня все равно нет.
Мойков оставил бутылку в нашем распоряжении. Я налил Марии и себе по
рюмке. После сегедского гуляша, приготовленного кухаркой Розой, водка пилась как
эликсир жизни. Мария выпила свою рюмку залпом, запрокинув голову, как пони, -
это ее движение запомнилось мне с первого раза.
- Счастье, несчастье, - продолжила она, - это все громкие, напыщенные
понятия минувшего столетия. Даже не знаю, чем бы я хотела их заменить. Может -
одиночество и иллюзия неодиночества? Не знаю. А чем еще?
И я не знал. У нас с ней разные взгляды на счастье и несчастье: у нее
эстетический, у меня сугубо житейский. К тому же это во многом вопрос личного
опыта, а не умозрительных спекуляций. Умозрительность искажает, обманывает,
морочит голову. Да и вообще я не сли
...Закладка в соц.сетях
