Жанр: Драма
Земля обетованная
...ый совет. - Переключайся на торговлю. Сантиметр торговли лучше,
чем метр работы.
- Я учту.
- Только тот, кто страшится жизни, мечтает о твердом жалованье, -колко
заметил Лахман. Поразительно, до чего быстро этот человек умел переходить от
уныния к агрессии. "Еще один экстремист", - подумал я.
- Ты прав, я страшусь жизни, прямо верчусь от страха как псина от блох, -
заметил я миролюбиво. - Благодаря этому страху только и живу. Что против этого
твой маленький сексуальный страх? Так что радуйся!
По лестнице уже спускался Мойков.
- Спит, - объявил он торжественно. - Три таблетки секонала все-таки
подействовали.
- Секонал? - оживился Лахман. - А для меня не осталось?
Мойков кивнул и вынул пачку снотворного.
- Двух вам хватит?
- Почему двух? Раулю вы дали три, почему же мне только две?
- Рауль потерял Кики. Можно сказать, вдвойне потерял. Сразу на два фронта.
А у вас еще остается надежда.
Лахман явно собрался возразить - такого преуменьшения своих страданий он
допустить не мог.
- Исчезни, - сказал я ему. - При полнолунии таблетки действуют с удвоенной
силой.
Лахман, ковыляя, удалился.
- Надо было мне аптекарем стать, - задумчиво изрек Мойков.
Мы начали новую партию.
- А Мария Фиола правда была здесь сегодня вечером? - спросил я.
Мойков кивнул.
- Хотела отпраздновать свое освобождение от немецкого ига. Городок в
Италии, где она родилась, заняли американцы. Раньше там немцы стояли. Так что
она тебе уже не подневольная союзница, а новоиспеченная врагиня. В этом качестве
просила передать тебе привет. И, по-моему, сожалела, что не может сделать этого
лично.
- Боже ее упаси! - возразил я. - Я приму от нее объявление войны, только
если на ней будет диадема Марии Антуанетты.
Мойков усмехнулся.
- Но тебя, Людвиг, ждет еще один удар. Деревушку, в которой я родился,
русские на днях тоже освободили от немцев. Так что и я из вынужденного союзника
превращаюсь в твоего вынужденного неприятеля. Даже не знаю, как ты это
переживешь.
- Тяжело. Сколько же раз на твоем веку этак менялась твоя национальность?
- Раз десять. И все недобровольно. Чех, поляк, австриец, русский, опять
чех и так далее. Сам-то я этих перемен, конечно, не замечал. И боюсь, эта еще
далеко не последняя. Тебе, кстати, шах и мат. Что-то плоховато ты сегодня
играешь.
- Да я никогда хорошо не играл. К тому же у тебя, Владимир, солидная фора
в пятнадцать лет эмиграции и одиннадцать смененных родин. Включая Америку.
- А вот и графиня пожаловала. - Мойков встал. - Полнолуние никому спать не
дает.
Сегодня к старомодному, под горло закрытому кружевному платью графиня
надела еще и боа из перьев. В таком наряде она напоминала старую, облезлую
райскую птицу. Ее маленькое, очень белое личико было подернуто мелкой сеткой
тончайших морщин.
- Ваше сердечное, графиня? - спросил Мойков с невероятной галантностью в
голосе.
- Благодарю вас, Владимир Иванович. Может, лучше секонал?
- Вам угодно секоналу?
- Не могу заснуть Да вы же знаете, тоска и мигрень замучили, -посетовала
старушка. - А тут еще эта луна! Как над Царским Селом. Бедный царь!
- А это господин Зоммер, - представил меня Мойков.
Графиня милостиво скользнула по мне взглядом. Она явно меня не узнала.
- Тоже беженец? - спросила она.
- Беженец, - подтвердил Мойков.
Она вздохнула.
- Мы вечные беженцы, сначала от жизни, потом от смерти, - в глазах у нее
вдруг блеснули слезы. - Дайте мне сердечного, Владимир Иванович! Но только
совсем немножко. И две таблетки секонала. - Она повела птичьей головкой. - Жизнь
необъяснимая вещь. Когда я еще была молоденькой девушкой, в Санкт-Петербурге,
врачи махнули на меня рукой. Туберкулез. Безнадежный случай Они давали мне от
силы два-три дня, не больше. А что теперь? Их всех давно уж нет - ни врачей, ни
царя, ни красавцев офицеров! И только я все живу, и живу, и живу!
Она встала. Мойков проводил ее до дверей, потом вернулся.
- Выдал ей секонал? - спросил я.
- Конечно. И бутылку водки. Она уже пьяна. А ты даже и не заметил, верно?
Старая школа, - сказал Мойков с уважением. - Этот божий одуванчик по бутылке в
день высасывает. А ведь ей за девяносто! У нее ничего не осталось, кроме
призрачных воспоминаний о призрачной жизни, которую она оплакивает. Только в ее
старой голове эта жизнь еще и существует. Сначала она жила в "Рице". Потом в
"Амбассадоре". Потом в русском пансионе. Теперь вот у нас. Каждый год она
продает по одному камню. Сперва это были бриллианты. Потом рубины. Потом
сапфиры. С каждым годом камни становились все меньше. Сейчас их почти не
осталось.
- А секонал у тебя еще есть? - поинтересовался я.
Мойков посмотрел на меня изучающим взглядом.
- И ты туда же?
- На всякий случай, - успокоил я его. - Все-таки полнолуние. Это только
про запас. Наперед никогда не знаешь. Снам ведь не прикажешь. А мне завтра рано
вставать. На работу.
Мойков помотал головой.
- Просто поразительно, до чего человек в своей гордыне заносчив, ты не
находишь? Вот скажи, ты плачущего зверя когда-нибудь видел?
* VIII
Уже две недели я работал у Силвера. Подвал под магазином оказался
огромным, лабиринт его помещений уходил далеко под улицу. В нем было множество
ответвлений и тупиков, битком набитых всяческим старьем. Включая даже допотопные
детские коляски, подвешенные под самым потолком. Силверам все это барахло в свое
время досталось по наследству, и они несколько раз даже предпринимали слабые
попытки как-то его упорядочить и каталогизировать, но вскоре от этой затеи
отказались. Не для того же, в конце концов, они бросили адвокатское ремесло
чтобы сменить его на жалкий удел сортировщиков и учетчиков в катакомбах. Если
есть в подвале что-нибудь ценное, то с годами оно станет только еще ценней - так
решили они и отправились пить кофе. Ибо к своим обязанностям бонвиванов Силверы
относились всерьез.
Рано поутру я исчезал в катакомбах, точно крот, и обычно появлялся на
поверхности лишь к обеду. Подвал был скудно освещен лишь несколькими тусклыми
лампочками. Он напоминал мне о моих брюссельских временах, и поначалу я даже
слегка побаивался, не слишком ли назойливым будет напоминание; потом, однако,
решил помаленьку и осознанно привыкать, тем самым постепенно изживая в себе
болезненный комплекс. Мне уже не однажды в жизни случалось проделывать над собой
подобные эксперименты, превозмогая непереносимые воспоминания сознательным
привыканием к чему-то сходному, но не столь непереносимому.
Силверы часто приходили меня навещать. Для этого им нужно было спуститься
в подвал по приставной лестнице. В тусклом электрическом свете сперва появлялись
лакированные штиблеты, фиолетовые епископские носки и клетчатые штаны Александра
Силвера, затем лакированные штиблеты, шелковые носки и черные брюки его брата
Арнольда. Оба были любопытны и общительны. И приходили вовсе не для того, чтобы
меня контролировать. Просто им хотелось поболтать.
Мало-помалу я притерпелся к темным сводам катакомб и к шуму грузовиков и
легковушек над головой. К тому же мне постепенно удалось разгородить некоторые
участки свободного пространства. Часть вещей оказалась таким барахлом, что его и
хранить-то не стоило. Тут были и поломанные кухонные табуретки, и две никуда не
годные драные кушетки стандартного фабричного производства. Подобный хлам
Силверы просто выставляли к ночи на улицу, а рано утром его забирала бригада
городских мусорщиков.
Однажды, уже после нескольких дней работы в подвале, под грудой ветхих, не
имеющих почти никакой ценности фабричных ковров я вдруг обнаружил два
молитвенных ковра, один с изображением голубого, другой - зеленого михраба(24).
И это были не современные копии, а оригиналы, каждому лет по сто пятьдесят, и
оба в хорошей сохранности. Гордый, как терьер с добычей, я вытащил их наверх.
В магазине восседала помпезная дама, вся увешанная золотыми цепями.
- А вот и наш эксперт, сударыня, - глазом не моргнув, сказал Силвер, едва
заметив меня. - Месье Зоммер, из Парижа, прямо из Лувра. Предпочитает говорить
по-французски. Что вы скажете об этом столике, господин Зоммер?
- Превосходный Людовик Пятнадцатый. Дивная чистота линий. И сохранность
отменная. Редкая вещь, - отрапортовал я с сильным французским прононсом. А
затем, для пущего эффекта, еще раз повторил все то же самое по-французски.
- Слишком дорого, - решительно заявила дама, брякнув цепями.
- Но позвольте, - слегка опешил Силвер. - Я вам пока что и цены-то не
называл.
- Неважно. Все равно слишком дорого.
- Хорошо, - согласился Силвер, мгновенно обретая присутствие духа. -В
таком случае, сударыня, назначьте цену сами.
Теперь настал черед дамы слегка опешить. Поколебавшись немного, она
спросила:
- А это сколько стоит? - и ткнула в ковер с зеленой нишей.
- Ему нет цены, - ответил Силвер. - Это фамильная реликвия, перешедшая мне
по наследству от матушки. Она не продается.
Дама рассмеялась.
- Реликвия - тот, что зеленый, - встрял я. - А вон тот, голубой, это моя
собственность. Я принес показать его господину Силверу. Если он его купит, у
него будет пара к зеленому. Это повышает стоимость обоих ковров процентов на
двадцать.
- У вас что, вообще ничего купить нельзя? - ехидно поинтересовалась дама.
- Отчего же? Столик и все прочее, что на вас смотрит, - смиренно ответил
Силвер.
"i"-"/i"И зеленый ковер тоже?
Загвоздка с коврами состояла в том, что Силвер явно не знал, что это
вообще такое, а я понятия не имел, сколько они могут стоить в долларах. И у нас
не было никакой возможности сговориться. Дама в цепях восседала между нами и
пристально следила за каждым нашим движением.
- Так и быть, - решился наконец Силвер. - Только для вас - и зеленый
ковер.
Дама хмыкнула.
- Так я и думала. И сколько же?
- Восемьсот долларов.
- Слишком дорого, - изрекла дама.
- Похоже, это ваше любимое присловье, сударыня. Сколько бы вы хотели
заплатить?
- Нисколько, - отрезала дама, вставая. - Просто хотела послушать, что вы
еще придумаете. Одно надувательство!
Бряцая цепями, дама направилась к выходу. По пути она опрокинула
голландский светильник и даже не подумала его поднять. Силвер поднял его сам.
- Вы замужем, милостивая государыня? - спросил он вкрадчиво.
- А вам-то какое дело?
- Никакого. Просто мы, мой коллега и я, сегодня вечером включим вашего
достойного всяческого сочувствия супруга в нашу ночную молитву. По-английски и
по-французски.
- Эта больше не придет, - сказал я. - Разве что с полицией.
Силвер отмахнулся.
- Зря я, что ли, столько лет был адвокатом? А купить эта корова все равно
ничего не купила бы. Такие стервы разгуливают по городу тысячами. Им скучно, вот
они и не дают жизни продавцам. Главным образом, в магазинах одежды и обуви:
сидят часами, примеряют без конца и ничего не покупают. -Он перевел взгляд на
ковры. - Так что там у нас с фамильной реликвией моей матушки?
- Это молитвенный ковер, начало девятнадцатого века, быть может, даже
конец восемнадцатого. Малая Азия. Очень миленькие вещицы. Считаются полуантиком
Настоящий антик - шестнадцатое и семнадцатое столетия. Но таких молитвенных
ковров очень мало. И они обычно персидские.
- Сколько же, по-вашему, они должны стоить?
- До войны в Париже у торговцев коврами цена была около пятисот долларов.
- За пару?
- За штуку.
- Черт побери! Вам не кажется, что было бы неплохо это отметить чашечкой
кофе?
Мы начали переправу через улицу, причем Силвер - с такой самоубийственной
удалью, что немедленно принудил к остановке заверещавший всеми тормозами "форд",
водитель которого осыпал его целым градом нелестных эпитетов. "Баран безмозглый"
было из них самым мягким. Силвер с ослепительной улыбкой помахал ему вслед.
- Так, - сказал Силвер, - теперь мое самолюбие удовлетворено. А то эта
стерва изрядно его потрепала. - Поймав мой недоуменный взгляд, он пояснил: - К
сожалению, я очень вспыльчив. Этот водитель имел полное право меня обругать, а
стерва - никакого. Теперь все уравновесилось, внутренний покой восстановлен. Как
насчет круассана к кофе?
- С удовольствием.
Я не вполне оценил логику Силверовых рассуждений, но был готов оценить
круассан. Голодные годы войны и эмиграции пробили во мне ненасытимую брешь - я
могу есть в любое время суток и что угодно. Вот и во время долгих пеших прогулок
по Нью-Йорку я то и дело замирал перед витринами продовольственных магазинов,
самозабвенно глазея на выставленные в них яства - огромные окорока, деликатесы,
торты.
Силвер извлек из кармана бумажник.
- Сделка с вазой состоялась, - заявил он тоном триумфатора. - Я получил
телеграмму из музея. Они берут бронзу обратно. И платят больше, чем мы
предполагали. А того эксперта уже заменили. И не по нашей вине. Он успел
совершить еще несколько промахов. Вот ваша доля. - Силвер положил две
стодолларовых купюры возле моей тарелочки с круассаном. - Вы довольны? Я кивнул.
- А что с авансом? - спросил я. - Я его должен вам вернуть из этих денег
или вычтете из моего жалованья?
Силвер рассмеялся.
- Мы квиты. Вы заработали триста долларов.
- Только двести пятьдесят, - не согласился я. - Пятьдесят я сам заплатил.
- Верно. И если мы продадим ковры, вы тоже получите премию. Мы люди, а не
автоматы по загребанию денег. Автоматами мы были раньше. Правильно я говорю?
- Правильно. Даже очень. Вы вдвойне человек, господин Силвер.
- Еще круассан?
- С удовольствием. Они восхитительны, но очень маленькие.
- Замечательно здесь, правда? - радовался Силвер. - Я об этом мечтал всю
жизнь: хорошее кафе рядом с работой. - Он устремил взгляд поверх потока машин на
противоположную сторону улицы: нет ли у нас покупателей. И сразу стал похож на
отважного и деловитого воробья, высматривающего пропитание прямо под конскими
копытами. Внезапно он издал глубокий вздох. - Все бы хорошо, если бы не эта
безумная идея моего братца.
- Что за идея?
- У него есть подруга. Шикса. Так представляете, он вздумал на ней
жениться! Трагедия! Нам всем тогда крышка!
- Шикса? Что такое шикса?
Силвер воззрился на меня с изумлением.
- Вы и этого не знаете? И вы еврей? Ах да, вы же агностик. Так вот, шикса
- это христианка. Христианка с выдавленными перекисью лохмами, глазами селедки и
пастью о сорока восьми зубьях, каждый из которых наточен на наши кровью и потом
скопленные доллары. Это не блондинка, а гиена крашеная, обе ноги кривые и обе
правые!
Мне понадобилось некоторое время, чтобы уяснить себе этот образ.
- Бедная моя матушка, - продолжал Силвер. - Да она в гробу перевернулась
бы, если бы ее восемь лет назад не сожгли. В крематории.
Я с трудом поспевал за скачками его мысли. Однако последнее слово оглушило
меня, как гром набата. Я отодвинул тарелку. Все вокруг вдруг заполнил
тошнотворный сладковатый запах, который я слишком хорошо знал.
- В крематории? - переспросил я.
- Да. Здесь это самое простое. И, кстати, самое чистое. Она была набожная
иудейка, еще в Польше родилась. Вы же знаете...
- Знаю, - резко оборвал я его. - И что же ваш брат? Почему ему нельзя
жениться?
- Только не на шиксе! - Силвер кипел от возмущения. - Да в Нью-Йорке
порядочных еврейских девушек больше, чем в Палестине! Здесь треть жителей евреи!
Чтобы уж тут-то не найти? Где еще, как не здесь? Так нет же, вбил себе в голову!
Это все равно, что в Иерусалиме жениться на Брунгильде.
Я выслушал этот взрыв возмущения молча, поостерегшись указать Силверу на
парадокс обратного антисемитизма, скрытый в его словах. С такими вещами не
шутят, тут даже тень иронии неуместна.
Силвер пришел в себя.
- Я вообще-то не собирался вам об этом говорить, - сказал он. - Не знаю,
способны ли вы понять, какая тут трагедия.
- Боюсь, не вполне. В моем понимании трагедия - это что-то связанное со
смертью. А не со свадьбой. Но я очень примитивная натура.
Он кивнул. И даже не усмехнулся.
- Мы набожные евреи, - снова попытался он объяснить. - Мы не вступаем в
брак с людьми другой веры. Так требует наша религия. - Он посмотрел на меня. -
Вас наверняка воспитали вне религии, верно?
Я покачал головой. Я все время забывал, что он считает меня евреем.
- Атеист, - сказал он. - Вольнодумец! Неужто и вправду?
Я задумался.
- Я атеист, который верит в Бога, - ответил я наконец. - По ночам.
Людвиг Зоммер, под чьим именем я теперь жил, в Париже работал
реставратором картин на одного антиквара-француза. Но и сам понемногу
приторговывал антиквариатом. Одно время я трудился у него носильщиком: у Зоммера
было слабое сердце, он и сам-то еле ходил. Он специализировался по старинным
коврам и разбирался в этом деле лучше, чем большинство музейных директоров. Он
брал меня с собой в походы к сомнительного вида туркам, продавцам ковров, и
объяснял всевозможные уловки, с помощью которых ковровщики подделывают свои
ковры под старину, и как эти уловки можно раскусить. Хитрости оказались примерно
такие же, как с китайской бронзой: надо было досконально знать и уметь
сравнивать виды ткани, цвета, а также узоры орнамента. Копиисты подлинных
старинных ковров сплошь и рядом совершали одну и ту же ошибку, исправляя
многочисленные неправильности древнего орнамента. Но как раз эти неправильности
и есть верная примета их подлинности: не бывает старинных ковров, совершенно
одинаковых на все четыре стороны. По верованиям ковровых дел мастеров, эти
мелкие погрешности отводили несчастье, они-то и вдыхали жизнь в древний рисунок.
В поддельных коврах, напротив, как правило, чувствуется какая-то натужность, в
них нет свободы. У Зоммера имелась целая коллекция ковровых лоскутов, по ней он
растолковывал мне различия. По воскресеньям мы ходили в музеи, изучали там
ковры-шедевры. Почти идиллическое было время, едва ли не лучшее за все годы
моего изгнания. Но оно продлилось недолго. Всего одно лето. Тогда-то я и
обучился всему, что теперь знал о коврах, в том числе о двух найденных в
подвале.
То был последний год жизни Зоммера. Он это знал и не обманывался
иллюзиями. Знал он и то, что реставрирует картины для отъявленного мошенника,
который выдает их за неизвестные полотна знаменитых мастеров, но не растрачивал
по данному поводу никаких эмоций, даже иронии. У него просто не было на это
времени. Он столько пережил и перенес столько утрат, но остался при этом до того
рассудителен, что изгнал из этих последних месяцев своей жизни всякое чувство
горечи. Он был первым, кто пытался приучить меня знать меру в спорах с судьбой,
чтобы не сгореть до срока. Я так этому и не научился, как не научился и другому:
лелеять в себе месть, отложив отмщение в долгий ящик.
Это было странное, почти неправдоподобное лето. Большей частью мы сидели
на острове Сен-Луи, где у Зоммера была мастерская. Он любил просто так, молча,
посидеть у Сены, глядя на бездонное, все в барашках облаков, небо,
поблескивающую на солнце рябь реки, арки мостов и снующие под ними буксиры. В
последние недели он был весь уже как бы по ту сторону слов. Слова были
беспомощны перед тем, что ему предстояло покинуть, да и не хотел он высказывать
никакого сожаления или иных сантиментов. Вот оно небо, а вот твое дыхание, вот
глаза, а вот жизнь, которая от тебя ускользает и разлуке с которой ты можешь
противопоставить только одно - легкую, почти бездумную веселость, благодарение,
почти исчерпавшее себя, и собранность человека, который на пороге небытия
встречает подступившую кончину с широко раскрытыми глазами, без судороги ужаса,
стремясь в тихой сосредоточенности боли и ухода, прежде чем когти агонии
вцепятся тебе в глотку, не упустить ни единого мига жизни.
Зоммер был мастером сослагательных сравнений. Этакий меланхолический
эмигрантский юмор по принципу "все могло быть гораздо хуже". В Германии можно
было не только потерять все свое состояние, но и угодить за решетку; там тебя
могли не только подвергнуть пыткам, но и замучить непосильной работой в лагере;
и не только замучить непосильной работой в лагере, но и отдать на растерзание
эсэсовским врачам для их экспериментов и медленной вивисекции; и так далее до
самой смерти, которая тоже была возможна как минимум в двух разновидностях: либо
тебя сожгут, либо бросят истлевать в массовой могиле.
- У меня мог бы быть рак желудка, - рассуждал Зоммер, - и плюс к тому рак
гортани. Или я мог ослепнуть. - Он улыбнулся. - Столько возможностей! А сердце -
такая чистая болезнь! Лазурь! Ты посмотри на эту лазурь! Какое небо! Лазурь
старинных ковров!
Я тогда его не понимал. Слишком был сосредоточен на своих мыслях о
несправедливости и отмщении. Но было в нем что-то бесконечно трогательное.
Покуда он был в силах мы ходили с ним по церквям и музеям и сидели там. Это
испытанные убежища эмигрантов - полиция туда не заглядывала. Лувр, Музей
декоративных искусств, музей Же-де-Пом(25), где импрессионисты, и Нотр-Дам стали
родным домом для эмигрантского содружества наций. Они дарили безопасность,
утешение, а заодно расширяли духовный кругозор. И церкви тоже - но только,
пожалуй, не по части Господней справедливости. На этот счет у нас были большие
сомнения. Зато по части искусства - безусловно.
Эти летние предвечерья в светлых залах музея с полотнами импрессионистов
по стенам! Это блаженство оазиса среди бесчеловечных бурь! Часами сидели мы
перед картинами в музейной тиши, я и рядом со мной умирающий Зоммер, сидели,
молчали, а картины были окнами, распахнутыми в бесконечность. Они были лучшим из
всего, что создано людьми, среди худшего из всего, на что люди оказались
способны.
- Или меня могли заживо сжечь в лагере уничтожения в стране Гете и
Гельдерлина, - медленно и блаженно произнес Зоммер немного погодя. -Забирай мой
паспорт, - сказал он затем. - И живи с ним.
- Ты его можешь продать, - возразил я.
Я уже слыхал, что кто-то из эмигрантов, оказавшись совсем без бумаг, в
отчаянии предлагал Зоммеру за его паспорт тысячу двести швейцарских франков,
безумные деньги, на которые Зоммера можно было даже положить в больницу. Но
Зоммер не захотел. Он захотел умереть на острове Сен-Луи в своей мастерской,
пропахшей олифой, рядом со своей коллекцией ковровых лоскутов. Бывший профессор
Гуггенхайм, в прошлом медицинское светило, торговавший ныне носками вразнос, был
его лечащим врачом, и вряд ли бы Зоммер где-нибудь сыскал лучшего.
- Забирай паспорт, - сказал Зоммер. - По нему еще приличный кусок жизни
можно прожить. А это тебе кусочек смерти в довесок. - Он сунул мне в ладонь
маленькую металлическую коробочку вроде ладанки на тонкой цепочке. Внутри в слое
ваты лежала капсула с цианистым калием. Как и некоторые другие эмигранты, Зоммер
всегда носил ее при себе - на тот случай, если попадет в лапы гестаповцам; он
знал, что не выдержит пыток, и хотел иметь возможность умереть тотчас же.
А умер во сне. Мне он завещал всю свою одежду, несколько литографий и
коллекцию ковровых лоскутов, которую я вынужден был продать, чтобы выручить
деньги на погребение. Сохранил я и капсулу с ядом, и паспорт. Зом-мера
похоронили под моим именем. А еще я сохранил один маленький ковровый лоскут -
кусочек бордюра с уголком голубой михрабной ниши, такой же голубой, как
августовское небо над Парижем и как ковер, что я нашел у Силвера. Капсулу я еще
долго таскал с собой и выбросил в воду лишь в тот день, когда мы прибыли на
остров Эллис. Хотел избавить себя от лишних расспросов таможенников. С паспортом
Зоммера я в первые недели чувствовал себя довольно странно -словно покойник в
отпуску. Потом понемногу привык.
Роберт Хирш и во второй раз отказался взять у меня деньги, которые я ему
задолжал.
- Но пойми, ведь я купаюсь в деньгах! - кипятился я. - К тому же у меня
гарантированная работа в подполье еще как минимум на полтора месяца.
- Расплатись сперва с адвокатами, с господами Левиным и Уотсоном, -твердил
Хирш. - Это важно. Они тебе еще понадобятся. Долги друзьям плати в последнюю
очередь. Друзья могут подождать. "Ланский катехизис", параграф четвертый!
Я рассмеялся.
- Ты все путаешь! В катехизисе как раз наоборот сказано. Сперва друзья,
потом все остальные.
- А это исправленное, улучшенное и дополненное нью-йоркское издание. Для
тебя сейчас самое главное - вид на жительство. Или ты хочешь угодить в
американский лагерь для интернированных? Их хватает - и в Калифорнии, и во
Флориде. В Калифорнии для японцев, во Флориде для немцев. Тебе очень хочется,
чтобы тебя засунули в лагерь к соотечественникам-нацистам?
Я покачал головой.
- А что, могут?
- Могут. В подозрительных случаях. А чтобы попасть под подозрение, многого
не нужно. Сомнительного паспорта более чем достаточно, Людвиг. Или ты забыл
древнюю мудрость: попасть в лапы закона легко, выбраться почти невозможно?
- Да нет, не забыл, - ответил я, внутренне поежившись.
- Или ты хочешь, чтобы тебя там в лагере забили до смерти? Нацисты,
которых там подавляющее большинство?
- Разве лагеря не охраняются?
Хирш горько улыбнулся.
- Людвиг! Ты же сам прекрасно знаешь, что в лагере на несколько сотен
заключенных ночью ты абсолютно беззащитен. Придет "дух святой", устроят тебе
темную и изметелят до полусмерти, даже синяков не оставив. Если не что похуже.
Кому интересно расследовать какое-то лагерное самоубийство, пусть даже мнимое,
когда каждый день тысячи американцев гибнут в Европе?
- А комендант?
Хирш только рукой махнул.
- Комендантами в этих лагерях обычно назначают старых отставных вояк,
которые ничего, кроме покоя, от жизни уже не хотят. Нацисты с их дергающимся
строевым шагом, замиранием по стойке "смирно" и вообще военной выправкой
нравятся им, в сущности, куда больше, чем наша сомнительная публика с ее
постоянными жалобами на притеснения. Да ты же сам знаешь.
- Знаю, - отозвался я.
- Государство - оно государство и есть, - продолжил Хирш. - Здесь нас не
преследуют. Здесь нас просто терпят. Уже прогресс! Но упаси тебя Бог от
легкомыслия! И никогда не забывай, что мы здесь люди второго сорта. - Он достал
свое розовое эмигрантское удостоверение. - Вражеские иностранцы. Люди второго
сорта.
- А когда война кончится?
Хирш усмехнулся.
- Даже став американцем, ты останешься здесь человеком вт
...Закладка в соц.сетях
