Жанр: Драма
Земля обетованная
...орого сорта. Тебе
никогда не быть президентом И где бы ты ни оказался, если у тебя кончается срок
паспорта, тебе придется возвращаться в Америку его продлевать. В отличие от тех,
кто американцем родился. Где спрашивается, взять столько денег? - Он достал изпод
прилавка бутылку коньяка. - Все, шабаш! - объявил он. - Сегодня я свое
отработал. Продал четыре приемника, два пылесоса и один тостер. Плохо. Не создан
я для этого дела.
- Тогда для какого?
- Хочешь верь, хочешь нет - я хотел стать юристом. И это в Германии! В
стране, где высший и главный закон всегда гласит одно и то же: право - это то,
что во благо государству. В стране радостного попрания любых конституционных
параграфов. Но с этой мечтой покончено. Что еще? Во что вообще остается верить
людям, Людвиг?
Я передернул плечами.
- Не могу я так далеко вперед заглядывать.
Он посмотрел на меня.
- Счастливый ты человек.
- Это чем же?
Он мягко улыбнулся.
- Да хотя бы тем, что счастья своего не ведаешь.
- Ну хорошо, Роберт, - ответил я нетерпеливо. - Человек -единственное
живое существо, которое осознает, что оно должно умереть. Что ему дало это
знание?
- Он изобрел религию.
- Правильно. А вместе с религиями - нетерпимость. Только его религия
истинно верная, остальные нет.
- Ну да, а как следствие - войны. Самые кровопролитные всегда велись как
раз именем Бога. Даже Гитлер без этого не обошелся.
Мы подавали друг другу реплики, как во время литании. Хирш вдруг
рассмеялся.
- А помнишь, как мы в курятнике под Ланом в такой же вот литании
упражнялись, чтобы в отчаяние не впадать? И лакировали коньяк сырыми яйцами?
Знаешь, по-моему, ни на что стоящее мы уже не годимся. Так и останемся
эмигрантским перекати-полем, цыганами. Чуть грустными, чуть циничными и в
глубине души отчаявшимися цыганами. Тебе не кажется?
- Нет, - ответил я. - Так далеко вперед я тоже не могу загадывать.
За окном опускалась душная летняя ночь; здесь, в магазине, работало
воздушное охлаждение. Компрессор тихо жужжал, и от этого почему-то казалось, что
мы с Хиршем на корабле. Некоторое время мы молчали. В прохладном, искусственном
воздухе и коньяк пился не так вкусно. В нем почти не чувствовалось аромата.
- Тебе сны снятся? - спросил наконец Хирш. - О прошлом?
Я кивнул.
- Чаще, чем в Европе?
Я снова кивнул.
- Остерегайся воспоминаний, - сказал Хирш. - Здесь они опасней. Гораздо
опаснее, чем там.
- Знаю, - согласился я. - Только снам разве прикажешь?
Хирш встал.
- Опасны как раз потому, что здесь мы в относительной безопасности. Там-то
мы постоянно были начеку и не давали себе расслабиться. А здесь появляется
беспечность.
- А Бэр в Париже? А Рут? А Гутман в Ницце? Здесь нет закономерности, -
возразил я. - Но следить за собой надо.
- Вот и я о том же. - Хирш зажег свет. - В субботу наш меценат Танненбаум
устраивает скромный прием. Спросил, не могу ли я привести тебя. К восьми.
- Хорошо, - согласился я. - У него в квартире такое же воздушное
охлаждение, как здесь у тебя?
Хирш рассмеялся.
- У него в квартире все есть. Что, в Нью-Йорке жарче, чем в Париже, верно?
- Тропики! И душно, как в парилке.
- Зато зимой стужа, как на Аляске. А наш брат, разнесчастный торговец
электротоварами, только за счет этих перепадов и выживает.
- Я представлял себе тропики совсем иначе.
Хирш внимательно посмотрел на меня.
- А вдруг, - проговорил он, - вдруг эти наши с тобой посиделки когданибудь
покажутся нам лучшими минутами всей нашей горемычной жизни?
У себя в гостинице я застал необычную картину. Плюшевый будуар был
празднично освещен. В углу возле пальмы и цветов в горшках стоял большой стол,
за которым собралось весьма пестрое и оживленное общество Верховодил всем Рауль.
В бежевом костюме он огромной, влажно поблескивающей жабой восседал во главе
стола! К немалому моему изумлению, стол был даже накрыт белой скатертью, а
гостей обслуживал официант, которого я прежде никогда здесь не видел. Рядом с
Раулем сидел Мойков, напротив них Лахман возле своей пассии пуэрториканки.
Разумеется, и мексиканец был здесь же - в розовом галстуке, с неустанно
шныряющими глазами и каменным лицом. Помимо них две девицы неопределенного
возраста, от тридцати до сорока, испанского вида, темноволосые, смуглые, яркие,
молодой человек с завитыми локонами и неожиданно низким басом, хотя
напрашивалось скорее сопрано, графиня в неизменных серых кружевах и, по другую
руку от Мойкова, Мария Фиола.
- Господин Зоммер! - вскричал Рауль. - Окажите нам честь!
- По какому случаю торжество? - спросил я. - День рожденья? Получение
гражданства? Выигрыш в лотерею?
- Ничего подобного. Просто праздник человечности! Посидите с нами,
господин Зоммер! - воззвал ко мне Рауль, уже не без труда ворочая языком. - Это
один из моих спасителей, - объяснил он белокурому обладателю баса, указывая на
меня. - Пожмите друг другу руки. Это Джон Болтон.
Вместо ожидаемого энергичного рукопожатия я ощутил в ладони нечто вроде
тухлой форели.
- Что желаете выпить? - наседал Рауль. - У нас есть все, что душе угодно.
Скотч, бурбон, водка хлебная, кока-кола и даже шампанское. Как вы тут сказали,
когда сердце мое исходило печалью? Все течет! Ничто не вечно под луной, стареет
и еврей младой! И любовь стареет. Все течет. Как это верно сказано! Так что вам
угодно выпить? - Рауль императорским жестом подозвал официанта. - Альфонс!
Я подсел к Марии Фиоле.
- А что пьете вы?
- Водку - ответила она радостно.
- Хорошо, мне тоже водки, - сказал я Альфонсу, чье крысиное личико
выжидательно смотрело на меня мутными, усталыми глазками.
- Двойную! - гаркнул Рауль, слегка покачнувшись. - Сегодня все вдвойне!
Я посмотрел на Мойкова.
- Его снова осенило вечное таинство человеческого сердца? - спросил я -
Неземная сила любви?
Мойков с ухмылкой кивнул.
- Она самая. С тем же успехом можно назвать это таинство и иллюзией:
субъект ошибочно полагает, что объект страсти всецело пленен им и только им.
- Быстро же его скрутило.
- Le coup de foudre(26), - деловито пояснила Мария. - И, как всегда,
поразило только одну из сторон. Другая об этом даже не догадывается.
- Когда вы вернулись? - спросил я и посмотрел на нее. На всеобщем
испанском фоне и в ней вдруг тоже появилось что-то испанское.
- Позавчера.
- И снова идете на съемки?
- Сегодня нет. А что? Хотели пойти со мной?
- Да.
- Наконец-то хоть одно внятное слово в этом царстве всеобщей умиленности.
Ваше здоровье!
- И ваше!
- Всеобщее здоровье! Salute! Salve! - заорал Рауль со своего места,
чокаясь со всеми подряд. - Твое здоровье, Джон!
Он попытался встать, но его качнуло назад и бросило обратно в
троноподобное, кособокое кресло, которое угрожающе затрещало. Наряду с другими
своими уродствами будуар был частично обставлен такими вот чудищами в
новоготическом стиле.
- Сегодня вечером! - шепнул мне Лахман. - Я подпою мексиканца! Он-то
думает, что я пью текилу наравне с ним, но я подкупил Альфонса, официанта, и он
подает мне только воду.
- А твоя пассия?
- Она ничего не знает. Все получится само.
- На твоем месте я бы спаивал ее. Ведь это она не хочет. Мексиканец-то
вроде не против, ты же сам говорил
На секунду Лахман задумался.
- Неважно! - заявил он затем, отметая все сомнения. - Как-нибудь
получится! Нельзя все до мелочей рассчитывать заранее, этак точно ничего не
выйдет. Случаю тоже надо дать шанс.
Я смотрел на него почти с завистью. Он склонился к моему уху. Меня обдало
его жарким, влажным дыханием.
- Надо только страстно желать, тогда ни одна не устоит, - засипел он мне в
ухо. - Это как закон сообщающихся сосудов. Чувство передается другому
постепенно, как медленный удар молнии. Своего рода перетекание космической
энергии. Но природе надо немножко пособить. Ибо она безлична и капризна.
На секунду я просто обомлел. Это тоже было как удар молнии, причем отнюдь
не медленный: слишком уж грандиозен был масштаб его заблуждений. Потом я отвесил
ему почтительный поклон. Эта надежда, почерпнутая из бездн безнадежности, эта
беззаботная наивная вера в чудеса черной и белой магии заслуживали отдельного
тоста.
- В твоем лице я пью за звездные грезы любви! - сказал я. - За управляемый
удар молнии! За зрячий удар, а ни в коем случае не за слепой!
- Брось ты свои шуточки! - простонал Лахман. - Мне-то совсем не до шуток.
Это вопрос жизни! По крайней мере на сегодня.
- Браво! - одобрил я. - Особенно похвальна оговорка.
Лахман замахал официанту, требуя себе новую рюмку чистейшей воды.
- Еще один удар молнии, - сказала мне Мария Фиола. - Похоже, мы с вами
попали под обстрел молний, как в летнюю грозу. Вас, случайно, не задело?
- Нет. К сожалению. А вас?
- Меня-то уже давно. - Она со смехом потянулась за своей рюмкой. -Только
на меня эти молнии недолго действуют, вот что грустно.
- Что же тут грустного. Как-никак все-таки разнообразие в жизни.
- Самое грустное как раз в том, что они повторяются, - вздохнула девушка.
- Они неоднократны. И с каждым разом делаются все смешней и все болезненней.
Разве это не парадокс? Чудо не должно иметь повторений.
- Это почему же?
- От повторений чудо ослабевает.
- Лучше ослабленное чудо, чем совсем никакое. К тому же кто заставляет нас
видеть в ослабленности нечто недостойное?
Мария глянула на меня искоса.
- А вы еще и учитель жизни? - спросила она с иронией в голосе.
Я покачал головой.
- Выражение-то какое жуткое - учитель жизни, - сказал я. - И это вместо
простой благодарности.
Она вдруг с изумлением уставилась на свою рюмку.
- Кто это мне вместо водки воды налил?
- Это мог быть только Альфонс, наш официант. - Я посмотрел на Лахмана. -
Как тебе твой напиток? Ты ничего особенного не заметил?
- Какой-то странный. Вроде не вода. Не знаю, что это, но на воду точно не
похоже. Я алкоголя в жизни не пил. Какой-то вкус острый. Что это?
- Все, хитрец великий, считай, что ты пропал, - объявил я ему. - Это
водка. Альфонс по ошибке перепутал рюмки. Скоро сам почувствуешь.
- А как она действует? - спросил Лахман, бледнея от ужаса. - Я же всю
рюмку залпом опрокинул. С мексиканцем чокнулся и выпил. Боже мой! Я так хотел,
чтобы он свою текилу выпил до дна!
- Вот сам себя и обдурил. Но ничего, может, это еще к счастью!
- Ну почему всегда страдают безвинные? - прошептал Лахман в отчаянии. - О
каком таком счастье ты говоришь?
- Может, ты твоей пуэрториканочке больше понравишься, когда будешь под
хмельком. Не такой целеустремленный. Неуклюжий, но милый.
Рауль тем временем сумел-таки подняться на ноги.
- Господа! - вещал он. - Как подумаю, что еще совсем недавно я чуть было
не лишил себя жизни из-за этого паскуды Кики, я готов сам себя отхлестать по
мордасам Какими же мы бываем идиотами, причем как раз тогда когда мним себя на
вершине благородства!
В широком жесте недоумения он развел руками, не замедлив опрокинуть
большой бокал зеленого ментоловогс ликера, стоявший перед одной из испанок.
Липкий напиток вялым ручейком пробежал по скатерти и выплеснулся на платье. В ту
же секунду все мы словно оказались в первобытных джунглях, где только что
вспугнули стаю попугаев. Обе испанки заорали на Рауля пронзительными,
металлическими голосами. Их руки, сверкая дешевой бижутерией, так и мелькали в
воздухе.
- Я куплю новое! - в панике вопил Рауль. - Лучше этого! Завтра же!
Помогите! Графиня!
Новый взрыв негодования. Разъяренные глаза и хищные зубы прямо над потной
лысиной Рауля.
- Я ни во что не вмешиваюсь, - невозмутимо заявила графиня. - Научена
горьким опытом. Когда в семнадцатом в Петербурге...
Крики, впрочем, мгновенно стихли, едва только Рауль извлек из кармана
бумажник. Он медленно и с достоинством раскрыл его.
- Мисс Фиола, - обратился он к Марии. - Вы профессионал. Я хотел бы
проявить щедрость, но не хочу, чтобы меня ограбили. Сколько, по-вашему, стоит
это платье?
- Его можно отдать в чистку, - невозмутимо заявила Мария.
Опять поднялся невообразимый шум.
- Осторожно! - крикнул я, успевая парировать летящую прямо в Марию
тарелочку со взбитыми сливками. Испанки, забыв про Рауля, готовы были уже
вцепиться в Марию зубами и когтями, то бишь ногтями. Одним движением я затолкал
девушку под стол.
- Они уже бросаются бокалами с красным вином, - сказал я, указывая на
большое пятно, расплывающееся по краю скатерти. - Насколько я знаю, такие пятна
в чистке не выводятся. Или я не прав?
Мария тщетно пыталась высвободиться.
- Уж не намерены ли вы драться с этими гиенами, урезонивал я ее. -Сидите
тихо!
- Я забросаю их цветами в горшках! Да пустите же меня!
Я не отпускал.
- Похоже, не слишком вы любите ваших сестер по разуму? - спросил я.
Мария снова начала вырываться. Она была куда сильней, чем я предполагал. И
вовсе не такой худышкой, как мне казалось.
- Я вообще никого не люблю, - процедила она. - От этого все мои несчастья.
Да отпустите же меня!
Тарелка с сервелатом приземлилась на пол рядом с нами. Потом стало тише. Я
по-прежнему удерживал Марию.
- Потерпите еще немного, - увещевал я. - Последний всплеск. Представьте на
минуту, что вы императрица Евгения, чьи бриллианты вы так бесподобно носите.
Мария вдруг начала хохотать.
- Императрица Евгения велела бы расстрелять этих дур на месте! -сказала
она.
Я выпустил ее из-под скатерти, аккуратно отводя в сторону заляпанную вином
кайму.
- Осторожно! - предупредил я. - Калифорнийское бургундское.
Рауль положил конец сражению с величием истинного полководца. Вынув из
бумажника несколько купюр, он швырнул их в самый дальний угол плюшевого будуара,
где испанки, словно две разгневанные индюшки, уже торопливо их подбирали.
- А теперь, милые дамы, - заявил он, - нам пора прощаться. Примите
искренние извинения за мою неловкость, но на этом мы и расстанемся.
Он махнул Альфонсу. Мойков тоже привстал. Но оказалось, мы напрасно
ожидали новой свары. Разразившись на прощанье короткой тирадой пылких проклятий
и гордо колыхнув юбками, испанки удалились.
- Откуда они вообще взялись? - поинтересовался Рауль.
Как выяснилось, этого никто не знал. Каждый считал приятельницами кого-то
из присутствующих.
- Впрочем, неважно, - рассудил Рауль, вновь обретая прежнее великодушие. -
Откуда что вообще появляется в жизни? Но теперь-то вы понимаете, почему мне так
чужды женщины? С ними как-то все время оказываешься смешным. - Он обратился к
Марии: - Вы не пострадали мисс Фиола?
- Разве что морально. Тарелку с салями успел перехватить господин Зоммер.
- А вы, графиня?
Старая дама отмахнулась.
- Какие пустяки! Даже пальбы не было.
- Хорошо. Альфонс! В таком случае всем еще по одной на прощанье!
И тут пуэрториканка вдруг запела. У нее был глубокий, сильный голос, и
пока она пела, она не сводила глаз с мексиканца. Это была песнь безудержного и
неприкрытого желания, даже не песня, а почти жалоба, настолько далекая от всякой
мысли, всякой цивилизации, настолько близкая к непреложности смерти, что
казалось, возникла она задолго до того, как человечество обрело юмор, смех и
вообще человеческий облик, - это была песня-призыв, прямая, бесстыдная и
невинная одновременно. Ни один мускул не дрогнул на лице мексиканца. И в женщине
тоже все было неподвижно - за исключением глаз и губ. Эти двое смотрели друг на
друга, не моргая, а песня звучала все громче, все сильней, все неодолимей. Хотя
они не притронулись друг к другу, то было соитие, и каждый понял это, и каждый
почувствовал. Все молчали, в глазах Марии я увидел слезы, а песня лилась и
лилась, и все внимали ей, глядя прямо перед собой, - и Рауль, и Джон, и Мойков,
даже Лахман и графиня, - на короткий миг песня захватила их всех и всех
заставила забыться, благодаря невероятному чувству этой женщины, которая никого
не желала знать, кроме своего мексиканца, только в нем, в его заурядном лице
типичного жиголо, была вся ее жизнь, и это даже не казалось ни странным, ни
смешным.
* IX
Направляясь на прием к моему благодетелю Танненбауму, я зашел за Хиршем
заранее.
- Сегодня там не обычная ежемесячная кормежка для бедных эмигрантов, -
объяснял мне Хирш. - Сегодня нечто большее! Торжество! Прощание, смерть,
рождение, новая жизнь - все вместе. Завтра Танненбаумы получают гражданство. По
этому случаю и праздник.
- Они так долго здесь живут?
- Пять лет. Без обмана. Да и въехали сюда по настоящей номерной квоте.
- Как им это удалось? Квота на много лет вперед расписана.
- Не знаю. Может, они уже раньше здесь бывали. Или у них влиятельная
американская родня. А может, просто повезло.
- Повезло? - усомнился я.
- Ну да, повезло, случай помог. Чему ты удивляешься? Разве мы не живем все
эти годы только за счет везения?
Я кивнул.
- Хорошо бы еще то и дело не забывать об этом. Проще было бы жить.
Хирш рассмеялся.
- Уж кому-кому, а тебе грех жаловаться. Не ты ли говорил, что из-за твоего
английского переживаешь тут вторую молодость. Так наслаждайся прелестями
возраста и не сетуй на жизнь.
- Хорошо.
- Сегодня вечером мы отдадим последние почести и самой фамилии Танненбаум,
- сообщил Хирш. - С завтрашнего утра она прекратит свое существование. В Америке
при получении гражданства разрешается поменять фамилию. Танненбаум, разумеется,
этим правом воспользуется.
- Его трудно за это осуждать. И как же он хочет назваться?
Хирш усмехнулся.
- Танненбаум долго над этим размышлял. Он так со своей фамилией намучился,
что теперь, в качестве компенсации, его даже самая красивая не устраивает.
Хочет, чтобы было как можно ближе к великим именам истории. Вообще-то он человек
довольно сдержанный, но видно, прорвалась обида всей жизни. Домашние предлагали
ему и Баум, и Танн, и Небау, - сокращения и производные от прежней фамилии. Куда
там! Он выходил из себя будто его склоняли к содомии Тебе-то этого не понять.
- Почему же? И оставь антисемитские шуточки, которые вертятся у тебя на
языке.
- С фамилией Зоммер жить куда проше, - рассуждал Хирш. - Тебе-то с твоим
еврейским двойником сильно подфартило. С такой фамилией и христиан полным-полно.
С Хиршем уже потяжелее будет. Ну, а с фамилией Танненбаум всякий раз нужны
поистине героические усилия, прежде чем тебя вообще соизволят заметить. И так
всю жизнь.
- На какой же фамилии он в итоге остановился?
- Поначалу он вообще хотел сменить только имя. Ведь его вдобавок ко всему
еще и Адольфом назвали. Адольф Танненбаум. Адольф - как Адольф Гитлер. Но малопомалу,
припомнив все хамские выходки, которые ему пришлось вытерпеть в
Германии, он решил заодно обзавестись и какой-нибудь красивой английской
фамилией. Потом эта фаза тоже прошла, а Танненбаум вдруг захотел максимально
приблизиться к полной анонимности. Он стал изучать телефонные книги, пытаясь
понять, какая фамилия в Америке самая распространенная. И выбрал себе в итоге
фамилию Смит. Смитов здесь десятки тысяч. Теперь он станет одним из них: Фредом
Смитом. Для него это почти то же самое, что носить фамилию Никто. Теперь он
счастлив, что наконец-то сможет до полной неразличимости раствориться в море
других Смитов. Завтра это свершится.
Танненбаум родился в Германии, там и жил, но ни немцам, ни вообще
европейцам никогда до конца не верил. Немецкую инфляцию с восемнадцатого по
двадцать третий он хотя и пережил, но вышел из нее банкротом.
Как и многие евреи при Вильгельме I, когда антисемитизм в Германии еще
считался проявлением невоспитанности, а евреям был открыт доступ в
аристократические круги, он был страстным патриотом. В четырнадцати чуть ли не
на все свои деньги подписался на военный заем. Когда в двадцать третьем инфляция
вдруг кончилась миллиард превратился в четыре марки, ему пришлось объявить себя
банкротом. Он об этом никогда не забывал и с тех пор все, что ему удавалось
сберечь на черный день, доверял только американским банкам. Наученный горьким
опытом, он внимательно следил за событиями в Европе поэтому французская и
австрийская инфляции его капиталов уже не затронули. К тридцать первому, за два
года до нацистов, когда была объявлена блокада немецкой марки, Танненбаум
большую часть своего состояния успел благополучно переправить за границу. Но
свое дело в Германии тем не менее не закрыл. Блокаду с марки так и не сняли. Это
была настоящая катастрофа для тысяч евреев, которые не могли теперь перевести
свои средства за рубеж и вынуждены были оставаться в Германии. Трагическая
ирония судьбы состояла в том, что до блокады этой страна дошла при
демократическом правительстве, а "покачнувшийся" банк, из-за которого блокада
началась, конечно же, был еврейским банком. В итоге многим евреям не удалось
покинуть страну, и они потом оказались обречены на гибель в концлагерях. В
высших национал-социалистских кругах все происшедшее считалось одной из самых
удачных шуток всемирной истории.
В тридцать третьем Танненбауму быстро дали понять, что происходит. Для
начала его облыжно обвинили в мошенничестве. Потом к нему заявилась мать ученицы
продавца и стала уличать в изнасиловании своей несовершеннолетней дочери, хотя
Танненбаум девчонку даже в глаза не видал. Уповая на руины немецкой юстиции, он
предоставил матери подать в суд, отвергнув ее вымогательские притязания на
пятьдесят тысяч марок. Однако его быстро научили уму-разуму. Вторичному
требованию шантажистки Танненбаум вынужден был уступить. Однажды вечером важный
чин из криминальной полиции, за которым стоял еще более важный партийный чин,
посетил его на дому и растолковал по-хорошему, что ждет Танненбаума, если он сам
вовремя не одумается. На сей раз речь шла о существенно большей сумме. Но за эти
деньги Танненбауму и семье была обещана возможность бежать - через голландскую
границу. Танненбаум обещаниям не поверил, однако другого выхода все равно не
было. В конце концов подписал все, что от него требовалось. А затем случилось
то, чего он никак не ожидал: его семью действительно переправили через границу.
Два дня спустя, получив от жены открытку из Голландии. Танненбаум вручил
вымогателям последний остаток своих немецких акций А три дня спустя и сам
оказался в Голландии. Ему повезло - он наткнулся на честных мерзавцев. В
Голландии начался второй акт трагикомедии. Пока Танненбаум хлопотал об
американской визе, истек срок его паспорта. Пришлось хлопотать о продлении
паспорта в немецком посольстве Но в Голландии у него почти не было денег. А
вклады в Америке хранились на таких условиях, что снимать с них деньги мог
только он лично. Короче, в Амстердаме Танненбаум оказался миллионером без гроша
за душой. Он был вынужден просить деньги в долг. По счастью, ему их легко дали.
Потом ему чудом продлили немецкий паспорт, и он даже получил американскую визу.
В Нью-Йорке, вынув из банковского сейфа толстую пачку принадлежавших ему акций,
Танненбаум поцеловал верхнюю и твердо решил стать американцем, поменять фамилию
и забыть Германию навсегда. Последнее удалось ему не вполне: он помогал
новоприбывшим соотечественникам.
Это был тихий, скромный человек с изысканными манерами - совсем не такой,
каким я его себе представлял. Мою благодарность за его поручительство Танненбаум
решительно отверг, с улыбкой заметив:
- Помилуйте, мне же это ничего не стоило.
Он провел нас в салон, плавно переходивший в несусветных размеров
столовую. На пороге я остолбенел, только и сумев вымолвить:
- Бог ты мой!
Три огромных стола принимали гостя радушным полукругом. Они были
заставлены блюдами, тарелками и подносами так плотно, что не видно было
скатерти. Левый являл собою царство всевозможных сладостей, среди которых
величиной и статью выделялись два торта, один мрачных тонов, шоколадный, с
надписью кремом "Танненбаум", второй марципановый, розовый, в центре которого, в
ободке из марципановых розанчиков, розовым кремом было выдавлено имя "Смит".
- Идея нашей кухарки, - пояснил Танненбаум. - не смогли ее отговорить.
Торт "Танненбаум" будет разрезан и съеден сегодня. А "Смит" завтра, когда мы
вернемся с церемонии вручения гражданства. Кухарка видит в этом нечто вроде
символического акта.
- С какой стати вы выбрали именно фамилию Смит? - спросил Хирш. -Майер
ничуть не менее распространенная. Зато более еврейская.
Танненбаум смутился.
- С нашей национальностью и верой это никак не связано, - пояснил он. - Мы
ведь не отрекаемся ни от того, ни от другого. Но кому же охота всю жизнь быть
ходячим напоминанием о рождественской елке?
- На Яве люди по нескольку раз в жизни меняют имена. В зависимости от
самочувствия. По-моему, очень разумный обычай, - заметил я, не в силах отвести
глаз от стоявшей прямо передо мной курицы в портвейном соусе.
Танненбаум все еще переживал, уж не задел ли он ненароком религиозные
чувства Роберта. Он что-то слышал о маккавейских подвигах Хирша во Франции и
очень его за это уважал.
- Что вы будете пить? - спросил он.
Хирш хохотнул.
- По такому случаю - только отборное шампанское: "Периньон".
Танненбаум покачал головой.
- Этого у нас нет. Сегодня нет. Сегодня вообще не будет французских вин.
Не хотим никаких напоминаний о прошлом. Была возможность достать геневер - это
голландская можжевеловая водка - и мозельские вина. Мы отказались: слишком много
в этих странах пережито. Америка нас приняла -значит, будем пить сегодня только
американские вина и американское спиртное. Вы ведь нас понимаете, не так ли?
Хирш, похоже, понимал не вполне.
- Франция-то чем вам не угодила? - изумился он.
- Нас туда не пропустили на границе.
- И теперь в отместку вы объявили единоличную блокаду! Войну напиткам!
Очень остроумно!
- Никакой отместки, - кротко объяснил Танненбаум. - Просто знак
благодарности стране, которая нас приняла и приютила. У нас есть калифорнийское
шампанское, нью-йоркское и чилийское белое вино, виски бурбон. Мы хотим забыть,
господин Хирш! Хотя бы сегодня! Иначе как вообще дальше жить? Мы хотим все
позабыть. В том числе и нашу треклятую фамилию Хотим все начать с начала!
Я смотрел на этого маленького, трогательного человечка, на его благородные
седины, "Забыть, - думал я, - какое блаженнее слово, и какое наивное! " Но
наверное, каждый понимает под забвен
...Закладка в соц.сетях
