Жанр: Драма
Мифогенная любовь каст, том 2.
... Не промахнется, - с
одобрением заметил Афанасий Тихонович, по-дружески подталкивая Дунаева локтем.
- Чево пристал к нему? - осадила его жена. - Человек при своей-то беде не только
есть, но и работать горазд. Видал, как он косой-то вчера махал?
Глаша в ответ на все эти разговоры только вздохнула и хотела налить Дунаеву еще щей,
но парторг от добавки отказался - во-первых, чтобы поддержать репутацию скромного гостя, а
во-вторых, он не забывал о кулечке с грибами, который вручил ему колдун Акимыч. Он твердо
решил сегодня их отведать, а перед этим - как он чувствовал - лучше ужином не объедаться.
После еды хозяева завалились спать, а парторг вышел покурить, сидя во дворе не
завалинке. Он дымил во тьму, а вокруг и запахи, и звуки уже были совсем ночные: пахло
холодным туманом, далеко лаяла собака, и ей изредка отвечала другая. Где-то одинокий
пьяный голос пел песню.
Дунаев достал из кармана кулек с грибами, съел несколько штук. Бдажные грибки
оказались крошечными, пресными, с запахом болота. Не успел он дожевать их, как услышал
шаги, приближающиеся к нему. Он быстро спрятал кулек обратно в карман. Он узнал походку
Глаши - особую походку женщины на восьмом месяце беременности.
- Владимир Петрович, я тут баньку протопила. Пойдемте, попарю вас, а то вы в лесу-то
задубели сильно.
- Банька - это хорошо. Банька - это дело, - обрадовался парторг. Он действительно
давненько не парился и вообще ходил грязный, как коряга. - Пора, видать, потихоньку
возвращаться в человеческий облик.
Глаша взяла его под руку, и они вместе пошли через двор, обходя различные уже
знакомые Дунаеву препятствия - поленницу, телегу, которую собирались чинить, бочку с
дождевой водой и прочее.
В предбаннике Дунаев сел на лавку, стал стягивать сапоги. Глаша помогала ему. Затем
помогла снять всю одежду. Дунаев не стыдился перед ней своей наготы, ведь он не видел
Глашу, и ему казалось, что и она его тоже не видит.
Но она все-таки видела его. Во всяком случае, вздохнула и тихо произнесла:
- Худой какой. Отошшали..
Дунаев только хмыкнул и прошелся пальцами по своим ребрам, как бы играя на баяне.
- Отошшали - не оплошали, - подмигнул он во тьму.
По шороху и звукам он понял, что Глаша тоже снимает с себя одежду. Ей-то уж совсем
нечего было стесняться - Дунаева она считала слепым. Тем не менее мысль о том, что он
стоит голый перед молодой и тоже голой женщиной, возбудила Дунаева. Он прикрыл
приподнявшийся член рукой, делая вид, что почесывает колено. Но Глаша взяла его за руку и
ввела в горячую, дышащую жаром баню. Жар обжег лицо и тело, и немного закружилась
голова.
Послышался звук воды, выплескиваемой на раскаленные угли. Невидимый пар объял
Дунаева - пар этот пахнул березовыми листьями, и далекой летней рекой, и болотной ряской,
и распухшими от зноя деревьями, и песком, и кострами, и красными муравьями, струящимися
по извилистым дорожкам в коре, и орущим кочегаром, и свежим как молоко телом Глаши,
которое было совсем рядом - ближе, чем что-либо другое. Глаша обдала Дунаева с ног до
головы водой и стала намыливать его, ловко орудуя мочалкой, смывая многодневную корку
лесной и военной грязи. Вместе с грязью уходили следы ужаса и усталость, которая только что
казалась неизлечимой. Дунаеву опять стало так хорошо, что он заплакал бы или рассмеялся,
если бы не боялся вспугнуть свое блаженство. Блаженство излучалось на него невидимым
телом Глаши, нежными прикосновениями ее скользких от мыла рук. Парторг больше не
пытался скрыть возбуждение - скрыть было невозможно, да и не хотелось ничего скрывать,
ведь нет же стыда в раю. Член откровенно стоял, и банный жар обжигал его обнажившуюся
головку.
Невидимка, невидимка здесь со мною -
Я так чувствую ее!
Ты не бойся, твою тайну не открою,
И сомкнётся вещество.
Даже здесь, в мире вещества,
Тонкий аромат
Поступи твоей.
Для меня
Не важны слова -
Только этот сад
В памяти моей.
Глаша, конечно, заметила, что творилось с Дунаевым, но ничего не сказала, только легкий
смешок донесся до парторга из тьмы. Этот смешок, смущенный, но невольно одобряющий, и ее
молчание - все это еще больше возбудило Дунаева. Он почувствовал, что перестал быть для
нее чем-то вроде инвалида или блаженного. Если бы он оставался в ее глазах таким, она бы не
молчала, а приговаривала бы что-то народно-утешительное, как приговаривают все добрые
сестры милосердия и санитарки, обмывающие больных.
Дунаев сидел на скамье, а Глаша стояла над ним и мыла его голову. Невидимая мыльная
пена легкими сгустками падала ему на лицо, и едкие пузырьки с бесплотным хрустом лопались
в мокрых ресницах, и мыльная вода стекала на губы, оседая на них давно знакомым дегтярным
привкусом. Все было как в детстве, как в младенчестве, когда его мыла мама в большом
железном корыте, и точно так же женские руки, блуждая в его намыленных волосах, руки,
погруженные в голову, как в облако, уносили мысли в расплывчатое родное небо, высокое и
бесконечное, где плыли такие же облака, и его сознание сливалось с ними и летело туда, где нет
бед и напастей. Дунаев разомлел, но сексуальное возбуждение не исчезало - напротив, оно
росло, и то он казался себе младенцем с огромным стоячим хуем, то вообще чудилось, что сам
он исчез, стал облаком, и только член его самостоятельно возвышается среди пара,
загипнотизированный близостью невидимого женского тела. Банный жар, ему казалось,
исходит от Глаши. Она сама и была баней. Он чувствовал перед своим лицом ее беременный
живот, он как бы смотрел в него, не видя, И этот мрак вокруг заставлял его думать иногда, что
сам он - еще нерожденный ребенок, сидящий в утробе, как в распаренном коконе.
Он подался вперед, прижался лицом к ее животу и ощутил губами пупок, где нашел
маленькое озерцо горячей влаги, которую с жадностью выпил.
Движения ее рук в его волосах замедлились, но она не отстранилась, а только тихо
произнесла:
- Ой, что вы? Что вы это?
Он приподнял голову и обхватил губами ее влажный твердый сосок. Младенческие
ощущения опьянили его с новой силой. В какой-то момент показалось, что он действительно
пьет молоко - сладкий и отчего-то холодный ручеек медленно струился в гортань.
"Это смысл, - подумалось ему. - Молоко - это смысл".
Глаша глубоко вздохнула. Ее пальцы нежно сжали его голову внутри пенного облака,
которое было бы белоснежным, если бы не принадлежало Черным деревням.
Он запрокинул лицо, и его губы встретились с ее губами. Поцелуй оказался долгим, как
гуляние на реку, и, целуя ее губы, Дунаев обнял ее ноги, одновременно слегка раздвигая их.
- Что вы... мне же нельзя это... - очень тихо произнесла Глаша. - Нельзя сейчас. Вы
же знаете.
- Не бойся, - опьяненно пробормотал Дунаев, - Мы бережно. С самого краешку
только. Я умею.
Он осторожно ввел член в тело Глаши, но не целиком, а чуть-чуть, так что член стал как
гость, который не вошел в комнату, а лишь заглянул в нее. Это положение, требующее
самообуздания, доставляло Дунаеву особенно острое наслаждение. Не продвигаясь ни на йоту
дальше в глубину горячей влажной темноты (которая была уже второй темнотой - темнотой в
темноте), он стал производить осторожные движения туда и обратно: индийские авторы
трактатов о любви, наверное, назвали бы это "топтанием в дверях", а китайские писатели
упомянули бы о "робком просителе, обивающем пороги министерства со своим ходатайством".
Но Дунаев был русский и не нуждался в эвфемизмах. Ему и так было хорошо. И женщине, с
которой он осторожно соединялся, тоже было хорошо, судя по ее вздохам и сбивчивым
горячим нашептываниям на ухо. Она невнятно шептала что-то нежное, что-то народное, а
Дунаев думал, что никогда ее не увидит, хотя и не слепой.
Он совсем забыл о съеденных грибах, но тут, в разгаре неожиданного соития, они вдруг
напомнили о себе. По телу изнутри начали пробегать сильные волны жара, как будто где-то по
большому плато катались раскаленные диванные валики. Эти "силовые колбасы" оказались, ко
всему прочему, еще и разноцветными. За изумрудно-зеленой покатила лиловая, затем
пепельная, затем рубиново-красная. Затем прошлась "колбаса" такого цвета, какого парторгу
раньше видеть не Приходилось, но парторг отчего-то знал, что этот цвет называется
"берлеевым".
"Берлеевый цвет" так поразил Дунаева своей новизной, непомерной глубиной и
сочностью, что парторг охнул и тихо крикнул в густые мокрые волосы Глаши:
- Эх, вот как здесь за темноту расплачиваются!
Глаша ответила вдруг совершенно непонятными словами. Точнее, парторг знал, что
говорила она по-русски, просто он на какой-то момент перестал понимать русскую речь.
Видимо, это было условием восприятия "берлеевого цвета".
За берлеевой волной прошли три жемчужных, разных оттенков, и затем покатила
обжигающая розовая, муаровая.
"Орденская лента, - подумал Дунаев. - Заслужил, видно".
Его охватила радость: ее вложили в душу, как вкладывают в руку нищего попрошайки
глянцевый билет на костюмированный бал, Он не сомневался, что темнота Черных деревень
вот-вот рассеется, сейчас ему станет все здесь видно: и пар, и запрокинутое личико Глаши, и
кадушки. Но тьма не рассеивалась. Только где-то в нижней части этой темноты стало вдруг
брезжить что-то. Как будто сквозь тьму проступало осторожно и медленно нечто белое, тускло
светящееся. Вроде бы пятно. Это пятно висело, как смутный ореол, на расстоянии нескольких
сантиметров от кончика Дунаевского члена, погруженного в Глашину вагину.
Дунаев вдруг понял, что это сквозь Глашино чернодеревенское тело светится младенец в
ее животе.
Неожиданно Дунаев кончил. Его оргазм в нарастающем галлюцинозе напомнил
маленький салют: сноп разноцветных искр окутал белое пятно. Словно все цвета, вплоть до
берлеевого, бросили свои отблески на мордочку эмбриона.
Эмбрион на вид напоминал спящего белого бегемотика, только ручки и ножки у него
были не тумбообразные, а человеческие, с нежными пальчиками. От Дунаевского оргазма он
забавно поморщился. Дунаев ощутил умиление. Он как-то забыл, что это не его ребенок, а
Коконова, он вообще забыл, что между зачатием и созреванием плода во чреве проходит
несколько месяцев. Ему показалось, что так вот и делают детей - кончают в темноту и тут же
появляется висящий во тьме белый бегемотик с зажмуренными глазками, недовольно
хмурящий свои трогательные надбровия.
Вдруг эмбрион открыл один глаз и посмотрел на Дунаева. Зрачок у него оказался темный,
крупный, внимательно-блестящий. Он явно Дунаева видел. И не просто видел, а спокойно и
пристально рассматривал. Затем он о чем-то спросил парторга.
Вопрос был задан на языке, которого Дунаев не знал. Тем не менее парторг все же понял Господь идет российскими снегами,
Идет полями, русской мглой и тьмой,
Выходит на обрыв. Внизу деревня.
Собаки лают. Восемь черных сосен
Почти что окружают старый дом
С внутрь провалившейся местами ржавой крышей.
Видны две комнаты. Там снег лежит на стульях
И на резьбе огромного буфета...
Здесь делает река большой изгиб.
Под белым снегом даже льда не видно,
Но где-то там внизу спит рыба
И вяло водит серым плавником
Сквозь муть и полусмерть февральской спячки.
У берега купальня вмерзла в реку,
И крепко схвачено коростой ледяной
Забытое на лавке полотенце...
Бог смотрит вниз с обрыва. Поднял руку
И, кажется, благословил снега,
Деревню, дом, изгиб реки и сосны.
Но, впрочем, видно плохо. Ночь и ветер,
И все плотнее валит мелкий снег.
Стихотворение, произнесенное Советочкой в голове парторга, показалось неуместным. Ни
ночи, ни снега вокруг не наблюдалось. Разве что "вид сверху" да мысль о "благословенных
местах" - только это совпадало. Впрочем, Дунаев не мог об этом думать - он шел на посадку,
стремительно догоняя несущуюся лодку.
Уже отчетливо стали видны люди в лодке - четверо парней и две девушки. Один из
парней правил лодкой, сидя за рулем, остальные смотрели на летящего Дунаева, смеясь и
заслонив глаза от яркого солнца. Острые соленые брызги коснулись лица Дунаева... Он увидел
свое раздробленное отражение в извивающейся волне и понял, что летит с помощью какого-то
приспособления, которое укреплено у него на спине. Многочисленные узкие ремешки
опутывали его плечи, грудь и живот. В поясе его схватывал широкий ремень с кольцом в
области пупка, от которого тянулся к лодке трос. Высокий длинноволосый парень в лодке
подтягивал парторга, плавно наматывая Трос на большую катушку. Лицо парня казалось
знакомым.
Дунаев повис над кормой, несколько сильных молодых рук подхватили его, стали
освобождать от "сбруи". Он обнаружил на себе странный оранжевый костюм, обтягивающий и,
кажется, резиновый. Подобная шапочка плотно стягивала голову. Со спины у него сняли некие
крылья - стрельчатые и в то же время надувные, как два матраса. Они имели ребристую
структуру, и по граням их усеивали небольшие шарики, что придавало им сходство с
кактусами.
- Ну что, понравилось тебе, старина, порхать в небе? - спросил его парень, который до
этого наматывал трос. Парень был узкий, извилистый, с упавшими на лицо мокрыми длинными
волосами. Дунаев всмотрелся в него и сразу узнал эмбриончика из Глашиного живота. Это
существо казалось теперь взрослым и пританцовывающим, но ошибиться Дунаев не мог - то
самое белое личико с чертами бегемотика, личико нежное и смазанное, с маленькими глазками.
Да и вопрос был задан на том же языке, который парторг уже обозначил про себя как
"зародышевый". Слова в языке звучали коротко и просто, и произносились они не наружу, а
внутрь, словно бы сглатываясь вместе с кусочками воздуха. Общение по-прежнему
происходило через Машеньку, которая была не только поэтессочкой, но и переводчицей.
Дунаев обнял парня, которого продолжал почему-то считать своим сыном.
- Ишь как отмахал! - сказал парторг, одобрительно хлопая парня по плечу, обтянутому
черной шелковой рубашкой, - Ну, молодец, молодец! Не все же за мамкину матку держаться!
Надо жить ярко, как на картине. Вижу, все у тебя тут обустроено: и крылья, и катер. Хозяином
держишься.
Парень хихикнул, изогнулся и ловко вспрыгнул на белую лавку. Несмотря на внешнюю
субтильность и худобу, чувствовалось, что он довольно мускулист и крепок. В теле ничего не
осталось от зародышевой пухловатости. Только в лице.
- Разреши, отец, представить тебя моим друзьям. Я их очень люблю, и мы вместе
составляем неразлучную компанию. Вначале девушки. - Парень сделал жест в сторону двух
девушек. Дунаев повернулся к ним и увидел, что они близнецы. Стоя рядом, плечо к плечу, они
смотрели на него, улыбаясь и щуря светлые ресницы. Длинные, очень светлые волосы
развевались на ветру и почти заслоняли своими струящимися прядями два одинаковых
смеющихся личика. Лица почти еще детские, покрытые загаром и веснушками. Им было лет
пятнадцать на вид.
- Элен и Эвелин Снорре, - представил парень.
- Очень приятно, - промолвил Дунаев, галантно целуя детские руки девушек. - Уж не
старого ли Снорре Сигурдссона дочки?
В ответ раздался хохот. Вся компания, собравшаяся в лодке, хохотала до слез, сгибаясь
пополам от невыносимого смеха. Девушек настолько проняло, что они упали на дно катера и
там извивались, держась за животы.
Дунаев смущенно перетаптывался - ему никак не удавалось взять в толк, в чем дело: что
он такого сказал? Конечно, он понятия не имел, кто такой Снорре Сигурдссон, но ведь это он
сделал так называемый "пробный выстрел вслепую", прием вполне дипломатический. Такого
рода нелепые "светские" вопросы обычно провоцируют возражения, с помощью которых
можно разведать об окружающей реальности. Но тут "выстрел вслепую" угодил в какую-то
смеховую точку, значения которой парторг не понимал.
- За рулем Снорре, старший брат девушек, - продолжал представлять "сын Дунаева",
после того как все отсмеялись. - А это Доттбурд по прозвищу Юбка, и Снифф, прозванный так
потому, что он обожает кокаин как сумасшедший.
- Друзья моего сына - мои друзья, - расплылся в улыбке Дунаев, пожимая руки
парней. Загорелый Снорре напоминал сестер, но менее запоминался. Доттбурд был крупный,
очень молодой и довольно жопастый парень, одетый действительно в пеструю юбку, с большим
задумчивым лицом. Снифф, как положено наркоману, отличался худобой и любознательными
крошечными глазками, лет ему можно было дать от силы шестнадцать. Он был гол по пояс,
белобрыс, с белым носиком, в серебряных матросских расширяющихся книзу штанах. На его
шее висело круглое черное зеркальце на шнурке. В общем, все были очень молоды.
"Вот попал в компанию каких-то подростков, - подумал Дунаев (скорее, впрочем, с
удовольствием, чем с раздражением). - Ну, а что? Все лучше, чем во тьме. Возвращение к
жизни происходит через молодость. Да я и сам-то молод душой, как утенок".
Он радостно почесал голову под оранжевой шапочкой. Казалось, он воскресает к веселой
жизни после какой-то смерти, но что это за смерть и к какой жизни он воскресает - всего этого
он не знал, да и не считал нужным думать об этой ерунде. Беспечность молодежи легко
передавалась ему.
Меня утенком приглашали
Играть в оркестре на трубе.
Но я не мог играть - я крякал.
Ходил с цигаркой на губе
"Раз у меня есть сын, надо дружить с его ровесниками. Жить жизнью молодых", -
подумал парторг.
- Как называется твой остров, сынок? - ласково спросил Дунаев "сынка", глядя на
остров, который стремительно вырастал на фоне синего неба, видимый сквозь пелену морских
брызг.
- Его называют островом Пасхи, - ответил "Сынок", сощурившись. - Видишь, он
имеет форму пасхального кулича. А еще его называют Островом Приключения. В общем,
между двумя названиями нет разницы. Ведь воскресение из мертвых и есть самое Главное
Приключение, которое только может приключиться. - Сынок подмигнул Дунаеву, как бы
намекая, что ему известны переживания "отца".
- Эх, молодежь нынче проницательная пошла, - улыбнулся Дунаев. - А что, ты,
сыночек, тоже воскрес? И все твои друзья воскресли?
- А как же! Каждый раз, когда едешь на Остров, да еще в компании любимых друзей, это
как будто тебя зачинают заново! - Сынок снова подмигнул, а затем, схватившись за
поручень, - ловко подпрыгнул: Сделал он это просто так, ради удовольствия. Легко он
перемахнул поручень, описал в воздухе полукруг над самой водой и вернулся на борт. Это
простое гимнастическое достижение, как видно, доставило ему немалое удовольствие.
А остров приближался. И он действительно был великолепен. Дунаев засмотрелся на его
крутые склоны, отвесно ниспадающие в море, на его мшистые скалы, на коричневые глянцевые
камни, облизываемые прибоем, на таинственные узкие расщелины, где плескалась холодная
синяя тьма, украшенная редкими зигзагообразными бликами солнца.
Как всякая подлинная реальность, остров обладал корнями сосен, повисшими над
бездной, и застывшими в камнях синими отпечатками молний, и свистом ветра в кронах
деревьев. Стены "Кулича" поднимались отвесно и упрямо.
Парень Снорре (как видно, мастер вести лодку) легко, не снижая скорости, вошел в бухту
и остановил мотор в тот момент, когда лодка уткнулась в песок пляжа.
Компания посыпалась из лодки. Сынок галантно подхватил на руки одну из
девушек-близнецов и понес ее на берег. Она хохотала. Вторую несли Снифф и Доттбурд,
сплетя из рук подобие кресла.
Затем шел Снорре, нес какие-то большие белые сумки. Позади шлепал Дунаев, весело
поглядывая на солнце. В момент, когда нога его ступала в нежный песок острова, он услышал
(или ему показалось) церковный хор, радостно поющий где-то далеко:
Христос воскресе
Из мертвых,
Смертию смерть поправ
И сущим во гробах
Живот даровав...
Столько ликования было в этом отдаленном, словно ветром принесенном пении, что
Дунаев не выдержал и перекрестился. И поймал на себе удивленный взгляд одной из девушек,
которая как раз в этот момент оглянулась и посмотрела на него сквозь свои струящиеся по
ветру волосы. Эвелин. Хотя они были похожи как две капли воды, Дунаев понял, что это
Эвелин.
Парторг распластался на горячем песке и уже не слышал больше церковного пения -
только шелест кроткого моря, и крики чаек, и переговаривание ребят на их "зародышевом"
языке, который он время от времени переставал понимать. Они, кажется, готовили пикничок.
Вскоре разожгли маленький костер, почти невидимый в ярком сиянии солнечного света, и вот
уже все сидели вокруг, передавая по кругу бутылку теплого красного вина и самокрутку.
Затянувшись, Дунаев ощутил непривычный вкус.
- Что курим? - спросил он.
- Марихуана, отец, - подмигнул ему Снифф.
Дунаев кивнул, затянулся поглубже, лег на песок, удерживая во рту клочок тяжелого
пряного дыма. Долго он смотрел в синее небо, прежде чем выпустить этот дым - тот повис в
воздухе над раскрытым ртом, как светлый плюмаж, которому пристало бы увенчивать голову
королевского пони. Потом ветер растащил его на волокна. Взгляд Дунаева упал на ласты,
которые валялись недалеко от него, на песке. Кто-то из ребят только что шлепал этими ластами
по прибрежной воде. Теперь ласты стали свободны от ног, и вид этих ласт заворожил Дунаева.
Они выглядели хорошо. Твердая резина, идеальная форма, идеальный материал. Крупные
прозрачные капли морской воды на поверхности ласт. Только вот парторг не мог до конца
понять, красные эти ласты или синие. Словно после созерцания "берлеевого цвета" у Дунаева
развился дальтонизм. Но все это было не важно. Значение имела сама реальность ласт:
реальность хотелось назвать "зубодробительной". Дунаев не мог оторвать от них глаз, он
просто прилип к ним взглядом. "Ведь не может быть, не должно существовать таких ласт на
свете!" - застывшим криком кричало все его внутреннее существо. От созерцания ласт его
отвлек (и весьма вовремя) расторопный Сынок, который заявил, что все отправляются на
поиски сокровищ. Всем предлагалось рассыпаться, покинуть друг друга и искать, после чего
вернуться на пляж, чтобы показать друг другу найденное.
- Каждый Остров является Островом Сокровищ, - произнес Сынок, щуря крошечные
глазки.
- Да мы знаем, сына, не пизди, - лениво сказал Дунаев, вставая и отрясая песок с
одежды. - Ишь ты, массовик-затейник у меня растет. В кого только?.. Ну, прям как в
поговорке: яйца куру учат.
- Как ты сказал? Яйца куру учат? - заинтересованно переспросил Сынок и
переглянулся со своими друзьями.
- Ну да. А впрочем, пошли за сокровищами. Я готов. - И парторг, словно подавая
пример остальным, стал решительно взбираться вверх по крутому склону.
"Ох-хо-хо, - расхохотался банщик
(Гром и мысль в сияющих глазах), -
Был один такой веселый мальчик,
И он назывался Божий Страх.
И от Бога, братцы, нет спасенья
Он идет серебряным путем -
Стариком в зеленом оперенье,
Девочкой с задумчивым лицом.
Толстым зайцем средь ботвы весенней,
Молнией в лиловых небесах,
Капелькой, упавшей на колени,
Лепестком в девичьих волосах.
Среди локонов, каскадами летящих,
Среди прядей, ниспадающих со лба,
Затерялись отражения парящих
Ангелов небесного столба".
Мелкие камешки сыпались из-под ног Дунаева, он цеплялся за пучки нагретой солнцем
травы, за ветки корявых пихт, угнездившихся на склоне. Подъем был крут, но парторг
чувствовал себя полным сил, и уверенно карабкался вверх, не оглядываясь. Когда он наконец
оглянулся, то голова закружилась от неожиданной высоты. Далеко внизу лежало сверкающее
море с маленькой белой моторной лодкой у берега. На пляже догорал невидимый костер -
видна была только тень от дыма, бегущая по светлому скальному срезу. Дунаев пошел краем
обрыва, подобрал ветку и веткой тихонько постукивал по красноватым стволам сосен. Затем он
увидал поросль густой яркой травы, словно бы пьяной от собственной свежести. Ему страстно
захотелось поваляться в этой траве, но там уже кто-то лежал. Некто белый. Приблизившись,
парторг разглядел человеческий скелет - совершенно чистые, выбеленные ветром и солнцем
кости. Меж ребер буйно зеленела трава. Череп повернут вбок, как будто скелет смотрел на
море. Проследив за направлением пустого "взгляда", парторг увидел барометр, валявшийся в
траве. Дунаев поднял его, стал рассматривать. Красивая вещь, старинная. Барометр действовал,
стрелки указывали на "ясно". На медной пластинке, украшающей верхнюю часть барометра,
виднелся черненый рисунок, изображающий кита среди волн, а под ним надпись крупными
латинскими буквами OCEAN. "Тяжелая штука. Настоящее сокровище". Парторг взвесил
барометр в руке, рассеянно глядя на бронзовое кольцо, на котором барометр был некогда,
видимо, подвешен. Это кольцо несколько раз ударили каким-то тяжелым предметом, пытаясь
сплющить - наверное, чтобы барометр не так раскачивался во время штормов. Держа трофей
за это наполовину сплющенное кольцо, парторг быстро пошел в глубь острова. Лес расступился
перед ним, накрыв своей сыростью. Здесь уже не росли приморские сосны, здесь тесно стояли,
сплетясь, неразличимые в полутьме экзотические деревья, с корявых ветвей свисали лианы и
зеленые бороды мха, перелетали между стволов пестрые узкие птицы. Лес кричал и щебетал и в
то же время оставался тихим, влажным и угрюмым, точнее угрюмо-радостным, как колдун
Акимыч, который сидит, надувшись, в углу своей избы, довольный тем, что удачно скрыл свою
тайну.
Спросили колдуна: "Во тьме ночной
Есть тайная река, она течет сокрыто.
Она струится летом и зимой. Как реку отыскать?"
Колдун взглянул в корыто
И промолчал. Ему опять: "Река!
Как реку отыскать?" Он поднял крынку,
Отпил, кряхтя, немного молока
И съел краюхи половинку.
Ему опять: "Доколе злу во тьме
Все тешиться над неповинным миром?
Открой, колдун, нам путь к реке
И маслом станет зло. И ужас станет сыром".
Колдун молчал. И молоко текло
По задубевшей, спутанной бородке.
И солнце что-то землю припекло.
И на земле обугленные лодки.
На дне одной из них лежал старик-колдун,
И в небо светлое смотрел он, не мигая.
Торчал со дна волос седой колтун,
В груди блестела буква золотая
На рукояти острого ножа,
Что крепко был в сухую грудь посажен.
А рядом догорал большой пожар,
И на лице седом лежали хлопья сажи.
Дунаев подумал о колдуне
...Закладка в соц.сетях
