Жанр: Драма
72 Метра
...ут неизмеримо больше чувств, нежели глаза
хозяина. Вот уж где порода! Тут вам и волнение, и нетерпение, и вместе с тем
смущение, доброта и любовь, где искорками добавлены любопытство, бесстрашие и
глубокая собачья порядочность.
Все это можно прочитать в тех собачьих глазах всякий раз, как он мочится на
ковер. Он мочится, а Сергей Петрович терпеливо ждет, когда он вырастет, чтоб
начать его случать с королевскими самками.
А все ради нее - благородной наживы. Потому что за каждого щенка дают деньги. А
ему хочется денег. Много. И самок тоже много, и все они в воображении Сергей
Петровича уже выстроились до горизонта, И все они жаждут королевских кровей. И
Сергей Петрович тоже жаждет и начиная с месячного возраста пристает к своему
догу - все ему кажется, что тот уже готов. И мы ему сочувствуем, потому что,
дожив до восьми месяцев, можно и вообще потерять терпение.
И Сергей Петрович его потерял - он отправился в Мурманск, в собачье управление,
где ему тут же заметили, что напрасно он упорхнул так далеко: в их поселке, в
соседнем даже подъезде, у того самого старпома с непривлекательной лысиной есть
догиня и все прочее-прочее.
И Сергей Петрович помчался туда и немедленно вытащил старпома на случку.
И вот они уже сидят на кухне у Сергей Петровича. Жен нет, и они вволю выпивают и
рассуждают о том, как надо держать суку на колене, и с какой стороны должен
подходить кобель, и куда чего необходимо вставлять, чтоб получилось "в замок", и
как потом нужно полчаса держать суку за задние ноги, поднимая их под потолок, а
то она - от потрясения после изнасилования - может обмочиться, а это губительно
для королевских кровей. Они раскраснелись, они рассуждают, говорят и не могут
наговориться: оказывается, там, на службе, они почти разучились о чем-нибудь
говорить по-человечески, а по-человечески - это когда не надо оглядываться на
звания, должности, родственников, ордена и сколько кто где прослужил, то есть
можно говорить о чем попало, пусть даже о том, как вставлять "в замок", и тебя
слушают, слушают, потому что ты, оказывается, человек, и всем это интересно, и
все, оказывается, нормальные люди, когда они не на службе. Вот здорово, а!
А собаки в это время заперты в комнате - пусть поворкуют, авось у них и само
получится, - и вот уже один другого называет "тестем", "сватом", "свояком".
- Дай я тебя поцелую! - и вот уже обе распаренные лысины, одна гладкая, другая -
с изъянами, сошлись в томительном поцелуе.
Но не отправиться ли нам к собачкам? Конечно, отправиться!
- Цыпа, цыпа! - зовет догиню старпом, и они входят в комнату.
Входят и видят возмутительное спокойствие: собаки сидят каждая в своем углу и
проявляют друг к другу гораздо больше равнодушия, чем их хозяева, - есть от чего
осатанеть.
И, осатанев, обе наши лысины немедленно накинулись на собак.
Та, что более ущербна, схватила догиню за тощие ляжки. Другая, неизмеримо более
совершенная, принялась подтаскивать к ней дога, по дороге дроча его непрестанно.
И сейчас же у всех сделались раскрасневшиеся лица! И руки - толстые, волосатые,
потные! И глаза растаращенные! И крики:
- Давай! Вставляй! Давай! Вставляй!
И вот уже ляжки догини елозят на колене старпома, и зад ее интеллигентно
вырывается, а взгляд - светится человеческим укором.
И тут наш восьмимесячный дог, которого Сергей Петрович так долго подтягивал,
настраивая, как инструмент, кончил, не дотянув до ляжек.
Видели бы вы при этом его глаза - в них было все, что мы описывали ранее.
Королевская струя ударила вверх и в первую очередь досталась великолепной
бороде, запутавшись в колечках, потом - носу, по которому так славно стекать,
ушам-глазам и, наконец, лысине, теплота которой давно ждала своего применения, а
во вторую очередь она досталась люстре и потолку и оттуда же, оттянувшись,
капнула на другую, куда более ущербную лысину.
МОЖНО НАЧАТЬ ТАК:
Я стою на скале лицом к морю, и плотный войлок моих чудных волос треплет
северный ветер А вода - вот же она - у самых ног.
Плещется
Я раскидываю руки, словно пытаюсь обнять этот мир. В этот момент на меня
наезжает камера, потому что меня снимают для ис -тории.
Истории Российского флота, разумеется, потому что я уже внес кое-что в эту
историю и еще ого-го! - сколько еще внесу.
Камера продолжает наезжать.
Видно мое лицо крупным планом с раздувающимися ноздрями. "Это все мое, - говорят
мои блестящие глаза, - мое, я все это охраняю".
Я продолжаю стоять с голыми руками, с непокрытой головой, с блестящими глазами
на совершенно голой скале.
Камера отъезжает.
Вид сверху, я превращаюсь в точку, затем скала превращается в точку, потом залив
превращается в точку, за ним - море и вся планета
МЕТАБОЛИЗМ
Идем мы домой с боевой службы. Отбарабанили девяносто суток, и хорош, хватит.
Пусть им дальше козлы барабанят
Подходим к нашим полигонам, а нам радио следовать в такой-то квадрат и так
куролесить суток десять.
И все сразу же настроились на дополнительные деньги.
Но командир нам разъяснил, что к деньгам это растяжение не имеет никакого
отношения, боевую службу нам засчитают по старым срокам, а это - как отдельный
дополнительный выход в полигоны.
И народ заскучал.
Видя такое в населении расстройство, командир вызывает доктора и говорит: "Так,
медицина! Срочно найди какого-нибудь подходящего матроса и чтоб у него
сиюминутно разыгрался аппендицит. Тогда я дам радио и нас сразу в базу вернут".
И док немедленно нашел нужного матросика и сказал ему: "У тебя сиюминутно
разыгрался аппендицит, но не бойся, на два дня ляжешь в госпиталь, а потом я за
тобой приду".
Сказано - сделано: мы радио - нас к пирсу. А на пирсе уже дежурная машина и
дежурный военрез.
Док берет бутылку спирта и к нему: "Слушай! Вот тебе спирт. У парня ничего нет.
Ты подержи его два денечка, а там и колики пройдут".
Но как только мы передаем тело, нас опять мордой в море, в тот же самый полигон,
в котором мы не доходили.
Так что с ходу к мамкам попасть не получилось.
То есть ни женщин, ни денег.
То есть налицо горе.
Ну, естественно, с горя все напиваются, как последние свиньи.
Корабль плывет во главе с командованием, а на нем все лежат.
Зам, катаракта его посети, ходит по кораблю, проверяет бдительность несения
ходовой вахты, а его в каждом отсеке встречают трупы, застывшие в разнообразных
позах, а доктор его успокаивает - мол, это все из-за свежего воздуха: произошла
активизация процессов метаболизма в организме, и организм с ней не справляется,
вот и спит.
Зам терпел все эти бредни до последнего. До того, пока не обнаружил начхима,
лежавшего на столе на боевом посту безо всякого волнового движения, а изо рта у
начхима тухлыми ручейками вытекали его личные слюни. Я вам скажу по этому
поводу, что лучше уссаться в кровать по случаю собственного дня рождения.
Зам вылетел с криком: "Начхим пьян, сволочь!" - и тут уж группе командования
пришлось-таки заметить, что что-то действительно на корабле происходит.
Начхима вызвали в центральный, но по дороге ему изобрели легенду, по которой
последние дни ему абсолютно не моглось, совершенно не спалось и он у доктора
выпросил сонных таблеток, ну и, опять же, метаболизм .
- Какой, в монгольскую жопу, метаболизм?! - орал зам так, что за бортом было
слышно, но все участники событий стояли на своем.
Зам орал, орал, а потом ушел в каюту и оттуда уже позвонил доктору:
- Что-то у меня голова разламывается, не могу уснуть. Дай чего-нибудь.
И доктор дал ему "чего-нибудь"... особую наркотическую таблетку.
Зам как скушал ее, хвостатую, так сразу же упал головой в борщ, разломил тарелку
и напустил слюней значительно больше, чем начхим.
И были те слюни и гуще и жирней.
- Доктора! Доктора! - орали вестовые и таскали тело заместителя туда-сюда,
спотыкаясь о вскрытые банки из-под тушенки.
Доктор явился и установил, что зам спит, а слюни у него из-за таблетки.
- Ну вот видишь, - говорил ему потом командир, - и у тебя слюни пошли
ДЕМИДЫЧ
У нас Демидыч в автономке помирал. Сорок два года. Сердце. Командир упросил его
не всплывать, потому что это была наша первая автономка и возвращаться на базу
ему не хотелось.
- Дотерпишь.
- Дотерплю...
И терпел. Ему не хватало кислорода, и я снаряжал ему регенерационную установку
прямо в изоляторе.
- Хорошо-то как, - говорил он и дышал, дышал. - Посиди со мной.
И я садился с ним сидеть
- Вот здесь болит.
И я массировал ему там, где болит.
- Помру, - говорил Демидыч, и я уверял его, что он дотянет.
- Ты человек хороший, вот ты мне и врешь, думаешь, я не чувствую?
А потом он мне начинал говорить, что кругом только и говорят о том, что раз я не
пью, значит закладываю.
- Дураки, конечно, но ты смотри, они ведь подкатывать под тебя будут, чтоб
действительно всех закладывал, ну ты знаешь, о ком я. Грязь это, Саня, какая это
грязь. А ты... в общем, дай я тебя поцелую, чтоб у тебя все было хорошо... Вот и
хорошо... хорошо...
И он, поцеловав меня в щеку, отворачивался.
Тяжело было к нему ходить. Если я не приходил несколько дней, Демидыч всем
жаловался:
- Химик ко мне не ходит...
"Ой вы, горы дорогие, леса разлюбезные, дали синие, ветры злобные..." - как я гдето
читал.
Я тогда читал всякую муть, потому что ничего особенного читать не дозволялось.
А Демидыча хоронили уже на земле.
Дотянул.
МЕЖДУ ПРОЧИМ
Между прочим, один мой знакомый вышел на пенсию, в запас, и, стоя перед зеркалом
с утра, решил, как водится, прыщик себе выдавить.
Выдавил прыщик с видимым удовольствием, угорь рядом с ним прихватил,
ухмыльнулся, подмигнул себе и крякнул, а вечером помер от непонятной болезни.
Говорят, причиной столь мощного недомогания послужил тот самый прыщик,
появившийся у него незадолго до выхода в запас.
А друзья на поминках вспоминали его по-разному, все больше с любовью, неизменно
добавляя "Ничего себе туй на лбу выдавил!"
И пенсия его пропала.
Вся отошла стране любимой, потому что до этого момента он как раз с женой
развелся и поделил белье и чемоданы, а жена пробовала потом восстановить свое
отношение к его пенсии, собственно говоря, задним числом, но ничего у нее, помоему,
не получилось.
ВАЛЕРА
Валеру все время пытались убить. И не то чтобы это были люди - нет, скорее
всего, так складывались обстоятельства.
Можно сказать, судьба, взяв в руки молоток, ходила за ним по пятам.
То он упадет с крыши двухэтажного дома в крыжовник, то полезет на старую березу
за опятами, которых и без того вокруг на пнях сколько угодно, а потом сорвется с
нее, да как гакнется задом о бревно, да так и останется в таком положении на
некоторое время.
И все-то судьбе не удавалось уложить его на досочку, сделать по бокам бордюрчики
и прикрыть всю эту красоту сверху крышечкой.
Валера из всех испытаний выходил с улыбкой гуимплена на устах сахарных. А в
море, когда они всплыли перед носом американского авианосца, выходящего из базы
Якасука - каково название, - их тут же одело жопкой на морду этому носорогу.
Винт вместе с гребным валом мигом вошел внутрь прочного корпуса, и образовалась
дыра, в которую и трамвай безболезненно влезет.
А Валера в это время как раз наклонился, чтобы подобрать что-то с палубы, и вал
с винтом прошли у него над головой.
Хорошо еще, что авианосец какое-то время нес нашу букашку на себе, а то б
утонули, волосатой конечности дети, не приходя в сознание, тем более что на всем
корабле все, что могло летать, летало какое-то время, а потом свет померк.
Но, слава Богу, пришли в себя, задрали попку или что там у них осталось так,
чтобы вода не сильно внутрь захлестывала. Приподнялись, утопив свой нос,
изогнули спинку, как жуки пустыни перед метанием зловонной жидкости, и в таком
исключительном положении дали радио, что, мол, случилось тут нечто этакое
каверзное, может быть даже небольшое повреждение суставов, но думаем, что сумеем
все ликвидировать сами и даже сможем своими силами добрести до базы.
А авианосец развернулся и пошел назад делать себе пластическую операцию.
Он пытался, конечно, предложить нашим свои услуги, но от помощи заклятого врага
тут же отказались. Можно сказать, с энтузиазмом и возмущением отвергли.
И пошли они в базу сами.
Мать моя родила своевременно! Двое суток их носило по волнам без света, без пищи
и с такой дырой в упомянутой заднице, что дрожь промежность пробирает, потому
что вибрируют волоса.
А они все страшились доложить, что, мол, ничего не придумывается, люди,
помогите. Наконец преодолели они этакое свое природное смущение и полетело на
далекую родину короткое сообщение о том, что утонем же скоро, едрит твою мать,
дети звезды.
И немедленно, на всех порах, рывками, всех свободных от вахт туда-сюда, чтоб вас
вспучило дохлыми раками! На помощь! И довели бродяг за ноздрю до родного
причала. Только один Валера сошел на берег со счастливой улыбкой, и сказал он
тогда фразу, не совсем, может быть, понятную окружающим: "Ну все, суки, теперьто
уж точно на берег спишут!" И он был прав. После этого всех списали на берег.
ПЕРЕСЧЕТ ЗУБОВ
Если тихонько подняться по ступенькам трапа со средней палубы, можно
незаметненько заглянуть в центральный и посмотреть, что там происходит.
В середине центрального в кресле с огромной спинкой сидит старпом. Старпом спит.
Он как только садится в кресло - немедленно засыпает.
Интересно, почему старпом спит на вахте?
Отвечаем: он спит, потому что здесь единственное место на корабле, где он не
ощущает тревоги, тут он уверен в себе, в окружающих людях и механизмах, поэтому
сел, дернулся два раза и отключился, и рот у него открывается так, что можно при
желании пересчитать все его зубы - не выпали ли, все ли там, где надо.
Артюха - клоун центрального и в то же время старшина команды трюмных - регулярно
это делает.
Присаживается рядом с открытым старпомовским ртом, улыбается потаенной улыбкой
беременной женщины и начинает считать: "Раз, два, три, а где наш корявенький?"
Было бы неправильно сказать, если можно так выразиться, что весь центральный в
восторге от этой затеи. У нее есть яростные противники и не менее жаркие
почитатели.
Между ними всякий раз возникает спор: стоит ли считать старпому зубы или нет.
Некоторые утверждают, что среди серых будней автономки это делать необходимо,
мол, ничего так не будоражит кровь, как чувство опасности для ближнего - а вдруг
старпом захлопнет пасть, а Артюха не успеет выдернуть палец? Как он потом все
объяснит?
Другие же, судя по выражению их лиц, готовы удавить Артюху и всегда пытаются это
сделать, но бродяга начеку и удирает во все лопатки на свое законное место при
малейшем намеке на преследование и там уже мерзко хихикает.
Все это возбуждает центральный и на какое-то время наполняет его жизнью.
Особенно в ночные часы, когда кажется, что по кораблю ходят только призраки.
Вот мелькнула чья-то тень; оглянулся - нет никого.
И все так таинственно, и никак не отделаться от мысли, что за тобой наблюдают из
щелей на подволоке, из-за электрощита.
Стоит еще открыть лючки в каюте, чтоб заглянуть на кабельные трассы. Они тянутся
вдоль борта. Там пыль. Там прохладно, а в высоких широтах и холодно.
Скорее всего, здесь и обитают призраки.
Именно из всех этих щелей они являются по ночам в каюты и пугают людей во сне
И еще они веселятся усыпляют старпома в центральном и сообщают Артюхе желание
пересчитать ему все его зубы.
ИДИЛЛИЯ
В последнее время мы с америкосами очень дружим.
Я имею в виду наш противолодочный корабль и их крейсер.
Так везде и ходим вместе, как привязанные. Держим дистанцию и все такое прочее.
А то потеряешься еще, не приведи Господь, ищи потом друг друга, нервы трать.
Мы даже друг дружке издалека ручкой делаем - мол, привет, крапленые!
Идиллия, в общем.
На каждого охотника по жертве.
Боевая идиллия.
Но однажды эта наша идиллия оказалась прервана самым неожиданным образом. Как-то
утром раздается из каюты командира: "Гады! Боевая тревога! Торпедная атака!"
Мама моя! Все обомлели, но потом - делать нечего - бросились: "Аппараты с
правого борта товсь!'' - звонки, прыжки, и уже дула развернули и уже застыли у
агрегатов.
Только кое-что осталось нажать.
Такую незначительную кнопочку.
Америкосы описались. Они даже сообразить не успели, повыскакивали на палубу кто
в чем и орут. "Русские! Не надо!"
Да нам и самим не хочется А тут еще командир из каюты чего-то не появляется,
чтоб управление огнем взять целиком на себя.
Пошли на цыпочках проверить, как он там. А он стоит посреди комнаты, неуемная
трахома, держит у уха кружку и говорит "Готов нанести удар по оплоту мирового
империализма".
С ума сошел, представляете!
Мы тихо попками дверь прикрыли и бегом торпедеров от торпед оттаскивать.
А америкосам проорали: 'Ладно, мокренькие, на сегодня прощаем!''
ПЕДИКЮР
Заму нашему никто никогда не делал педикюр. Это не могло продолжаться до
бесконечности. Что-то должно было случиться И случилось: педикюр ему сделали
крысы. У нас на корвете крыс - тишкина прорва. Они у помощника даже ботинки
съели.
Те стояли у него под умывальником задумчиво задниками наружу, и когда помощник
их поправить собрался, коровий племянник, и на себя потянул, то оказалось, что
только задники у него и остались.
А у старпома, который забыл яблоко в кармане кителя, они сожрали весь китель, в
смысле нижнюю его часть, пройдя насквозь от кармана до кармана.
Ну, а заму сделали педикюр.
В тропиках у нас все ходят в трусах и сандалиях на босую ногу.
А у зама пятки, видимо, свисали со стоптанных сандалет и касались пола,
пропитанного всякими ароматами. Особенно на камбузе, где зам любил у котлов
задержаться, можно было многое на них насобирать.
Сами понимаете, зам у нас ног не моет.
А спит он у нас очень сладко.
Собственно говоря, как всякий зам.
Вот ему крысы ноги-то и помыли, а заодно и соскоблили нежно
Он даже не проснулся.
А когда проснулся, то обнаружил, что кожа на подошвах стала тоньше папиросной
бумаги и ходить больно.
Смотрим, зам выползает на верхнюю палубу в белых носках и ходит как то странно -
все на цыпочках, на цыпочках.
А Вовка Драчиков как увидел это безобразие, так нам и говорит:
- Давно я мечтал, дети, чтоб наш зам сошел с ума и в безумье своем сплясал танец
маленьких лебедей.
ВОТ ОНИ
Вот они - последствия полового голода. Втиснули меня в автобус.
Меня - офицера с двумя сетками пищи и воды. Втиснули и сжали со всех сторон.
А тут еще фуражку сзади с головы толкнули, и она полезла у меня вперед.
Ни черта не видно, и сделать ничего не могу, потому что руки у меня внизу,
вместе с сетками.
Я ее глазами, несомненно, поднимаю, а она ни в какую.
А правая рука упирается какой-то девушке в лобок, и она начинает об нее
тереться.
И у меня сейчас же Герасим встал.
Я ему говорю про себя: "Гера-сим! Ге-ра-сим!" - а он становится все упорней.
А впереди ощущается зад мужчины, и он чувствует, что там у меня происходит, и
ерзает, ерзает, чтобы обернуться ко мне возмущенно, но ничего у него не
получается.
А у меня фуражка на глазах.
Можно, конечно, ему сказать: "Мужик, это потому, что я ничего не вижу", - но это
будет не вся правда.
Потому я ему шепчу: "Это не на тебя! Это не на тебя".
ДЕЖУРНОЕ ТЕЛО НА СТАРТЕ
Ах, какие у меня были бицепсы в моей лейтенантской юности, бицепсы, трицепсы,
большая мужская мышца спины, и все это на месте, и все это вовремя упаковано в
мануфактуру, а где надо - выпирало-вылезало-обнажалось и играло рельефно с
золотистым загаром в окружающей полировке и в стеклах витрин.
Но спорт на флоте - тема печальная.
Сейчас расскажу вам две истории, в которых я выступал дежурным телом на старте,
и вам все станет ясно.
История первая.
Как только я попал на флот, старпом подозрительно уставился на мои выпуклости и
выдал сакраментальное:
- Спортсмен, что ли?
Надо же так влет угадать! Весело:
- Так точно!
- Лучше б ты алкоголиком был. Лучше иметь двух алкоголиков, чем одного
спортсмена.
- Почему, товарищ капитан второго ранга?
- Потому что я за тебя служить буду, а ты будешь на сборах ряшку отъедать. Каким
видом -то хоть занимался?
- Всеми подряд.
- Уйди, - скривился старпом, - убью!
Он знал, о чем говорит. Через два часа после моего легендарного прибытия на флот
меня уже отыскал врио флагманского физкультурника - временный флагманский
"мускул".
- Плаваешь? - спросил он.
- Да! - ответил я.
- Только честно, а то тут один тоже сказал ''да''. Я его поставил на четыреста
метров, так еле потом уловили с баграми. Значит, так! Будешь участвовать в
офицерском многоборье, там плаванье, бег полторы тысячи, стрельба и гимнастика.
- А что там по гимнастике надо делать? - Я где-то ватерполист и к гимнастике
подхожу бережно.
- Да, ерунда! Перекладина, на махе вперед выход в упор в разножку, потом
перехват, ну и потом по инерции, сам увидишь по ходу дела.
- А потренироваться?
- Какие тренировки? Ты же из училища, здоровый как бык! Как твоя фамилия?
Записываю! Потренироваться ему нужно, хе-х! На флоте не тренируются!
- И все?
- Что "все"?
- По гимнастике, перекладина и все?
- А- а... ну, брусья, там, через коня, по-моему, прыгнуть придется.
- А через коня как?
- Ну, ты даешь! Что, в школе никогда не прыгал?
- Прыгал, - сказал я и застеснялся и подумал: "Ну, прыгну как-нибудь там".
Проплыть я проплыл. На перекладине на махе вперед по инерции я сделал что-то
такое обезьянье разухабистое, что судьи по-перхнулись, а один - так глубоко, что
чуть не умер.
- Переходите к коню, - сказали мне хрипло, когда откашлялись, и я перешел.
Через коня перед нами прыгали совсем маленькие девочки: сальто-мортале там
всякие, с поворотами, а за конем простиралось огромное зеркало, создающее
иллюзию бесконечности нашего спортивного зала.
Мостик отодвинули. Я подсчитал: три метра до коня, конь - метра два будет -
итого пять метров по воздуху Ничего себе лететь!
Первым полетел волосатый грузин.
Он до прыжка все разминался, смеялся и говорил мне "генацвали". Он разбежался
как-то не по-человечески мелко, оттолкнулся от мостика, прыгнул и не долетел, и
со всего размаху - зад выше головы - в разножку, чвакнув, сел на коня.
И запрыгал по нему, и запрыгал.
Молча.
Голос у него отнялся.
Второй, видя, что произошло с первым, но уже разбежавшись не остановить,
споткнулся о мостик и, падая, на подгибающихся ногах домчался до коня и
протаранил его головой.
Наши офицерские старты называют почему-то веселыми.
Не знаю почему.
Потом прыгал я.
Имея перед собой два таких замечательных героических примера, я разбежался, как
только мог, оттолкнулся и полетел.
Летел я так здорово, что дельтаплан в сравнении со мной выглядел бы жалким
летающим кутенком.
И приземлился я очень удачно.
Прогнувшись, с целым копчиком.
- Все хорошо, - сказали мне с уважением, пораженные моим полетом, - только о
козла обязательно нужно руками ударить и, раскрывшись, оттолкнуться и соскочить.
Давай еще разочек.
И на всякий случай поставили на той стороне коня, куда я должен был прилететь,
двух страхующих - суровых ребят, старых капитанов, с челюстями бейсболистов,
чтоб я в зеркало не улетел.
Настроение у меня отличное, опять разбегаюсь - получилось еще сильнее, чем в
прошлый раз, оттолкнулся, лечу и все время думаю, чтоб двумя ручонками об кончик
коня шлепнуть и раскрыться, долетаю, об кончик - шлеп! - двумя ручками и,
прогнувшись, приземлился, раскрылся и... сгреб обоих бейсболистов.
Я остался на месте, а они улетели в зеркало, создающее иллюзию бесконечности
нашего спортивного зала.
Звук от этого дела был такой, как будто хрящ разгрызли. И осели они, оставляя на
зеркале мутные потоки мозговой жидкости.
- А я еще на брусьях могу, - сказал я в наступившей тишине, чтоб хоть как-то
скрасить изображение обстановки.
- Не надо, - сказали мне, когда очнулись, - и без тебя будет кому брусья
развалить, - и сняли меня с соревнования, до стрельбы из пистолета меня не
допустили.
Наверное, боялись, что я им чемпионов перестреляю.
История вторая.
- А вам приказываю метать на лыжи!
Это мой старпом, спешите видеть. Мысль о том, что я с юга, что там снега не
бывает и что я не умею стоять на лыжах, показалась ему идиотской. То, что я
спортсмен, старпома непрестанно раздражало, и тут вдруг не умею ходить на лыжах,
когда приказывают ходить - саботаж!
Бежать нужно было всем экипажем. Десять километров. Сдача зимних норм ВСК. Весь
экипаж собрался у ДОФа, разобрал эти лыжные дрова - широчайшие лыжи "турист", -
и вот тут выяснилось, что я вообще не могу стоять на лыжах.
- А что на них "уметь стоять"? Да я вам глаз высосу! Встать на лыжи, я кому
сказал! Да я тебя с дерьмом сожру!
Насчет дерьма вы можете быть абсолютно спокойны - наш старпом сожрет и не такое,
а уж если отдаст приказание, то будет жать, пока лоб не треснет, в смысле, мой,
конечно, а не его, у него там монолит.
- Повторите приказание!
- Есть встать на лыжи! А можно я с ними на плече пробегу, товарищ капитан
второго ранга? Ну, ей-богу, не могу!
- Нет, вы послушайте его! Лейтенант разговаривает! Говорящий лейтенант! Он
хочет, чтоб я рехнулся! Вы что, перегрелись? А? Пещеры принцессы Савской! Что вы
мне тут вешаете яйца на забор?! Я приказал встать на лыжи!
- Есть!
- Вот так! Ты меня выведешь из себя! Я тебе... Одевай лыжи немедленно!
- Есть!
- И репетуйте, товарищ лейтенант, репетуйте команды, приумайтесь! Получили
приказание - репетуйте: "Есть! Встать! На лыжи!" Встал - соответственно доложил;
''Встал на лыжи!'' Взял в руки палки - доложил: ''Взял палки!'' Воткнул их в
землю -доложил! Привыкайте, товарищ лейтенант! Вы на флоте! На флоте!!! А не у
мамы за пазухой, вправо от вкусной сиси!
И начал я вспоминать, как там в телевизоре у лыжников на лыжах получалось
плавно.
В общем, я встал, взял, воткнул, отрепетовал, оттолкнулся, доложил и упал, ноги
сами разошлись, и получился шпагат.
Ну, шпагат-то я делать тогда умел, я себе ничего там не порвал, только штаны,
меня собрали, поставили и под локотки, по приказанию старпома, понесли на старт.
Несут, хохочут, потом отпустили мен
...Закладка в соц.сетях
