Жанр: Драма
Голубой ангел
...Зайцева. - Нас не зря отучают от
болтливости. Мерзавцев
на свете, конечно, не так уж много, но сталкиваться с ними не особенно приятно.
Вот мы и стараемся, чтобы
инженер сидел и работал и никто ему не мешал.
Пронин поежился.
- Холодно, - сказал он. - Опять знобит. Может, пойдем согреемся? Агаша,
небось, заснула, дожидаючись...
Он пошел из комнаты.
- Только еще один вопрос, - остановил его Виктор. - Куда вы сегодня ходили
днем, что вы еще хотели
выяснить?
Пронин остановился в дверях и через плечо посмотрел на Виктора.
- Как раз то, чем ты не любишь заниматься, - сердито ответил он. - По
всему получалось, что Захарова
не причастна к преступлениям мужа. Так вот, мне хотелось в этом убедиться.
- И что же? - спросил Виктор.
- Ну и убедился, - сказал Пронин. - И на сегодня хватит, пора ужинать.
Он взял Зайцева за руку и потянул его за собой в столовую.
- Пойдемте, Константин Федорович, выпьем за честных людей, а потом вы
поедете и лично передадите
свои чертежи товарищу Евлахову.
18. Несколько слов о пользе изучения иностранных языков
Виктор окончил рассказ.
Пронин поглядел на меня, интересуясь впечатлением.
- Как, Иван Николаевич? - спросил Виктор. - Не напутал я?
- Да нет, - задумчиво отозвался Пронин. - Упустил некоторые детали.
Впрочем, оно даже лучше...
Он откинулся на подушку, и на фоне полотняной наволочки стало заметно, как
порозовело его лицо.
- И чем же все это кончилось? - спросил я.
- Воспалением легких, вот чем это кончилось! - воскликнул Виктор не без
иронии. - Утром я вызывал
врачей. Поднялась температура, началось колотье в боку, ставили банки...
Пронин повернулся к Виктору.
- Вот этого я уже не люблю...
- Выяснилось, что с болезнью надо бороться иначе, - безжалостно продолжал
Виктор. - Вечерние
прогулки дали себя знать...
- Да я о другом спрашиваю, - сказал я. - Что Зайцев, что другие?
- Э, братец, какой ты дотошный, - отозвался Пронин. - Ну что Зайцев?
Работает. А другие... О других,
впрочем, хватит.
Разумеется, я забыл о зароке не писать больше о Пронине. Грешно было не
воспользоваться таким сюжетом.
Я год мог думать и никогда не придумал бы ничего похожего.
- А писать об этом можно? - неуверенно спросил я.
- А кто тебе может запретить? - засмеялся Пронин. - Пойди разберись -
правда это или вымысел.
Разумеется, имена и названия убери. Да ты и сам это знаешь, литераторов учить
нечего...
Хотя Пронин оборвал мои расспросы, но я, даже рискуя показаться
навязчивым, не мог не задать еще
один вопрос, впрочем, Пронин не постеснялся бы выразить свое неудовольствие в
случае излишнего любопытства.
- Все-таки мне непонятно, - сказал я, - какое значение имел патефон, и
почему безобидная песенка
сделала господина Денна таким послушным, и откуда вы узнали его имя?
Но Пронин не рассердился. Он только поглядел на Виктора и насмешливо
хмыкнул.
- Тьфу ты, черт! - воскликнул он. - Самого главного, оказывается, мы тебе
так и не сказали. - Он
указал Виктору на меня. - Помнишь, я заставлял тебя изучать языки? Ты видишь
перед собой воплощенную
беспомощность. Мы в самом начале раскрыли секрет, а он спрашивает, в чем дело! -
Пронин ласково потрепал
меня по руке. - Прости, пожалуйста, я совсем упустил из виду, что ты не
знаешь английского языка. Я
даже не представляю, как ты следил за рассказом Виктора, не зная самой
существенной детали... - Он повел
рукой, прося Виктора еще раз подойти к патефону. - Будь другом, заведи эту
пластинку еще, хотя бы с середины...
- Э-эх! - только вздохнул Виктор.
Он завел патефон, и оркестр вновь заиграл уже знакомый мне блюз, и
вкрадчивый баритон запел свою
песенку, и я по-прежнему с недоумением поглядывал на своих друзей.
- Вот-вот! - воскликнул Пронин. - Слушай!
Саксофон жалобно всхлипнул, и слегка шепелявый и совсем не актерский голос
произнес в заключение
несколько слов, - как я думал раньше, пожелал слушателям легкой ночи или веселой
жизни.
- Do you hear me, mister Denn? That's me. I am glad to greet you. All the
orders of the possessor of this record
must be fulfilled, - повторил Пронин только что услышанные слова и тут же их
перевел: - "Вы слышите меня,
господин Денн? Это говорю я. Рад вас приветствовать. Все приказания владельца
этой пластинки должны быть
исполнены".
Я по-прежнему с любопытством смотрел на Пронина.
- Понятно? - спросил он меня. - Или нужны комментарии? Леви был обычным
резидентом, собирающим
шпионские сведения и устанавливающим связи. Но у разведок бывают особо
секретные сотрудники,
предназначенные для выполнения заданий исключительной важности. Они
ассимилируются среди местного
населения, так что их нельзя отличить от обычных граждан. Леви знал, что в
случае крайней необходимости он
может вызвать некоего господина Денна. Оба они знали условный пароль - патефон,
пластинки, может быть,
даже знали название "The Blue Angel". Но это - для первого знакомства. Для
господина Денна требовались
более существенные доказательства, чтобы выполнить приказания неизвестного ему
господина Леви. И вот
общий их начальник не мог отказать себе в удовольствии лично дать распоряжение
своему сотруднику. Конечно,
господин Денн отлично знал этот голос...
- Но ведь пластинку можно разбить? - возразил я. - Ее могли услышать
другие?
- Записку тоже можно потерять или сжечь, а словам какого-то Леви просто не
поверить, - сказал Пронин.
- В мире нет ничего вечного. Посторонние тысячу раз могли слышать эти слова
и посчитать их причудой
актера или обрывком другой записи. А разбить? Это было даже предусмотрено. Леви
обязан был разбить пластинку
в случае провала. Он не рискнул прямо написать об этом в записке, но,
будучи проданной, пластинка
завертелась бы в чужих руках, и неосведомленные люди так никогда бы ни в чем и
не разобрались...
Пронин помолчал.
- Нет, это было очень изящно придумано, - сказал он. - Даже чересчур
изящно. У начальника этих
господ неплохой вкус и тонкая выдумка. Но - где тонко, там и рвется. Это самый
страшный порок: быть
слишком уверенным в своем превосходстве над другими.
Солнце лилось в окно. Пестрели корешки книг на полках, ослепительно белело
постельное белье, на
желтом навощенном паркете играли солнечные зайчики.
Виктор перегнулся через подоконник и заглянул вниз.
- Вставайте скорей, Иван Николаевич, - сказал он, лениво потягиваясь. -
Поедем в Нескучный сад,
возьмем байдарку...
- А если обо всем этом написать, - спросил я, - не скажут, что это не
нужно?
- Почему? - удивился Пронин.
- Ну, скажут, что я раскрываю методы расследования, - придумал я
возражение. - Привлекаю, так
сказать, внимание...
- Ну и нерешительны же вы, братья-писатели... - Пронин поднял меня на
смех. - Кто это может сказать?
Во всех государствах существуют разведывательные учреждения, и наше
правительство не раз предупреждало
о том, что разведки засылают и будут засылать к нам своих агентов. Так
почему же вредно об этом напомнить?
А методы? Как нет ни одного преступления, абсолютно похожего на другое,
так нет и одинаковых
методов для раскрытия этих преступлений.
Он переглянулся с Виктором, и оба они снисходительно друг другу
улыбнулись.
Солнечный зайчик метнулся с пола на потолок, перескочил на стену и
задрожал на пунцовом ковре.
- А вы расскажете мне историю этого ковра? - спросил я, припоминая какието
давние и смутные намеки
Пронина.
- Ну, брат, это уже называется жадностью, - сказал он, потягиваясь, и
снова пригубил рюмку с коньяком.
- Когда-нибудь в другой раз, зимним вечером, когда опять придется вот так
лежать...
Рюмка слегка дрожала в его руке.
Коньяк светился на солнце, золотистая тень падала на лицо Пронина.
Виктор сидел на подоконнике и напевал знакомую грустную песенку.
Мне не хотелось отсюда уходить.
Виктор лукаво посмотрел на меня, наклонился вперед и наставительно спел
мне такие простые и безобидные
слова:
Так не спите ночью и помните, что среди ночной тишины
Плавает в нашей комнате свет голубой луны.
ЗОЛОТЫЕ ДНИ МАЙОРА ПРОНИНА
1
Предвоенные годы - это, несомненно, лучшие времена майора Пронина. Вопервых,
он был майором. Во-вторых,
еще не был генералом. Великая война еще не разметала старых друзей и врагов, а
раздоры Гражданской уже сменились
прочным социалистическим строительством. Если бы не печальные обстоятельства,
"Голубой ангел" стал бы понастоящему
культовой книгой - не менее известной, чем ее герой.
Овалов работал над книгой в самое счастливое время его писательской
биографии. На волне успеха рассказов о майоре
Пронине он задумал повесть, которая бы вобрала оваловские представления о
приключенческом жанре. И сюжетные
параллели с рассказами Конан Дойла, и имя домработницы Пронина - Агаша - все
указывает на контекст испытанной
мировой приключенческой литературы. В начале повести автор дает свою оценку
детективному жанру: "Сыщик в гороховом
пальто стал анекдотической фигурой". И впрямь, они пришли на смену солдатам
и мушкетерам, сказочным царевичам
и богатырям; майор Пронин был не последним в их рядах.
В двадцатом веке роль национального героя в английской, французской,
американской культуре получили слуги
правосудия, те самые рыцари в гороховых пальто, предприимчивые защитники
обиженных, вооруженные достижениями
современной техники. Так, англичане относятся к Холмсу как к олицетворению
викторианской доблести, которая является
примером и для современной Британии. Да и для любого туриста, посещающего
Лондон, одним из главных "львов королевы"
является сыщик с Бейкер-стрит. Характерный американский герой,
основополагающий для всей массовой культуры, -
это тоже человек действия, супермен, как правило, являющийся шерифом,
следователем, агентом секретных служб и т.п.
Такова массовая культура с ее своеобразной и влиятельной мифологией.
Мы знаем Пронина по следующим произведениям Овалова: "Рассказы майора
Пронина" ("Синие мечи", "Зимние
каникулы", "Сказка о трусливом черте"), "Рассказы о майоре Пронине" ("Куры Дуси
Царевой", "Agave mexicana", "Стакан
воды"), повесть "Голубой ангел". Также Пронин действует в романах "Медная
пуговица" и "Секретное оружие" и подразумевается
в повести "Букет алых роз". "Что ж, немного. Но в умелых руках..." -
так говаривал Пронин, извлекая из карманов
матерого шпиона Роджерса всего лишь два пистолета. Конечно, оваловский канон
был дополнен народными анекдотами
и целым рядом литературных игр, но таким изобретательным, как в "Голубом
ангеле", Пронин уже никогда не будет. И
для Льва Овалова предвоенная повесть стала сияющей вершиной приключенческого
жанра. Как известно, писатель снисходительно
относился к своим детективам, не считал их "отчетными" в собственной
литературной биографии. Но к "Голубому
ангелу" писатель подошел с должным уважением, подарив повести не только
хитроумную интригу, но и лирическую
выразительность. Чего стоит оваловское стихотворение "Голубой ангел", которое
Виктор Железнов выдает за свой перевод
известной шансонетки. Мистика, печаль, блоковская символика:
Мы ничего не знаем, не видим божьих сетей,
Не знаем, что это ангел уносит лучших людей,
И вечером, одинокие, беспечно ложимся спать,
И в пропасти сна глубокие падаем опять..
Так не спите ночью и помните, что среди ночной тишины
Плавает в нашей комнате свет голубой луны.
Воистину, прав был майор Пронин - разведчик в этом мире обязан уметь
многое: "Разве ты не знаешь моей теории
о том, что чекист должен быть и жнец, и швец, и на дуде игрец?" Эту песенку
мы слышим в самом начале повествования
- она задает настроение, дает нам почувствовать атмосферу тайны, столь
важную для шпионской саги.
Когда в последние мирные месяцы 1941 года советские люди зачитывались
журналом "Огонек", упиваясь расследованием
"Голубого ангела", майор Пронин уже был знаковой фигурой. Проницательным
и въедливым людям уже бросали:
"Ну, ты - майор Пронин". На этом пьедестале майор ГПУ заменил старорежимного
"гения русского сыска". Знатным предшественником
майора Пронина был его превосходительство Иван Николаевич Путилин -
имперский тезка советского
героя. Персонаж рассказов Романа Доброго слыл апологетом позитивистской морали,
в то же время соблюдающим православную
традицию. Он обожал надевать на своих супостатов (среди них преобладали
злокозненные поляки) "железные
браслетки". Путилин был реальным начальником Санкт-Петербургской сыскной
полиции, оставившим свои сенсационные
записки. Но больший успех имели постлубочные рассказы о Путилине, написанные
М.В.Шевляковым, и в особенности -
Романом Добрым (Р.Л.Антроповым). Там было достаточно страстей и погонь,
разрушенных карьер и кровавых сцен. Путилин
всегда оказывался победителем, поражая изобретательным умом (вместо
"детективного метода" Холмса у него была
"кривая", которую гений русского сыска "выстраивал") и артистизмом маскарадного
умельца. Этот запомнившийся русскому
читателю герой предшествовал Пронину в качестве любимого народом сыщика.
Отметим и характерную разницу: Путилин
- настоящий сыскарь, оберегающий права собственности русских обывателей, а
Пронин - чекист, контрразведчик,
работающий на государство.
Начало повести "Голубой ангел" - классическая увертюра к холмсовской
истории: "Из поездки в Армению я привез,
помимо записей и документов для книги об этой древней и красочной стране,
несколько бутылок старого армянского коньяку.
Одна из них предназначалась в подарок Ивану Николаевичу Пронину, и на
другой же день по возвращении я позвонил к
нему на квартиру. На звонок никто не отозвался, и это было естественно: телефон
в квартире Пронина безмолвствовал
по целым неделям". В роли Ватсона - сам Лев Овалов, который и впрямь работал в
то время над книгой об Армении. Читатели
оценили этот незатейливый, поточный, идеально гармонирующий с сюжетом язык.
Явление автора, наверное, тоже
можно рассматривать каклирическую ноту, характерную для этой повести.
Образ Пронина героичен, автор не скрывает своего восторга: "... Так
ласково и умно смеялись эти глаза, что я еще
раз невольно подумал о том, как люблю и уважаю этого человека.
Я смотрел на его добродушное лицо и суховатые губы, на его седые виски и
неправильный русский нос, на его чистую
рубашку и похудевшую сильную руку и невольно задумался об этом простом и
очень талантливом человеке, прошедшем
трудный и сложный путь..."
Декорация шпионского детектива - дело прихотливое. В жилище героя все
должно быть на своих местах. Так и
есть: "Все находилось на своих местах: и недопитый стакан с чаем на обеденном
столе, и раскрытые окна в столовой, и
легкий сквознячок, столь любимый Прониным, и книги в кабинете, небрежно
втиснутые на полки, и знакомый ковер на
стене, и, наконец, сам Пронин в белой полотняной рубашке, полулежащий на тахте".
Лев Овалов сознавал, что в детективе необходимо создание особой,
современно-романтической атмосферы, чтобы у
читателя захватывало дух от опасной и шикарной работы контрразведчика. Шикарной
- потому что Пронину и его коллегам
приходилось иметь дело с "элементами сладкой жизни" - коварными
иностранцами, театральными администраторами,
гостиничными портье... Что это - уступка массовому вкусу, требующему зрелищ в
стиле "красивой жизни"? Думается,
писатель осознанно формировал каноны легкого жанра, в котором назидательность
ненавязчиво сочеталась с детективными
красивостями вроде отличного армянского коньяка, который пьется неторопливыми,
маленькими глотками. А еще в "Голубом
ангеле" пьют кахетинское (в те времена - почти монопольное винное название -
кахетинское и номер). Достойные
напитки, которыми гордится страна... Очень уютную, просто образцовую обстановку
мы, вместе с читателями 1941 года,
находим в квартире холостого майора Пронина. Редкие вещицы напоминают о прежних
делах, о подвигах, которые поразили
бы любого из нас, но скромный майор скуп на воспоминания... Зато авторрассказчик,
оказавшись в квартире майора,
жадно смотрит на эти вещицы, наматывая на ус и запоминая. Подобно Конан Дойлу,
Овалов щедро рассыпает по пронинским
страницам свидетельства о громких делах, которые, к сожалению, так и не
были описаны... Это интригует читателя,
заставляет фантазировать в ожидании новых рассказов и повестей о героическом
майоре.
Кстати - почему холостяк? Неужели майору Пронину просто не повезло с
женщинами или времени не было узаконить
свои отношения с мимолетными возлюбленными? В тридцатые годы в СССР
возрождался культ семьи - и вольные
стрелки не выглядели респектабельно. Неужели Пронин так и остался партизаном
революционной свободной любви? Это
не похоже на Ивана Николаевича - крестьянский сын, он был человеком прочных,
консервативных убеждений, опорой
империи, своего рода "орлом Британии" в советском варианте. Одиночество Пронина
никак не связано с этикой сексуальной
свободы. Здесь другая история - и аналогию нужно искать в судьбах знаменитых
литературных сыщиков. Первый из
них - герой Эдгара По, одинокий философ Дюпен, положивший начало традиции.
Лондонский детектив Шерлок Холмс, о
котором мы знаем куда больше, чем о Дюпене, вообще сторонится женщин, не
помышляя о браке. Холостяком остается и
кокетливый сибарит Эркюль Пуаро, хотя женского общества этот бельгиец не
сторонился. Исключением стал комиссар
Мегрэ (кстати, по социальному происхождению он ближе других к нашему Пронину) -
образцовый семьянин-однолюб.
Преданная мадам Мегрэ, окутавшая мужа гастрономической и вообще хозяйственной
заботой, становится значимой героиней
сименоновского цикла. Но, несмотря на атмосферу патриархальной семьи,
созданную Сименоном, в личной жизни комиссара
есть один важный пробел. У четы Мегрэ нет детей. Это мучает и комиссара,
и его супругу, но автору ясно, что великий
сыщик должен излучать светличной трагедии... Супермен, счастливый в браке
и отцовстве, - это уже перебор. Это
понимал Сименон, понимал и Овалов. Великий сыщик - человек незаурядный, чудак,
непохожий на других людей. Он
экстравагантен, даже если всем своим видом несет идею народного консерватизма,
как Пронин и Мегрэ, чуждые всякого
декадентства. Майор Пронин взял на себя миссию заступника простых людей, их
спокойствия. Он защищает мирный труд
соотечественников от шпионского посягательства. Роль благородная, но это роль
отверженного, одинокого человека. Пронин
пьет до дна свою чашу - и в его уютном гнезде нет места для любимой женщины.
Нет у майора и детей. Сына ему
заменил Виктор Железное - воспитанник и ученик. Еще одна причина пронинского
одиночества - это благородство майора.
Он осознавал всю опасность службы контрразведчика. В такой ситуации жена в
любой момент может оказаться вдовой,
а дети - сиротами. Скажем, в годы войны Пронин был заброшен на оккупированную
территорию - в Ригу, где ему пришлось
служить в гестапо, продолжая свою тайную войну. Миссия народного
заступника требует самоотречения. Вот Пронину
и пришлось довольствоваться редкими дружескими посиделками за рюмкой
коньяку - да и то в дни болезни, "на
бюллетене"... Все эти выводы следуют из атмосферы "Голубого ангела" - повесть
ведь не только про наших разведчиков и
вражеских шпионов, она - о судьбе майора Пронина.
Домработница не была редкостью в квартирах совслужащих - даже в
коммуналках. Наличие Агаши в судьбе одинокою
контрразведчика вряд ли удивляло читателя. В те времена даже у
руководителей среднего звена, у инженеров, был
ненормированный рабочий день, чреватый ночными вызовами к начальству. Трудились
с перенапряжением. Чтобы выжить
в таком режиме, необходим домашний помощник "без претензий". Выходцы из бедных
деревень, новички в большом городе,
соглашались на любую домашнюю работу за пустячное жалованье. Они становились
членами семей, спали в специальных
закутках, обедали вместе с хозяевами. Хозяева не должны были вести себя
чванливо с домашней обслугой. Нэпманские
замашки были не в чести: "У нас каждый труд почетен". У майора Пронина, конечно,
служила домоправительница, многократно
проверенная компетентными людьми. Хлопотунье Агаше можно было доверять.
Овалов удачно сервировал один из наиболее выигрышных сюжетов: маэстро
болен и потому не может принять участие
в расследовании, не поддаваясь ни на какие уговоры. Больным мы встречаем
Пронина уже в прологе и эпилоге - при
общении с Оваловым. Там Железнов начинает рассказывать Овалову о тайне патефона
"His Masters Voice" - и выясняется,
что болезнь не отпускала майора Пронина на протяжении всего расследования.
"Пневмония катархалис", как торжественно
выражаются врачи... Но для великих сыщиков пневмония, как и любое иное
недомогание - это только тренировка артистизма.
Таков был отшельник с Бейкер-стрит в рассказе "Шерлок Холмс при смерти",
таков и майор Пронин в своей московской
отдельной квартире на Кузнецком.
В рассказах, которые автор вел и от своего имени, и от имени самого майора
Пронина, характер героя раскрывался
беглыми мазками - в выверенных действиях и лаконичных репликах. Жанр повести
позволил Льву Овалову побольше
рассказать о своем любимом герое. И это несмотря на то, что, как и Холмс в
"Собаке Баскервилей", значительную часть
расследования Пронин перепоручает Виктору Железнову. Железное вырос в заметного
чекиста, но ему не хватает "холодной
головы". Вообще Железнов-офицер уступает себе-мальчишке из рассказов о
майоре Пронине. Он миновал период
"юношеской гениальности", когда - начиная со "Стакана воды" - Железное при
Пронине превращается в Гастингса при
Пуаро. Своей наивностью он оттеняет гений майора контрразведки. А ведь в первых
рассказах совсем еще отрок Железное
всякий раз выручал Пронина, был прозорлив и точен в прогнозах. И это несмотря на
то, что, как и положено чекисту, Железное
неустанно расширяет свой кругозор, изучает иностранные языки, пишет стихи
и, наверное, по совету Пронина, "решает
логарифмы". Добавим, что в "Медной пуговице", наконец, сполна проявляются
лучшие качества Виктора Железнова
- отважного разведчика в тылу врага.
Легкий жанр с трудом прививался на российской почве. Слово-то какое-то
нерусское - "детектив". Наши слова -
"сыщик", "разведчик", "следователь"... Уже после Победы было найдено
спасительное словосочетание - "военные приключения".
Такой жанр позволял сочетать документальность и вымысел, элементы
фантастики и классического детектива.
А главное - сочетать назидательность в патриотическом духе с острым,
занимательным сюжетом. Пожалуй, идеологизация
мирового детектива началась именно с советской приключенческой литературы. Это
сейчас трудно представить себе американский
боевик без идеи торжества гуманного, цивилизованного и
политкорректного общества. Шерлок Холмс, оставаясь
верным подданным ее величества королевы Виктории, все-таки был вне политики, вне
идеологических баталий. Этого уже
не скажешь о Джеймсе Бонде, о Рембо, и тем более об американских героях
девяностых и следующих годов. Кажется, над
советской Атлантидой сомкнулись воды холодной войны - но многие эстетические и
идейные начала, открытые Октябрем,
и поныне оказывают воздействие на мировую историю. Это и лозунги борьбы за мир,
и идеи интернационализма, и половое
равноправие, и даже антиклерикальные идеи. Пресловутая доктрина
политкорректности вообще, при полном освещении,
может показаться аппликацией из речей Михаила Андреевича Суслова.
Советский детектив, вплоть до шестидесятых годов - исключительно
шпионский. Вражеская рука стоит за каждым
преступлением - от неприятностей с колхозными курами до любого автомобильного
происшествия. Даже любимые советские
милицейские детективы хрущевских времен - "Дело № 306" и "Дело пестрых" -
через головы уголовников приводят
нас к самым опасным супостатам, шпионам. Характерный финал такой истории -
специалисты с Петровки выполняют
свою работу, и дело передается "для специального расследования" в КГБ СССР.
Майору Пронину вообще не доводилось
сталкиваться с уголовным миром. А ведь майор мог бы использовать сознательность
наших социально близких уголовников,
непримиримых к шпионажу: "Советская малина собралась на совет, советская
малина врагу сказала "нет"". В предвоенные
годы настоящие герои обязаны были ловить шпионов, на переднем краю
классовой борьбы, борьбы систем. И позже
национальными героями, породившими свою мифологию, станут разведчики Великой
Отечественной, представленные
писателями и кинематографистами. Место прозорливого майора Пронина займет
штандартенфюрер фон Штирлиц, чемпион
Берлина по теннису. В семидесятые годы, когда во всем мире массовая культура
перехватила командные высоты, в СССР
было немало претендентов на место майора Пронина. В те годы седовласые, да и
молодые, эстеты были недовольны победительным
маршем популярного, коммерческого искусства. Тогдашнее телевидение -
вполне монастырское по нынешним
временам - казалось рассадником низкого вкуса. В пестрой телевизионной элите
смешались новые любимцы публики -
академики, хоккеисты, актеры, передовики производств. В каждом из новых
национальных героев было что-то от майора
Пронина. Или Пронин - один из немногих в русской литературе литературных героев,
изначально задуманный в традициях
массовой культуры - был скроен по универсальной мерке?
Самыми известными следователями последних двух десятилетий Советского
Союза были, пожалуй, лавровские
ЗнаТоКи. Они ловили жуликов, бандитов и зарвавшихся начальников, а на уровень
большой политики вышли только один
раз - в деле, которое у Лавровых называется "Расскажи, расскажи, бродяга", а в
телесериале - "Ваше подлинное имя".
Несгибаемый майор Знаменский был по-пронински бдителен и въедлив, смотрел на мир
проницательными, немного усталыми
глазами - и шпион-белоэмигрант, притворявшийся русским бродягой, не ушел от
"дополнительного расследования",
которое за пределами повести вел уже офицер КГБ, ученик майора Пронина. Интерес
к шпионскому детективу возрождался
всякий раз, когда общество начинало интересоваться международным положением,
политической конкуренцией разных
стран и систем. На экраны и книжные прилавки возвращались резиденты, герои
Юлиана Семенова вели идеологические
споры в
...Закладка в соц.сетях
