Жанр: Драма
Мифогенная любовь каст, том 2.
...м, я покажу тебе его локоть.
Юрген резко встал и чуть не упал, потому что поезд сильно качнуло (а может быть,
действовало красное вино). Он прошел в глубь вагона. Аксель последовал за ним. Они
обогнули Два громоздких ящика и оказались в закутке, где стоял полуразбитый ящик,
несколько досок валялись на полу. Изнутри, большим темно-коричневым куском свисала
порванная оберточная бумага.
- Вот, уронили при погрузке. Загляни. Впрочем, сделай прежде еще глоток вина. Это
создано не для трезвых, бурш Адлерберг. Но ты и без вина не бываешь трезвым. Уж я тебя
знаю, я сам такой же. Работа над Янтарной палатой не прекращалась никогда, ее продолжали
при всех царях, внося все новые элементы. Говорят, вся русская история зашифрована здесь.
Все русское прошлое, а может быть - кто знает - и будущее. Русское будущее. К дизайну
палаты причастны были мистики и провидцы, как утверждают легенды. Продолжалась эта
украшательская деятельность и при большевиках. Ну, заглядывай.
Аксель осторожно заглянул в пролом ящика, придерживая рукой лоскут оберточной
бумаги. Под бумагой еще был слой какой-то мягкой толстой материи, вроде войлока, но и он
был грубо порван.
- Я ничего не вижу. Здесь темно, - наконец произнес Аксель через несколько минут.
- Измени угол зрения. Там, с другой стороны ящика, есть пробоина. Надо, что
называется, "поймать луч". Почувствуй, как идет свет, как он проходит сквозь этот предмет,
сквозь безжизненную массу. Главное - начать видеть. Все остальное не важно. Остальное
приложится.
- Да, вроде бы что-то видно... Кажется, волосяной пучок, тусклый, закрученный в
спираль... Похоже на технику Чернения по золоту...
- Хорошо. Теперь чуть-чуть наклонись. Совсем немного.
- Ага, вижу лицо старухи, на голове у которой находится этот пучок. Неплохо сделаны
морщины. Смотрит вниз. Манера такого как бы мягкого рисунка, немного ребрандтовского...
- Да, это старуха, моющая посуду.
- Теперь я вижу ее руки, погруженные в большую раковину. Видна верхняя часть
мыльной пены, которая вздымается над краями раковины. Видны также верхние части тарелок
в пене. Не знаю почему, но все это кажется мне каким-то значительным, как такие сокровенные
изображения, праобразы, которые были еще до сотворения мира...
- Смотри дальше. Постарайся спуститься взглядом немного вниз, к нижнему краю ее
юбки.
- Вижу юбку, темноватую, с длинными прерывающимися полосками... Вижу одну ногу
(другая закрыта кухонным столом). Нога обута в плетеный ботинок. Очень тщательно сплетено.
Крупные, светлые лыковые лепестки...
- Поднимись чуть-чуть обратно, к нижнему краю юбки. Видишь большое темное пятно
- там, где юбка уже почти обрывается?
- Да, вижу пятно. Оно производит странное впечатление. Кажется, что нечто находится
за рисунком и смутно проступает сквозь него. Это нечто объемное.
- Так и есть. Приглядись.
- Ха, мне удается как бы пройти сквозь рисунок юбки. Ну знаешь!.. Я начинаю острее
ощущать, что он нанесен на поверхность полупрозрачной массы, а в глубине, но недалеко от
поверхности, не очень глубоко в массе покоится некий застрявший объект. Постепенно
начинаю настраивать на него зрение, различать... Да это черепашка! Словно живая, чертовка!
Вплавлена, видишь ли, в янтарь... Один глазок она прижмурила, а другим смотрит на меня -
очень лукаво.
- Да, вот так вот. Теперь вверх поднимайся взглядом, но старайся оставаться на той же
глубине, что и черепашка. Не возвращайся на поверхность. Даже если на поверхности появятся
интересные рисунки, все равно не отвлекайся от того, что видишь в глубине.
- Хорошо, иду вверх, остаюсь в мутно-золотой глубине. Так, различаю в пяти-шести
сантиметрах над головой черепашки чью-то ногу. Она маленькая, миниатюрная, но в мужском
ботинке. Шнурки желтые, ворсистые, на концах немного растрепаны. Точнее, один шнурок
распушен, а на другом еще сохраняется специальное окончание шнурка, в виде такого как бы
кожаного колпачка, чтобы удобнее было завязывать... Выше широкая брючина, синяя, из
плотной материи. Ага, вижу всю фигуру - это маленький человечек, нарядный, лицо детское,
глупое, с удивленным выражением. Рот приоткрыт. Пиджак желтый, широкий. Расстегнут. Под
ним видна зеленая рубашка, очень широкий галстук, желтый. Модник, в общем. Еще из яйца не
вылупился, а уже немного денди, немного инкруайабль. На голове синяя шляпа с очень
широкими полями, сверху заостренная, завершенная небольшим шнурком с синей кисточкой.
Средневекового типа. Кажется, волшебник Мерлин изображался в такой шляпе. Человечек как
бы стремится куда-то, он остановлен в стремительном движении, одна нога отставлена далеко
назад, рука протянута куда-то. Ага, постой, кажется, кто-то ему что-то протягивает. Нечто
белое. Merde, это робот! Робот принес этому нарядному письмо! Виден большой белый
конверт. А робот-то какой странный! Явно самодельный - смастерили из технических
ошметков. На ногах у робота черные резиновые галоши. Наверное, чтобы не заржавел.
Остальное - металлическое, жалкое. Вместо глаз - шурупы, вместо носа - перегоревшая
электрическая лампочка. Интересно, кто пишет этому моднику? И о чем ему пишут? Но ведь не
проведать об этом.
- Отчего же. Просунь руку и достань письмо.
- Как?! Это же янтарь. Все они вплавлены в янтарный куб, не так ли?
Юрген усмехнулся.
- Ну, не совсем так. Подумай сам, как могут эти фигуры - явно современные -
застрять в янтаре, который застыл тысячи лет тому назад. Ты ведь человек разумный. Попробуй
достать письмо. Только сними шинель и засучи рукав. Рука должна быть голой. И держись за
ящик другой рукой, а то поезд сильно трясет.
Адлерберг послушно сбросил шинель, засучил рукав на правой руке и осторожно
просунул руку в пролом ящика.
- Вроде бы мягкое... Доннер-веттер, да это что-то вроде желе! Желатин, что ли? Рука
проходит довольно легко. Теперь главное не промазать. Ой, наткнулся на робота. Он
действительно железный. Холодный. Сейчас. Ага, зацепил, зацепил конверт!
- Осторожно тяни. Тихонько. Не повреди...
- Так. За уголок. Осторожненько. Вот он, голубчик. Какой-то он слишком белый, даже
посверкивает. Блестящий, шершавый. Что-то написано, почерк старинный, с завитушками.
- Прочти.
- А ма кер. Моему сердцу.
- Вскрывай конверт. Только осторожно.
- Да. Какой он странный, этот конверт. Вскрыл.
- Что внутри? Письмо?
- Нет, здесь деньги. Ассигнации. Кажется, русские.
- Дай сюда. Да, русские деньги. Четыре тысячи рублей. Крупная, наверное, сумма.
Фон Кранах порвал наискосок тонкую пачку ассигнаций, выбросил в окно. Проводил
взглядом улетающие вдоль поезда обрывки купюр. Поезд в этот момент как раз изогнулся как
огромный серп, и виден стал далекий последний вагон с двумя автоматчиками, сидящими на
крыше.
- Как птицы, - пробормотал Кранах.
Потом он повернулся к Адлербергу и протянул приятелю белое полотенце, сказав:
- Вытри руку.
Аксель тщательно вытер руку, очистив ее от желтоватых кусков желе.
Затем расправил рукав своего черного мундира.
- Вот, не запачкался... - пробормотал он.
- Не запачкался, - повторил фон Кранах и посмотрел на свой собственный рукав, на
котором виднелось еле заметное пятно от выплеснувшегося из кружки вина. - А я вот
запачкался. Хотел остаться чистеньким, но не получилось, сударь мой. Мое начальство
прекрасно знакомо с законами криминальных сообществ, а имя этим законам - круговая
порука. Меня сфотографировали с разных ракурсов присутствующим на публичной казни.
Казнили нескольких партизан. Меня даже сняли на кинопленку на фоне толпы из крестьян. Их
всех, после моего отъезда, я полагаю, расстрелял карательный отряд. Все эти фотографии и
кинопленки находятся у моего шефа. Таким образом он избавляет меня от искушений
перебежать на сторону врага. Но я и так не перебежал бы на сторону врага. Зачем? Я родился,
Аксель, здесь, в этих местах, - Юрген кивнул в окно. - Твоя Германия далеко на Западе. А
моя - здесь. Если бы я мог бы спрыгнуть сейчас с этого поезда, за четыре часа быстрой ходьбы
я достиг бы отчего дома. Распахнул бы давно закрытые окна, впустил бы в комнаты свет и
ветер. Затопил бы камин, чтобы пламя трещало в солнечном луче. Задал бы корму лошадям в
наших конюшнях, почистил бы и хорошо зарядил старые ружья. Созвал бы челядь, выставил
бы им вина и пива из подвалов. После мы взяли бы ружья и ушли в светлый лес, запалив
родовое гнездо. Оно бы весело вспыхнуло. И там, в лесу, ждали бы мы красных, чтобы доказать
им, что мы тоже знаем, что такое la resistance. Вот такая война мне по душе! Я тоже партизан!
Пускай поймают, пускай повесят в населенном пункте. Мне ли бояться смерти, когда я хозяин в
этих местах? Добро пожаловать в мои угодья, господин оберлейтенант. Давай кружку!
Юрген достал откуда-то новую полную бутылку красного и штопор, ловко вытащил
длинную пробку, наполнил кружки.
Аксель неторопливо постукивал очередной сигаретой по серебряной крышке портсигара.
- Дай-ка мне тоже сигарету, будь любезен, - неожиданно попросил Кранах.
- Ты же не куришь? - удивился Адлерберг.
- Курю изредка. Простая сигарета - это же не сигара. От сигар меня тошнит.
Они закурили, запивая дым вином.
- Да, теперь я вижу, что тебе не до философских разговоров. - Аксель прищурил свои
белые ресницы. - Ты жаждешь простой исповеди. Душа отягощена войной, сын мой.
- Наверное, просто русское влияние. Русские любят исповедоваться в поездах. А ты, как
посмотрю, не утратил едкости.
- Главное, не ходи исповедоваться в русскую церковь. Знаешь, что стряслось с одним
майором? Был один майор, служил в СС, прославился своей жестокостью. Чувством юмора
обладал, но самым скверным. Шутил, мягко говоря, несколько брутально. Как-то раз, в русском
городке, в подпитии, зашел он в русскую церковь. Церковь была оцеплена, рядом везде стояли
его ребята - он мог не опасаться. Ходил, скрипел сапогами, смотрел вроде бы фрески. Вдруг
видит старенького батюшку - тот хрупкий, в сединах, сгорбленный. Глаза мудрые, кроткие.
Совсем древний старичок, непонятно, в чем душа держится. А майор неплохо говорил
по-русски. Подошел к священнику и говорит: "Исповедуйте меня, святой отец. Грехи мои
тяжкие, сердце гложут". Соврал ему, что якобы крещен был в младенчестве по
восточно-христианскому обряду. Встал перед ним на колени, тот его накрыл епитрахилью, стал
исповедовать. Майор ему все рассказывает. Не знаю уж, что толкнуло этого греховодника
майора - то ли подшутить он так решил, то ли действительно захотел облегчить душу. Начал
рассказывать о своих подвигах, постепенно увлекся, вошел во вкус. Повествует с деталями,
смакует. А дела там были такие, что лучше не знать о них. Священник слушает, кивает... А
когда тот дошел до России, до своих деяний в деревнях... Кобуру-то эта свинья забыла
застегнуть. А старец, одну руку держит у майора на голове, а другую - сухонькую, бледную -
тихонько так опустил, вытянул у майора из кобуры пистолет, приставил ствол ко лбу
исповедующегося и, прямо через епитрахиль, - бах! На самом интересном месте отпустил ему
грехи. Вот, что называется, неудачная исповедь.
- А что, пожалуй, ты прав. Я тоже готов исповедаться, - неожиданно сказал Юрген. -
А вот и она: моя Исповедь. Только она не о прошлых, а о будущих грехах. О тех, которые я
собираюсь совершить. У меня есть подруга в Риме, и я хотел бы, чтобы мы с ней вместе,
совместными усилиями, убили одну супружескую пару. Моего друга Гвидо Ласси и его жену -
норвежку Гудрун. Это ужасная женщина, с огромным лицом. Пока Гвидо и Гудрун живы, нам с
Мюриэль не видать счастья. Затем я хочу сесть с Мюриэль на корабль, собирающийся отплыть,
скажем, курсом на Монтевидео. Там на корабле, когда мы пройдем Гибралтар, я, наверное,
скажу ей: "Мы сбежали. Сбежали вместе. Ты счастлива?" И она в ответ: "Я счастлива". Итак,
три греха: убийство, измена Родине и бегство от справедливого наказания. Прощаешь?
- Бог простит, - сказал Адлерберг без улыбки. - А ты действительно смелый. Хотя...
Вам, богоизбранным, все можно говорить. Потом скажешь начальству, что провоцировал
офицера конвоя, проверяя на прочность. А я вот боюсь думать о себе. Вместо этого думаю, ты
не поверишь, о Германии. Что с ней-то будет?
- А хуй с ней! - неожиданно воскликнул Юрген. - Смотри, вокруг нас - Польша.
Действительно, балтийский лес остался позади и за окошком поезда потянулись унылые
польские поля.
глава 32. Айболит
Дунаев перебрался на плоту на другую сторону реки, вошел в туман и быстро стал
подниматься по склону обрыва. На вершине рассчитывал он обнаружить домики в садах. Он
собирался найти домик врача, постучаться в окошко с наличником. И, несмотря на неурочный
час, задать врачу один важный вопрос. А может быть всадить в доктора осиновый кол.
Но там, где еще вчера стояло село Воровской Брод, теперь простиралось пепелище.
Торчали остовы обгорелых изб и обугленные фруктовые деревья. Все было тихо, мертво. С
горьким тоскливым недоумением парторг оглядывался вокруг. Неужели, пока он блуждал за
рекой, немцы нагрянули и сожгли село, а всех селян уничтожили или увели куда-то? Но,
присмотревшись к пепелищу, парторг понял, что село сгорело давно, обгоревшие остовы домов
кое-где уже поросли зеленой травой. Трава росла в окнах, земля, удобренная пеплом, бурно и
дико цвела сквозь старое разрушение. Из деревьев кое-какие стояли мертвые, другие же уже
стали оправляться от ожогов, и то и дело на обгорелом черном стволе видна была цветущая
ветка. Лесные птицы успели свить гнезда в провалившихся крышах и испуганно взлетали при
приближении одинокого путника.
Вот и сад врача. Уцелел кусок забора и калитка с цифрой 7. Дунаев вошел в сожженный
сад и услышал ржание. Несколько лошадей потерянно бродили по саду. Видимо, прежде чем
запалить конюшню, кто-то выпустил лошадей.
Одна из лошадей - белая - блуждала меж деревьев, позванивая уздечкой и стременами.
Возможно, сам доктор Арзамасов оседлал ее, надеясь ускакать от фашистов. Но не успел.
Дунаев похлопал лошадь по холке, она печально и тревожно скосила на него крупный глаз.
Почти механически парторг вдел ногу в стремя и сел на лошадь. Шагом поехал сквозь остатки
деревни куда-то. Сразу за деревней начиналось поле, полное туманов.
Дунаев медленно ехал в тумане, опустив поводья. Давненько он не ездил верхом, а ведь
когда-то в деревенском детстве не слезал с коня целыми днями, ходил с табуном в ночное,
спокойно сидел на коне без седла, управляя одними ударами пяток. Белая поджарая лошадь
шла шагом, уныло пофыркивая. "Неплохая лошадь, объезженная, - отметил про себя
парторг. - А для такого глухого, лесного угла - превосходная". Он еще вчера во время визита
к доктору Арзамасову, понял, что тот - любитель лошадей. Расслышал ржание из конюшни, в
кабинете приметил кожаный арапник, небрежно брошенный в кресло. Да и сапоги на ногах
врача явно были для верховой езды. Оно и понятно - как еще сельскому врачу добираться в
окрестные деревни да на дальние хутора? На телеге не проедешь, пешком не дойдешь - тут
без верховой езды никак не обойтись. Доктор-то здесь был один на всю эту глухомань. Ну да
где он теперь? Немцы увели с собой, а может, и убили. А жаль - хороший был врач, Павел
Андреевич, каких мало.
- Ну что, лошадка, где твой хозяин? - спросил Дунаев у лошади. Та громко и тоскливо
заржала. В ответ ей из тумана раздалось ответное ржание. Дунаеву показалось, что ржали две
лошади, причем одновременно.
Парторг тронул поводья, лошадь пошла туда, где что-то темнело. Вскоре стало видно, что
это большое одинокое дерево, растущее посредине поля. Снова послышалось двойное ржание
из тумана. Что-то белелось там. Дунаев присмотрелся, подъехал чуть ближе и с печалью понял,
что это белеется. Человеческая фигура в белом медицинском халате висела под толстой веткой.
Ноги в дорогих сапогах для верховой езды болтались над землей.
- Не помог вам, Павел Андреевич, йоговский прием против повешения, - промолвил
Дунаев, подъезжая.
Тут ему пришлось вздрогнуть. На белом лице врача что-то шевельнулось, тронулось, и
вдруг открылись глаза. Таких глаз парторг еще не видал. В глубине зрачков лежали еще глаза
- закрытые, с седыми ресницами. Они затрепетали и тоже открылись. В них снова были глаза,
и снова закрытые, похожие на детские, с округлыми свежими веками и темными глянцевыми
ресницами. И эти глаза открылись. В их темных зрачках были еще глаза, уже нечеловеческие.
Кожистые веки, напоминающие веки игуаны, приподнялись и что-то вроде тускло-золотого
света пролилось из этого коридора глаз.
- Многоглазый! - промолвил парторг изумленно.
Повешенный спокойно достал из нагрудного кармана халата очки и надел их Тут же глаза
приобрели обычный вид, если не считать того, что они были желтые и яростные.
Одной рукой врач ухватился за веревку, на которой был повешен, подтянулся, схватился
за ветку, и вот уже сидел на ветке, глядя на Дунаева.
- Прием помог, - сказал он. Было ясно, что это сидит совсем не сельский врач, а
страшный вражеский оборотень, принявший облик Арзамасова. Дунаева охватило радостное
предвкушение боя. Он достал из кармана ослиный хвост и медленно намотал его на руку.
- Может, петля оказалась слабовата, Павел Андреевич? - спросил он, бесстрашно глядя
на оборотня. - Не желаете попробовать мою?
Повешенный медленно снял с шеи петлю.
- Петля очень хорошая, - сказал он. - Очень хорошая петля.
Голос у него был ровный, трезвый.
- А что здесь произошло? - спросил Дунаев. - Вчера еще навещал вас. Одна ночь
прошла, а деревни уже нет. И словно бы давно уже нет.
- Прошла не одна - много ночей прошло, - ответил оборотень. - Вскоре после
вашего ухода немцы привезли мне нациста на осмотр. Офицер СС, не первый год в
карательных частях, воевал в Испании, Греции. Вроде бы не трус. Но кто-то все же напугал его.
Что с ним стряслось - никому не известно. Внезапно потерял дар речи, апатичен, целыми
днями раскачивается, спит не более двух часов в положении сидя, из еды принимает только
тухлые яйца, да и то в малых количествах. Воду пьет, предпочитая грязную, из луж. В общем,
налицо ступор в результате шока с элементами субмиссии и прогрессирующего психоза.
Испражняется, не снимая одежды. Честно говоря, я не знал, что с ним делать. Пытался говорить
с ним - он молчал. Не отвечал на вопросы, раскачивался. Ну, я решил показать ему картинки.
Я сам делал рисунки, раскрашенные акварелью, пытаясь зафиксировать все стадии
экспериментов, которые мы проводили здесь. Эксперименты с животными, по гибридизации. Я
сам проводил их в своем глухом углу, на вольной ноге. Когда-нибудь мои усилия будут
оценены по достоинству. Я всегда чувствовал: чтобы углубиться в подлинное исследование,
чтобы достичь результатов и толково их систематизировать - для этого мне надо удалиться от
городского шума, от суеты, уйти и от настоящей клинической практики. В деревне я нашел себе
полигон, вне людских страстей, среди взглядов скота и диких зверушек. Но этот пациент... на
картинки не реагировал, разве что стал меньше раскачиваться. Да рот открылся, пошла слюна...
Мне как-то тяжело было с ним работать. Неприятное существо, хотя и больное. Чувствовалась
в нем обреченность. Решил попробовать крайнее средство - показал ему живой результат
моих экспериментов, живого гибрида. Средство почти что из арсенала Бога, из разряда китов и
бегемотов. Однако-с этот упрямый германский Иов не излечился. Напротив, умер. Резкое
сокращение сердечной мышцы и пневмосудорога в кризисной форме. В общем-то, хорошая
смерть, но его товарищи не поняли, засуетились. С криками, с шепотом уехали, оставив
несколько человек при автоматах, для надзора... Через несколько часов пришли грузовики, в
них - солдаты. Согнали всех селян, вслух прочли бумагу о том, что опыты над животными в
Третьем Рейхе запрещены. Я, дескать, издевался над бессловесными бестиями, а партизанам
оказывал медицинскую помощь. За это я приговаривался к повешению, селяне - к выселению.
Всех деревенских увезли в грузовиках - не знаю, какова их судьба. Деревню сожгли, меня
повесили. Так вот сложились обстоятельства, Владимир Петрович. Игра случайностей, не
более... Скрещения... Хотите взглянуть на другой любопытный гибрид? Точнее, не гибрид,
просто удвоение. Я горжусь им. Взгляните, какая штука...
Врач щелкнул о ствол дерева петлей и издал странный звук. Тут же из тумана
послышалось ржание и из белой пелены выдвинулась стройная верховая лошадь вороной
масти. Впрочем лошадью она могла показаться лишь на первый взгляд. Голова увенчана
прямым и острым рогом, так что это был явно не кто иной, как черный единорог. Однако этим
монструозность этого существа не ограничивалась. Существо обладало двумя одинаковыми
головами - одна спереди, другая сзади. Оно было симметричным, как карточный валет.
С первого взгляда становилось понятно, что искусственное существо обречено лишь на
краткую жизнь, поскольку органов продолжения рода оно было лишено начисто. Тем не менее
двуглавый единорог гарцевал, ржал и грациозно потряхивал двумя шелковистыми гривами.
- А вы, оказывается, жестокий, Павел Андреевич, - произнес Дунаев осуждающе. -
Нацисты правильно наказали вас. Так издеваться над созданиями Божьими, скрещивать,
дробить и удваивать их так и сяк. За такое Господь по седой голове вас не погладит. Выводить
таких нежизнеспособных... А я-то, грешным делом, думал, что вы и есть Бог.
Глаза врача ярко зажглись желтым светом - яростным светом орлов, змей и ястребов.
Видимо, его честь экспериментатора была задета.
- Нежизнеспособных, говорите? Скороспелое суждение, Владимир Петрович! Извольте
оценить его боевые качества! Вызываю вас на рыцарский турнир.
Арзамасов снял с левой руки хирургическую перчатку и бросил ее к ногам дунаевского
коня. Дунаев поднял перчатку, надел на руку. Она приятно скрипела.
- Вызов принят, Павел Андреевич. Дуэль есть дуэль. Дело чести. Так ведь, хуй постный?
Врач легко прыгнул с ветки и оседлал вороного двухголового единорога. Собственно,
называть его единорогом не поворачивался язык, у него ведь было два рога - по одному на
голову. Тут же всадник ударил каблуками по черным бокам своего скакуна, тот заржал о два
голоса и помчался прямо на Дунаева. Если бы парторг не поднял своего коня на дыбы, в груди
у него уже через секунду зияла бы дыра от рога. Черный мутант с наездником промчались
мимо, мокрая петля хлестнула Дунаева по лицу - врач пытался использовать петлю как лассо.
Дунаев не успел развернуться, а врач уже снова несся на него. Желтые глаза яростно сверкали,
белый пламень седины полыхал на запрокинутой голове всадника. Таким вот - грозным,
хрупким и величественным - видел его парторг на вершине Иерархии. Петля снова хлестнула
по лицу, захватила шею, сдавила и дернула.
Пока на свете есть петля,
До той поры живет и нож.
Пока сидит во рту змея,
Святой Георгий в гости вхож.
Два всадника схлестнулись вновь,
Чтоб вспомнить слово "поединок".
Пускай наполнят дождь и кровь
Следы копыт, следы ботинок.
Лассо сдернуло парторга с седла, он ударился о мокрую землю, разбрызгивая слякоть. Его
бы удавило, но он успел продеть руку между петлей и шеей. А врач тащил его по земле,
разгоняя кругом своего двурогого монстра. Брызги земли летели в лицо Дунаеву, кусты и
жесткие пучки травы беспощадно царапали лицо. Но чувствовалось, что он уже не новичок в
боевых делах - он изогнулся и выбросил руку в сторону врага. Со свистом раскрутился в
воздухе ослиный хвост, и петля обхватила шею доктора. Сцена до боли напоминала вестерн,
когда два ковбоя симметрично накинули свои лассо на глотки друг друга. Не хватало только
широкополых шляп и кольтов.
- Дави, дави его, ослик! Души доктора, родной! - прохрипел парторг, хотя и сам
давился от удушья. Доктор побагровел, седины его встали дыбом, очки упали и были тут же
раздавлены копытами топчущегося мутанта. Вытаращились его многослойные глаза. Оба
противника, задыхаясь, производили одно и то же движение - одной рукой пытались ослабить
хватку петли, а другой шарили по телу в поисках ножа, чтобы обрубить удавку. Первым
преуспел врач - в руке у него блеснул скальпель, и он одним движением рассек живое тело
ослиного хвоста. Но не рассчитал. Ослиный хвост был натянут как струна - обрубив его,
Арзамасов не удержался в седле и опрокинулся назад. Двухголовый мутант метнулся, встал на
дыбы. Врач вылетел из седла и упал на землю, выпустив из рук лассо. Скальпель вылетел из его
всплеснувшей руки и упал недалеко от парторга. Парторг, почувствовав себя свободным, тут
же схватил скальпель, перерезал им петлю на своем горле (скальпель был остр как бритва) и
метнулся к врагу. Противник не успел подняться - он шарил по земле в поисках очков. Дунаев
обрушился на него, прижал к земле и занес скальпель.
В этот момент мутное солнце пробилось сквозь седые облака, и скальпель ярко вспыхнул
в его занесенной руке.
- Остановись! Я твой учитель, - надтреснуто прошептал врач.
- Что-то много учителей развелось! - злобно выкрикнул Дунаев, - Сейчас я наколю
тебя, как блоху. Ты убил мой Подарок на День Рожденья! За это тебе не жить!
Парторг приготовился привести угрозу в исполнение и вогнать скальпель в жилистое
горло врача. Кстати, скальпель был из чистого серебра и вполне годился для истребления
оборотней и вампиров. Но парторгу не пришлось совершить убийство - страшный удар
копыта обрушился сзади на его голову. Он откатился, сжимая руками голову, которая казалась
разлетевшейся на куски. Тут же в землю рядом с ним глубоко вонзился длинный витой рог, и в
глаза ему глянуло вплотную налитое кровью око мутанта. От мутанта несло тонким,
химическим запахом. Ясно было, что существо - искусственное. Одним рывком мутант
выдернул рог, прогремело двуголосое ржание, и отродье поднялось на дыбы, чтобы добить
парторга копытами. Но скальпель оставался в руке Дунаева - он полоснул по животу мутанта.
Убить двухголового он не смог - скальпель был слишком коротким, но от внезапной боли тот
шарахнулся в сторону и упал на бок. Из надреза вместо крови посыпался какой-то сухой белый
порошок. Порошок осып
...Закладка в соц.сетях
