Жанр: Драма
Кукла
...тнее, столь же систематически, ему приносят новые зеркала, новые
ковры новые часы и статуи...
Всякий раз, после того как из квартиры вынесут вещи, Марушевич
несколько дней подряд показывается у одного из своих окон. Тут он бреется,
причесывается, фиксатуарится и даже одевается, бросая при этом весьма
двусмысленные взгляды на окна пани Ставской. Но как только в комнатах его
вновь появляются предметы комфорта и роскоши, Марушевич на несколько дней
завешивает свои окна шторами.
Тогда (невероятная вещь!) у него днем и ночью горит свет и слышен гул
многочисленных мужских, а иногда и женских голосов...
Но зачем мне мешаться в чужие дела!
Однажды в начале ноября Стах сказал мне:
- Ты, кажется, бываешь у пани Ставской?
Меня даже в жар бросило.
- Прости, пожалуйста, - вскричал я, - как прикажешь это понимать?
- Очень просто, - отвечал он. - Ведь я не говорю, что ты являешься к
ней с визитом через окно, а не через дверь. Впрочем, ходи, как тебе угодно,
но только при первой же возможности сообщи этим дамам, что я получил письмо
из Парижа.
- О Людвике Ставском?
- Да.
- Разыскали его наконец?
- Нет еще, но уже напали на след и надеются в недалеком будущем
выяснить вопрос о его местопребывании.
- Может быть, бедняга умер! - воскликнул я и обнял Вокульского. -
Послушай, Стах, - прибавил я, несколько успокоившись, - сделай милость,
навести этих дам и сам сообщи им эту новость.
- Да что я тебе, гробовщик, что ли? - возмутился Вокульский. - С какой
стати я должен доставлять людям такого рода удовольствия?
Однако, когда я принялся описывать, что это за достойные женщины, как
они расспрашивали, не собирается ли он как-нибудь их навестить, и вдобавок
намекнул, что не мешало бы хоть взглянуть на собственный дом, он стал
сдаваться.
- Мало меня занимает этот дом, - сказал он и пожал плечами. - Не
сегодня-завтра я продам его.
В конце концов мне удалось его уговорить, и к часу дня мы с ним
поехали. Проходя через двор, я заметил, что в квартире Марушевича все шторы
были тщательно задернуты. По-видимому, он опять приобрел новую обстановку.
Стах мельком взглянул на окна, рассеянно слушая мой отчет о
произведенном благоустройстве: сменили дощатый настил под воротами, починили
крышу, покрасили фасад, лестница моется еженедельно. Словом, этот запущенный
дом стал весьма презентабельным. Во всем полный порядок, не исключая двора и
водопровода, - во всем, кроме квартирной платы.
- Впрочем, - закончил я, - более подробные сведения о поступлении
квартирной платы даст тебе твой управляющий Вирский, за которым я сейчас
пошлю дворника...
- Оставь ты меня в покое и с этой платой, и с управляющим, - проворчал
Стах. - Идем уж к пани Ставской, и поскорей вернемся в магазин.
Мы поднялись во второй этаж левого флигеля, откуда несло вареной
цветной капустой. Стах поморщился. Я постучал в кухонную дверь.
- Барыни дома? - спросил я толстую кухарку.
- Как же не дома, коли вы пожаловали? - отвечала она, подмигивая.
- Видишь, как нас принимают! - шепнул я Стаху по-немецки.
Вместо ответа он кивнул головой и выпятил нижнюю губу.
В маленькой гостиной мать пани Ставской, по обыкновению, вязала чулок;
увидев нас, она привстала с кресла и с удивлением уставилась на Вокульского.
Из второй комнаты выглянула Элюня.
- Мама! - позвала она таким громким шепотом, что ее, наверное, во дворе
было слышно. - Пришел пан Жецкий и еще какой-то господин.
Тотчас же вышла к нам сама пани Ставская.
Я обратился к обеим дамам:
- Сударыня, наш хозяин, пан Вокульский, явился засвидетельствовать вам
свое почтение и сообщить известия...
- О Людвике? - подхватила пани Мисевичова. - Жив он?
Пани Ставская побледнела, а потом вся вспыхнула. В эту минуту она была
так прелестна, что даже Вокульский посмотрел на нее если не с восторгом, то,
во всяком случае, приветливо. Я уверен, что он тут же влюбился бы в нее,
если б не этот противный запах капусты, доносившийся из кухни.
Мы сели. Вокульский спросил, довольны ли дамы своей квартирой, а затем
рассказал им, что Людвик Ставский два года назад был в Нью-Йорке, откуда под
чужою фамилией переехал в Лондон. Он осторожно упомянул о том, что в то
время Ставский был болен и что недели через две, вероятно, будут получены
совершенно точные сведения.
Слушая его, пани Мисевичова несколько раз прибегала к помощи носового
платка... Пани Ставская держалась спокойнее, и только несколько слезинок
скатилось по ее лицу. Желая скрыть свое волнение, она с улыбкой обернулась к
дочурке и сказала вполголоса:
- Эленка, поблагодари пана Вокульского за то, что он принес нам вести о
папочке.
На глазах ее снова блеснули слезы, но она овладела собой.
Эленка сделала Вокульскому реверанс и, внимательно поглядев на него
широко открытыми глазками, вдруг обхватила ручонками его шею и поцеловала
прямо в губы.
Не скоро забуду я, как изменилось лицо Стаха при этой неожиданной
ласке. Насколько мне известно, его еще ни разу в жизни не целовал ребенок,
поэтому в первый миг он с удивлением отстранился, затем обнял Элюню,
растроганно посмотрел на нее и поцеловал в головку. Я готов был поклясться,
что он сейчас встанет и скажет пани Ставской:
- Разрешите мне, сударыня, заменить отца этой прелестной девчурке...
Но Стах этого не сказал; он опустил голову и погрузился в обычную свою
задумчивость. Я бы отдал половину своего годового жалованья, чтобы узнать: о
чем он тогда думал? Уж не о Ленцкой ли? Эх! Вот она, старость-то!.. Что там
Ленцкая? Она Ставской и в подметки не годится!
Помолчав несколько минут, Вокульский спросил:
- Довольны ли вы, сударыня, своими соседями?
- Смотря какими, - ответила пани Мисевичова.
- Конечно, вполне довольны, - поспешила сказать пани Ставская. При этом
она взглянула на Вокульского и опять покраснела.
- А пани Кшешовская тоже приятная соседка? - спросил Вокульский.
- Ох, сударь! - воскликнула пани Мисевичова и подняла палец.
- Баронесса несчастна, - перебила ее пани Ставская. - Она потеряла
дочку...
Говоря это, она теребила край платочка, и ее чудные ресницы
затрепетали, словно она хотела взглянуть... отнюдь не на меня. Но, должно
быть, веки ее сделались тяжелее свинца, и она только все сильней заливалась
румянцем и принимала все более строгий вид, как будто кто-то из нас обидел
ее.
- А что за человек пан Марушевич? - продолжал Вокульский, точно не
замечая обеих дам.
- Шалопай, ветрогон, - живо ответила старушка.
- Что вы, маменька, он просто оригинал, - поправила дочь. При этом она
так широко раскрыла глаза и зрачки у нее стали такие большие, каких я прежде
никогда не видел.
- А студенты, кажется, очень развязно себя держат. - сказал Вокульский,
глядя на пианино.
- Известное дело, молодежь! - возразила пани Мисевичова и громко
высморкалась.
- Посмотри, Элюня, у тебя бант развязался, - сказала пани Ставская и
наклонилась к дочке, может быть затем, чтобы скрыть свое смущение при
упоминании о распущенности студентов.
Этот разговор начал меня раздражать. В самом деле, надо быть тупицей
или невежей, чтобы такую прелестную женщину расспрашивать о соседях! Я
перестал его слушать и машинально стал смотреть во двор.
И вот что я увидел... В одном из окон Марушевича отогнулся уголок
шторы, и сквозь щель сбоку можно было заметить какую-то фигуру.
"Почтенный пан Марушевич шпионит за нами!" - подумал я.
Перевожу взгляд в третий этаж главного здания... Вот так сюрприз! В
крайней комнате пани Кшешовской обе форточки открыты настежь, а в глубине
стоит сама баронесса, направив бинокль на квартиру пани Ставской.
"Как господь не покарает эту ведьму!" - мысленно сказал я, не
сомневаясь, что это подглядывание неминуемо приведет к какой-нибудь
каверзной истории.
Молитва моя была услышана. Над головой интриганки уже нависла божья
кара - в виде селедки, торчавшей из форточки четвертого этажа. Селедку
держала некая таинственная рука в синем рукаве с галуном, а из форточки
поминутно выглядывало чье-то исхудалое, злорадно улыбающееся лицо.
Даже не обладая моей проницательностью, нетрудно было сообразить, что
это один из наших должников-студентов, который только и ждет появления в
форточке баронессы, чтобы запустить в нее селедкой.
Но баронесса была осторожна, и тощий студентик изнывал от скуки. Он
перекладывал орудие божьего гнева из одной руки в другую и, вероятно, чтобы
скоротать время, строил весьма неприличные гримасы девушкам из парижской
прачечной.
Я как раз подумал о том, что покушение на баронессу, наверное,
окончится неудачей, когда Вокульский встал и начал прощаться.
- Так скоро, господа, - тихонько проговорила пани Ставская и страшно
сконфузилась.
- Милости просим, господа... почаще к нам, - прибавила пани Мисевичова.
Но мой олух и не подумал в ответ просить, чтобы ему разрешили бывать
ежедневно или даже столоваться у них (я на его месте непременно сказал бы
это); вместо того - чудак этакий! - он поинтересовался, не нуждается ли
квартира в ремонте.
- О, все, что нужно было, уже устроил нам почтенный пан Жецкий, -
ответила пани Мисевичова, обернувшись ко мне с ласковой улыбкой. (Откровенно
говоря, я не люблю, когда мне так улыбаются дамы в известном возрасте.)
В кухне Стах на минутку остановился и, по-видимому, раздраженный
запахом капусты, сказал мне:
- Надо бы тут установить вентилятор, что ли...
На лестнице я уже не сдержался и воскликнул:
- Приходил бы почаще, тогда и знал бы, какие улучшения надо провести в
доме. Да что ж, тебе дела нет ни до собственного дома, ни даже до такой
обворожительной женщины!
Вокульский остановился у выхода и, глядя на водосточную трубу,
пробормотал:
- Ха... если бы мы встретились раньше, я, может быть, женился бы на
ней.
Услышав это, я испытал странное чуство: и обрадовался, и в то же время
меня словно что-то кольнуло в сердце.
- А теперь ты уже не женишься? - спросил я.
- Кто знает? Может, и женюсь... только не на ней.
При этих словах я испытал чуство еще более странное. Жаль мне было, что
пани Ставской не достанется такой муж, как Стах, и в то же время словно
огромная тяжесть свалилась у меня с плеч.
Не успели мы выйти во двор, как вижу - баронесса высунулась в форточку
и кричит, по-видимому нам:
- Господа! Постойте!
В то же мгновение с душераздирающим воплем: "Ах, нигилисты!" - она
отпрянула назад.
Одновременно в двух шагах от нас шлепнулась селедка, на которую хищно
набросился дворник, даже не заметив, что я стою рядом.
- Не хочешь ли зайти к баронессе? - спросил я Стаха. - Кажется, у нее к
тебе дело.
- Пусть она не морочит мне голову, - ответил он, махнув рукой.
На улице он кликнул извозчика, и мы вернулись в магазин, не обменявшись
больше ни словом. Однако я уверен, что он думал о пани Ставской, и если б не
эта противная капуста...
Мне было так не по себе, так тяжело на сердце, что, закрыв магазин, я
отправился выпить пива. В ресторации встретил я советника Венгровича,
который по-прежнему вешает всех собак на Вокульского, но иногда высказывает
весьма здравые политические соображения... Ну, и проспорили мы с ним до
полуночи. Венгрович прав: действительно, судя по газетам, в Европе что-то
готовится. Как знать, не переедет ли юный Наполеон (его называют Люлю,
покажет он вам лю-лю!) после Нового года из Англии во Францию... Президент
Мак-Магон за него, князь Брольи за него, большинство народа за него...
Пожалуй, можно побиться об заклад, что он сделается императором Наполеоном
IV, а весной устроит-таки немцам потеху. Уж теперь они не пойдут на Париж!
Два раза такой номер не пройдет. Так вот, значит... Что, бишь, я хотел
сказать? Ага!
Дня через три-четыре после нашего визита к пани Ставской приходит Стах
в магазин и дает мне письмо, адресованное ему.
- Прочти-ка, - говорит он и смеется.
Разворачиваю и читаю:
"Пан Вокульский! Не взыщите, что не называю вас уважаемый, но мудрено
величать так человека, от которого уже все с омерзением отвернулись.
Презренный! Вы еще не успели очиститься от прежних подлых поступков и уже
пятнаете себя новыми. Сейчас весь город только и говорит что о ваших
посещениях женщины столь дурного поведения, как Ставская. Мало того, что вы
назначаете ей свидания в городе и тайком ходите к ней по ночам (что могло бы
свидетельствовать о том, что вы еще не совсем потеряли стыд), но вдобавок
посещаете ее среди бела дня, на глазах у прислуги, юношества и порядочных
жильцов этого опозоренного дома.
Однако не обольщайтесь, несчастный, будто вы один заводите с ней шашни.
Вам тут помогают еще ваш управляющий, эта мразь Вирский, и закоснелый в
разврате ваш поверенный Жецкий.
Следует прибавить, что Жецкий не только совращает вашу любовницу, но и
ворует ваши доходы, снижая квартирную плату некоторым жильцам и в первую
очередь Ставской, вследствие чего ваш дом уже потерял всякую ценность, а
сами вы стоите на краю пропасти, и поистине великую милость оказал бы вам
великодушный благодетель, который согласился бы купить эту старую развалину
с небольшим для вас убытком.
Итак, если бы нашелся такой благодетель, поспешите избавиться от
тягостного бремени, возьмите с благодарностью сколько дадут и бегите за
границу, пока человеческое правосудие не заковало вас в кандалы и не бросило
в темницу. Одумайтесь, пока не поздно! Берегитесь... и послушайтесь совета
своего доброжелателя".
- Вот отчаянная баба, а? - сказал Вокульский, заметив, что я кончил
читать.
- Да ну ее ко всем чертям! - воскликнул я, догадавшись, что он говорит
об особе, написавшей письмо. - Это я-то закоснелый развратник? Я вор? Я
завожу шашни? Проклятая ведьма!
- Ну, ну, успокойся, вот ее поверенный жалует к нам.
Действительно, в магазин вошел человек в старой шубе, выцветшем
цилиндре и огромных калошах. Войдя, он воровато оглянулся по сторонам,
словно какой-нибудь сыщик, и спросил у Клейна, когда можно застать пана
Вокульского; затем, притворившись, будто только сейчас нас заметил,
приблизился к Стаху и негромко сказал:
- Пан Вокульский, не правда ли? Не уделите ли вы мне несколько минут
для разговора наедине?
Стах подмигнул мне, и мы втроем отправились на мою квартиру. Посетитель
разделся, причем обнаружилось, что его брюки еще более обтрепаны, чем шуба,
а борода еще более облезлая, чем меховой воротник.
- Позвольте представиться, - сказал он, протягивая Вокульскому правую,
а мне левую руку. - Адвокат...
Тут он назвал свою фамилию - да так и остался с протянутыми руками. По
странной случайности ни Стах, ни я не почувствовали охоты пожать их.
Он понял это, но не смутился. Наоборот, с приятнейшим выражением лица
потер руки и сказал, осклабясь:
- Вы даже не спрашиваете, господа, по какому делу я к вам явился.
- Догадываемся, что вы сами сообщите это, - ответил Вокульский.
- Вы правы! - воскликнул посетитель. - Я буду краток. Один богатый, но
очень скупой литовец (литовцы очень скупы!) просил меня указать дом, который
стоило бы купить. Есть у меня на примете домов пятнадцать, однако из
уважения к вам, пан Вокульский (ибо мне известно, сколь многим обязана вам
наша отчизна), я указал именно на ваш дом, ранее принадлежавший Ленцким;
уговаривал я этого литовца две недели и наконец добился того, что он готов
дать... угадайте сколько? Восемьдесят тысяч рублей! Каково? Дельце первый
сорт! Что вы скажете?
Вокульский побагровел от гнева, и мне показалось, что сейчас он
вышвырнет посетителя за дверь. Однако он сдержался и отвечал знакомым мне
резким и неприятным тоном:
- Знаю я вашего литовца, его зовут баронесса Кшешовская...
- Что-о? - удивился адвокат.
- Этот скупой литовец дает за мой дом не восемьдесят, а девяносто
тысяч, а вы мне предлагаете меньшую сумму, чтобы самому перепало...
- Хе-хе-хе! - засмеялся адвокат. - Кто же на моем месте поступил бы
иначе, почтеннейший пан Вокульский?
- Так вот, передайте своему литовцу, - оборвал его Стах, - что продать
дом я согласен, но за сто тысяч рублей. И то лишь до Нового года. После
Нового года я потребую больше.
- Помилуйте, да ведь это безбожно! - возмутился посетитель. - Вы хотите
вытянуть у бедной женщины последний грош! Что люди скажут, подумайте только!
- Что люди скажут, меня не интересует, - возразил Вокульский. - А если
кто-нибудь вздумает мне нотации читать, я этому человеку укажу на дверь.
Дверь вон там, видите, любезный?
- Даю девяносто две тысячи и ни копейки больше, - сказал поверенный.
- Наденьте шубу, а то на дворе холодно...
- Девяносто пять... - бросил поверенный, поспешно одеваясь.
- Ну, прощайте... - сказал Вокульский и распахнул дверь.
Поверенный низко поклонился и вышел; уже переступив порог, он прибавил
слащавым тоном:
- Так я загляну к вам денька через три. Может быть, вы будете в лучшем
расположении...
Стах захлопнул дверь у него перед носом.
Посещение гнусного поверенного показало мне, как обстоит дело.
Баронесса непременно купит дом Стаха, но сначала пустит в ход все средства,
чтобы хоть что-нибудь выторговать. Знаю я ее средства: одним из них было то
анонимное письмо, в котором она чернит пани Ставскую, а обо мне говорит, что
я закоснел в разврате.
Но едва она купит дом, как первым делом погонит оттуда студентов и
конечно же бедную пани Элену. Хорошо бы, хоть этим ограничилась ее злоба!
Теперь уж я могу одним духом выпалить все, что последовало далее.
Так вот, посещение этого поверенного родило во мне мрачные мысли. Я
решил в тот же день зайти к пани Ставской и предупредить ее, чтобы она
остерегалась баронессы. А главное, чтобы как можно реже садилась у окна.
Надо сказать, что у этих дам наряду с множеством достоинств есть одна
ужасная привычка: они постоянно сидят у окна - и пани Мисевичова, и пани
Ставская, и Элюня, и даже кухарка Марианна. И не только весь день, но и по
вечерам, при лампах, и даже занавесок не спускают, разве что перед сном.
Конечно, со двора видно все, что у них происходит.
Для приличных соседей такое времяпрепровождение было бы лучшим
доказательством порядочности этой семьи: гляди, мол, всякий, кто хочет, нам
скрывать нечего. Однако, когда я вспомнил, что за этими женщинами постоянно
шпионят Марушевич и баронесса и когда вдобавок подумал о том, как баронесса
ненавидит пани Ставскую, меня охватили самые мрачные предчуствия.
Я вечером хотел сбегать к моим милым приятельницам и просить их ради
всего святого, чтобы они не выставляли себя напоказ перед баронессой. Между
тем как раз в половине девятого мне страшно захотелось пить - и я пошел не к
моим дамам, а в ресторацию.
Там же были советник Венгрович и Шпрот, торговый агент. Зашел разговор
о доме на Вспульной улице, который недавно обвалился; вдруг Венгрович
чокается со мной и говорит:
- Ну, до Нового года еще не один дом провалится!
А Шпрот при этом подмигивает мне...
Не понравилось мне это, да и не в моих обычаях перемигиваться с первым
встречным болваном. Я и спрашиваю:
- Позвольте узнать, что означает ваша мимика?
Он ухмыльнулся этак глуповато и говорит:
- Уж вам-то лучше моего знать, что это означает. Вокульский продает
магазин, вот что!
Господи Иисусе! Как я не хватил его кружкой по лбу, сам удивляюсь. К
счастью, я сдержал свой порыв, выпил две кружки пива подряд и, не выказывая
волнения, спрашиваю:
- Зачем же Вокульскому продавать магазин, да и кому?
- Кому? - вмешался Венгрович. - Мало, что ли, в Варшаве евреев?
Соберутся в складчину втроем, а то и вдесятером и изгадят нам Краковское
Предместье по милости достопочтенного пана Вокульского, который держит
собственный экипаж и ездит на дачу к аристократам. Бог ты мой! А давно ли он
жалким мальчишкой подавал мне розбрат у Гопфера... Самое милое дело - ездить
на войну да шарить по карманам у турок!
- Но магазин-то ему зачем продавать? - спросил я, ущипнув себя за ногу,
чтобы не наброситься на этого пустозвона.
- И хорошо делает, что продает! - сказал Венгрович, опрокидывая в себя
не знаю которую кружку пива. - Разве место среди купцов этакому барину...
этакому дипломату, этакому... любителю новшеств, который выписывает из-за
границы новые товары?
- Тут, я полагаю, причина иная, - начал Шпрот. - Вокульский хочет
жениться на панне Ленцкой. Сперва было ему отказали, а теперь он опять к ним
ездит - значит, у него появились виды... Но за галантерейного купца панна
Ленцкая не пойдет, будь он даже дипломат и любитель новшеств, и Вокульский
решил...
Перед глазами у меня завертелись огненные круги. Я стукнул кружкой по
столу и закричал:
- Вы лжете, пан Шпрот! Вот мой адрес! - И я швырнул ему мою визитную
карточку.
- Зачем вы даете мне свой адрес? - удивился Шпрот. - Прислать вам на
дом партию сукна, что ли?
- Я требую удовлетворения! - крикнул я, продолжая колотить по столу.
- Та-та-та! - протянул Шпрот и повертел пальцем в воздухе. - Вам легко
требовать удовлетворения: известно - венгерский офицер! Для вас убить
человека, а то и двух или дать себе лоб раскроить - самое разлюбезное
дело!.. А я, сударь, торговый агент, у меня жена, дети, срочные дела...
- Я заставлю вас драться на дуэли!
- Как это - заставлю? Под конвоем поведете меня, что ли? Попробовали бы
вы мне что-либо подобное сказать в трезвом виде, так я бы обратился в
участок, а там бы вам показали дуэль!..
- Вы бесчестный человек! - крикнул я.
Тут он принялся колотить по столу.
- Кто бесчестный? Кому вы это говорите? Что, я по векселям не плачу,
или плохой товар продаю, или обанкротился? Увидим на суде, кто честный, а
кто бесчестный!
- Полноте! - унимал нас советник Венгрович. - Дуэли были в моде в
старину, а не теперь. Пожмите друг другу руки...
Я встал из-за стола, залитого пивом, расплатился у стойки и вышел. Ноги
моей больше не будет в этом кабаке!
Разумеется, после такого потрясения я не мог идти к пани Ставской.
Сначала я даже опасался, что всю ночь не буду спать. Но потом как-то заснул.
А на следующий день, когда Стах пришел в магазин, я заговорил об этом.
- Знаешь, что болтают? Будто ты продаешь магазин.
- Допустим, продаю; что ж тут плохого?
В самом деле! Что ж тут плохого? (Как это мне не пришла в голову такая
простая мысль!)
- Да видишь ли, - тихо продолжал я, - болтают еще, будто ты женишься на
панне Ленцкой...
- Предположим... Ну и что ж?
(Опять-таки он прав! Разве ему нельзя жениться на ком угодно, хоть бы,
к примеру, на пани Ставской? Как я этого не сообразил и напрасно закатил
скандал бедняге Шпроту!)
В этот вечер мне снова пришлось отправиться в ресторацию - конечно, не
пиво пить, а мириться с незаслуженно обиженным Шпротом, поэтому я снова не
зашел предупредить пани Ставскую, чтобы она не садилась у окна.
Таким образом, я узнал не без огорчения, что вражда купцов к
Вокульскому возрастает, что магазин наш будет продан и что Стах женится на
панне Ленцкой. Я говорю "женится", ибо, не будь у него твердой уверенности,
не выразился бы он так определенно даже в разговоре со мной. Сейчас я уже
наверное знаю, по ком тосковал он в Болгарии, для кого зубами и ногтями
вырывал у судьбы состояние... Что ж, на все воля божия!
Но поглядите только, как я отклоняюсь от темы... Однако теперь я уж как
следует займусь злоключениями пани Ставской и расскажу о них с молниеносной
быстротой".
Глава восьмая
Дневник старого приказчика
"Наконец как-то вечером, в девятом часу, пошел я к моим дамам. Пани
Ставская, как всегда, занималась с девочками в другой комнате, а пани
Мисевичова с Элюней... опять-таки, как всегда, сидела у окна. Не понимаю,
что они там видели в темноте, но уж их-то видели все, это несомненно. Я
готов поклясться, что баронесса засела с биноклем у одного из своих темных
окон и следила за каждым движением во втором этаже, благо шторы, по
обыкновению, не были спущены.
Укрывшись за занавеской, чтобы эта образина по крайней мере не видела
меня, я без долгих слов приступил к делу и говорю пани Мисевичовой:
- Простите, сударыня, не примите в обиду... зачем вы вечно сидите у
окна? Нехорошо, право...
На это почтенная дама отвечала:
- Сквозняков я, сударь мой, не боюсь, и мне это доставляет
удовольствие. Вообразите только, что подметила наша Эленка! Иногда
освещенные окна образуют как бы азбуку... Элюня! - обратилась она к внучке.
- Посмотри-ка, милая, нет ли там какой буковки?
- Есть, бабушка, целых две: Н и Т.
- В самом деле! - подтвердила старушка. - Вот Н, а вон и Т.
Взгляните-ка, сударь...
Действительно, против нас светились два окна в четвертом этаже, три в
третьем и два во втором, складываясь в букву:
П П
ППП
П П
В заднем флигеле пять освещенных окон в четвертом этаже и по одному в
третьем, втором и первом этажах образовали букву:
ППППП
П
П
П
- Вот из-за этих-то окон, сударь, - продолжала бабушка, - хоть буквы на
них складываются не часто, Элюня начала интересоваться азбукой и теперь не
нарадуется, когда ей удается из светлых квадратов составить какую-нибудь
букву. Потому-то мы и не спускаем шторы по вечерам.
Я только плечами пожал. Ну как запретить девочке глядеть в окно, если
она придумала себе такое милое развлечение!
- Как
...Закладка в соц.сетях
