Жанр: Драма
Нью-йоркская трилогия 1-3.
...стерпимыми, как это бывает
только в Нью-Йорке.
Начиная свой обход с утра пораньше, я тупо ходил из дома в дом, чувствуя себя
каким-то
инопланетянином. Наконец я решил посоветоваться с моим чернокожим начальником.
Этот трепач в
неизменном шелковом аскотском галстуке, с сапфировым перстнем на пальце и открыл
мне глаза. Он
получал свою долю от каждой сданной нами анкеты. От наших результатов зависел
объем его
карманов.
- Я тебе не советчик, - сказал он. - Если ты честно делал свое дело, твоя
совесть должна быть
чиста.
- Значит, махнуть на все рукой? - спросил я.
- А с другой стороны, - продолжил он философски, - правительственным
чиновникам нужны
заполненные анкеты. Чем больше анкет, тем лучше у них там настроение. А ты
парень неглупый,
складывать умеешь. Если тебе не открыли дверь, это еще не значит, что там никто
не живет, правильно?
Вот и соображай, дружище. Мы же не хотим огорчать наше правительство?
После того разговора моя работа стала гораздо проще, но это была уже другая
работа. Вместо
беготни - протирание штанов, вместо дурацких опросов - свободное творчество. Раз
в два дня, а то и
каждый день я заходил в офис сдать заполненные анкеты и взять пачку пустых
бланков; в остальное
время я мог не выходить из дому. Не знаю, скольких людей я выдумал - сотни,
тысячи? Сидя под
вентилятором, с холодным мокрым полотенцем вокруг шеи, я заполнял анкеты со
скоростью, на
которую только был способен. Меня интересовали исключительно большие семьи -
шесть, восемь,
десять детей; особенно же я гордился умением приготовить сложный родственный
коктейль из самых
разных ингредиентов: родители и дети, кузены и кузины, дядюшки и тетушки,
дедушки и бабушки,
мужья и жены, пасынки и падчерицы, единокровные и единоутробные братья и сестры,
друзья и
подруги. Самым большим удовольствием было придумывать имена. Порой приходилось
обуздывать
свою фантазию, так и норовившую подсунуть какой-нибудь анекдотический вариант
или каламбур или
нечто неприличное, но в основном я держался в границах правдоподобия. Когда мое
воображение
истощалось, я прибегал к механическим подсказкам: цвета (Велик, Черни, Зеленин,
Серов, Синькин), '
президенты (Вашингтон, Адаме, Джефферсон, Филмор, Пирс), литературные персонажи
(Финн, Старбак,
Димсдейл, Бадд). Мне нравились фамилии, ассоциирующиеся с небом (Орвилл
Райт, Амелия
Эрхарт), с комиками эпохи немого кино (Китон, Лэнгдон, Ллойд), с бейсболом
(Киллбрю, Мэнтл, Мейс)
и с музыкой (Шуберт, Айвз, Армстронг).
Случалось, я извлекал на свет имена дальних родственников или школьных
друзей, а однажды
даже сочинил анаграмму из собственной фамилии.
С моей стороны это было ребячеством, но сомнения меня не мучили. И с
оправданиями моих
действий проблем не возникало. Мой начальник не возражал, равно как и мои
респонденты
(единственное, чего они хотели, это чтобы к ним в душу не лезли с расспросами,
особенно белый
парнишка); правительственные чиновники тоже не возражали: во-первых, то, о чем
они не знали, не
могло причинить им вреда, а во-вторых, ничто не сравнится с вредом, который они
сами себе
причиняли. Свою склонность "опрашивать" большие семьи я готов был защищать и с
социальных
позиций: чем выше цифры городской бедноты, тем очевиднее необходимость для
властей расходовать
деньги на эту статью. Я проворачивал аферу "мертвые души по-американски", и моя
совесть была
чиста.
В основе надувательства лежало простое объяснение: я ловил свой кайф. Мне
доставляло
удовольствие выхватывать имена откуда ни попадя, изобретать биографии, которых
не было и никогда
не будет. Это было похоже на придумывание персонажей для будущего рассказа,
только масштаб
крупнее и ситуация драматичнее. Рассказ - это все-таки вымысел. Какое бы
впечатление он на нас ни
производил, мы знаем, что это неправда, даже если нам открываются истины, каких
больше нигде не
найдешь. В отличие от писателя, я свои творения предлагал непосредственно
реальному миру, на
который, казалось, они способны реально воздействовать и со временем даже могут
стать частью этого
мира. Какой писатель вправе на такое рассчитывать!
Все это вспомнилось, когда я взялся за биографию Феншо. Когда-то я породил
на свет тысячи
эфемерных душ. Теперь, восемь лет спустя, я собирался закопать живого человека.
На этих фальшивых
похоронах я был за священника и главного плакальщика, от меня ждали правильных
слов, и я готовился
их произнести. Мои поступки, давний и нынешний, по сути противоположные, а
формально
идентичные, отражались друг в друге, как в зеркале. Слабое утешение. Первый
обман был
легкомысленной выходкой молодости; второй, мрачновато-серьезный, меня пугал. Как
ни крути, я
сделался могильщиком, и временами, казалось, сам себе рою могилу. Жизнь
бессмысленна, рассуждал
я. Человек живет и умирает, а то, что происходит в промежутке, лишено смысла. Я
вспомнил историю
Лашера, солдата, принимавшего участие в одной из ранних французских экспедиций в
Америку. В 1562
году некто Жан Рибо оставил небольшой отряд в Порт-Рояле (неподалеку от ХилтонХеда,
Южная
Калифорния) под командованием Альбера де Пьерра, взбалмошного негодяя,
державшего солдат в
повиновении с помощью страха и насилия. "Барабанщика, вызвавшего его гнев, он
повесил своими
руками, - пишет Фрэнсис Паркман. - А рядового Лашера высадил на необитаемом
острове в девяти
милях от форта и тем самым обрек на голодную смерть". Взбунтовавшиеся
подчиненные убили тирана
и вызволили с острова своего полумертвого товарища. Кто-то решит, что отныне
Лашеру больше ничто
не угрожает, что после того, как он вышел живым из такой передряги, никакие
катаклизмы ему уже не
страшны. Если бы! Судьбу не обманешь, человеческое невезение беспредельно, и
каждый раз мы
абсолютно не готовы к новым ударам. Дела у первопоселенцев шли худо. Люди
проигрывали в борьбе с
дикой природой и голодом, их мучила ностальгия. Пользуясь кустарными
инструментами, они
построили корабль, "до-318 стойный Робинзона Крузо", с тем чтобы вернуться во
Францию. В
Атлантике их поджидала новая беда: не было попутного ветра, кончились запасы
воды и пищи. Люди
ели свои башмаки и куртки, одни от отчаяния пытались утолить жажду морской
водой, другие
погибали. Наконец скатились к неизбежному: каннибализму. "Кинули жребий, - пишет
Паркман, - и
в неудачниках оказался Лашер, тот самый бедолага, которого чуть не уморили
голодом на острове.
Товарищи его убили и с жадностью поделили тело между собой. Кровавое пиршество
позволило им
продержаться до вожделенного дня, когда вдали показалась суша; вконец
обессиленные, они даже не
могли управлять своим суденышком и просто отдались на волю прибоя. Их подобрал
британский барк:
самых слабых моряки бросили на берегу, а остальных пленников доставили к
королеве Елизавете".
Историю Лашера я вспомнил просто как пример. Его судьба, если разобраться,
не так уж
оригинальна - он двигался по прямой. Но чаще человек идет зигзагами, спотыкаясь,
налетая на
препятствия, корчась от боли. Выбрав направление, он на полдороге резко
сворачивает в сторону,
неожиданно останавливается и, потоптавшись на месте, снова пускается в путь.
Ориентиров нет, так что
в результате мы приходим вовсе не туда, куда собирались. Будучи первокурсником
Колумбийского
университета, я каждый день проходил мимо бюста Лоренцо Да Понте. Я смутно
помнил, что он
либреттист Моцарта, и вдруг узнаю: он был первым итальянским профессором в моей
альма-матер.
Одно как-то не вязалось с другим, и я решил разобраться, как могло получиться,
что человек прожил
две совершенно разные жизни. Выяснилось, что их у него было пять или шесть.
Урожденный Эмануэле
Конельяно появился на свет в 1749 году в семье еврея, торговца кожей. После
смерти матери Эмануэле
отец его женился на католичке и окрестил своих детей. В школе ребенок подавал
большие надежды, и,
когда Эмануэле исполнилось четырнадцать лет, его взял под свое крыло епископ,
монсеньор Да Понте.
Последний оплатил все расходы на обучение, и юноша поступил в семинарию. По
обычаю того времени
ученик получил фамилию своего покровителя. В 1773 году Да Понте, посвященный в
духовный сан, сам
стал преподавателем семинарии; его интересы лежали в области латинской,
итальянской и французской
литературы. Просветительская деятельность не помешала ему увязнуть в
многочисленных любовных
романах; один из них, с венецианской знатной дамой, был отмечен тайным рождением
внебрачного
ребенка. В 1776 году он организовал в семинарии Тревизо публичные дебаты,
призванные ответить на
вопрос, сделала ли цивилизация человека хоть немного счастливее. Этот афронт по
отношению к
официальной церкви привел к тому, что Да Понте пришлось бежать - сначала в
Венецию, потом в
Горицию и наконец в Дрезден, где он начал карьеру либреттиста. В 1782 году он
приехал в Вену с
рекомендательным письмом к Сальери и вскоре получил должность "poeta dei teatri
imperiali"* [Поэт
императорского театра (итал.).], которую он занимал без малого десять лет.
Тогда-то и состоялось его
знакомство с Моцартом. Либретто к трем операм великого композитора сохранило его
имя для
потомства. Впрочем, после того как в 1790 году из-за войны с турками музыкальная
жизнь в Вене по
распоряжению императора Леопольда Второго прекратилась, Да Понте стал
безработным. Он
перебрался в Триест и там влюбился в англичанку Нэнси Граль или Краль (здесь
есть разночтения). Они
уехали сначала в Париж, а затем в Лондон, где прожили тринадцать лет. В этот
период Да Понте
написал несколько либретто для второстепенных композиторов. В 1805 году эта пара
эмигрировала в
Америку, и в Нью-Йорке прошли последние тридцать три года жизни нашего героя. У
него были свои
магазинчики, в Нью-Джерси и Пенсильвании. Какие перемены! Щеголеватый слащавый
дамский
угодник, потом инакомыслящий, с головой окунувшийся в церковные и дворцовые
интриги, и наконец
обыкновенный житель города, который в 1805 году должен был казаться ему краем
света. А затем
очередной вольт, и вот он уже добросовестный профессор, образцовый муж и отец
четырех детей.
Когда один из них умер, обезумевший от горя Да Понте целый год не выходил из
дома. Сам он умер в
возрасте восьмидесяти девяти лет, став одним из первых итальянцев, которые
упокоились в Новом
Свете. К чему я все это говорю? А к тому, что любая жизнь значит не больше того,
что она значит.
Иными словами: жизнь бессмысленна. Я вовсе не собираюсь брюзжать по этому
поводу. Просто жизнь
столько раз меняется под воздействием обстоятельств, что, пока человек не умер,
невозможно сказать о
нем ничего определенного. Смерть не только истинный арбитр счастья (замечание
Солона), она
является единственным критерием, позволяющим оценить человеческую жизнь. Я
знавал бомжа, еще не
старого пьянчужку в лохмотьях, с лицом в струпьях, ночевавшего на улице и
клянчившего милостыню,
который разговаривал языком шекспировского актера. Когда-то у него была своя
галерея на Мэдисонавеню.
Другой мой знакомый, еще недавно самый многообещающий американский
романист, на
которого вдруг свалилось отцовское наследство, пятнадцать тысяч долларов, стоял
на перекрестке и
раздавал направо и налево сотенные купюры. Как он мне объяснил, это был план по
подрыву
экономической системы Соединенных Штатов. Чего только не бывает! Какие судьбы
обращаются в
прах! Джофф и Уолли, двое из судей, приговоривших Карла Первого к смерти, после
Реставрации
бежали в Коннектикут и провели остаток жизни в пещере. Или взять миссис
Винчестер, вдову
известного оружейника, боявшуюся, что призраки погибших от оружия, созданного ее
покойным
мужем, придут по ее душу. В своем доме она постоянно пристраивала новые
помещения, создавала
гигантский лабиринт из коридоров и потайных комнат и каждую ночь проводила в
другом месте, чтобы
обмануть призраков. По иронии судьбы во время калифорнийского землетрясения 1906
года она чуть не
умерла от голода в одной из своих комнат, так как слуги не могли ее найти. А еще
можно вспомнить
Бахтина, русского литературного критика и философа. Во время блокады Ленинграда
он искурил
единственный экземпляр своей рукописи, неизданную монографию о немецкой
литературе, которую
писал годами. Страницу за страницей он пускал на самокрутки, пока рукопись не
превратилась в дым.
Это все подлинные истории. Наверно, их можно назвать притчами, но они значат
ровно то, что они
значат, поскольку являются подлинными историями.
В своей работе, преимущественно в записных книжках, Феншо обнаруживает
особый интерес к
рассказам такого рода. Количество этих исторических анекдотов, особенно ближе к
концу, наводит на
подозрение: наверно, он примерял их на себя. Одна из последних таких записей
(сделанная в феврале
семьдесят шестого, за два месяца до его исчезновения) кажется мне весьма
красноречивой.
"Знаменитый исследователь Арктики Петер Фройхен описывает в своей книге,
как
разыгравшаяся метель отрезала его от большого мира. Дело было на севере
Гренландии. Один как
перст, с провиантом на исходе, он решил построить иуглу, чтобы переждать снежную
бурю. Прошло
много дней. Опасаясь волков, которые по ночам с голодным воем разгуливали по
крыше его хижины,
он время от времени вылезал наружу и пел во всю мощь своих легких, чтобы
распугать зверье. Но ветер
ревел так, что он не слышал собственного голоса. Обнаружилась и другая угроза,
еще более серьезная.
Фройхен начат замечать, что и без того тесное жилище сжимается день ото дня. От
его дыхания стены
обрастали наледями и с каждым выдохом делались толще, а иуглу меньше, так что
под конец он уже
едва мог пошевелиться. Страшненькая перспектива: ждать, когда ты надышишь себе
ледяной гроб. Помоему,
это будет посильнее, чем ''Колодец и маятник" Эдгара По. В данном случае
человек превратился
в невольное орудие самоубийства; больше того, способом самоуничтожения
оказывается именно то, что
поддерживает жизнь. Остановка дыхания равносильна смерти. А продолжая дышать, он
обрекает себя
на гибель. Странно, но я забыл, каким образом Фройхен спасается в этой
безнадежной ситуации. А то,
что он спасся, не вызывает сомнений. Насколько я помню, книга называется
"Приключение в Арктике".
Вышла она давно и с тех пор не переиздавалась".
6
В июне того же года мы втроем решили проведать мать Феншо, жившую в
соседнем Нью-Джерси.
С тех пор как мои родители, выйдя на пенсию, переехали во Флориду, я не был в
тех местах. Миссис
Феншо проявляла интерес к своему внуку, но все было не так просто. В ее
поведении сквозила
враждебность к Софи, которую она в душе как будто обвиняла в исчезновении сына,
и это
недружелюбие то и дело проскальзывало в ее словах. Хотя мы время от времени
приглашали ее на
ужин, откликалась она редко, а когда все-таки приезжала, бросалось в глаза, что
она все время
дергается, натянуто улыбается, отпуская сухие реплики, преувеличенно восхищается
ребенком. Софи
она награждала сомнительными комплиментами (вроде того, как ей со мной повезло)
и вдруг,
посредине разговора, вставала и, пробурчав про забытое деловое свидание, быстро
откланивалась. Но с
другой стороны, обвинить ее в чем-то язык не поворачивался. Ее жизнь сложилась
неудачно, и, видимо,
она уже не надеялась на перемену. Муж умер; дочь после нескольких нервных срывов
держалась на
транквилизаторах; сын пропал без вести. Все еще красавица в свои пятьдесят лет
(в детстве она мне
казалась неотразимой), миссис Феншо искала радостей в запутанных романах (список
поклонников
постоянно обновлялся), набегах на нью-йоркские магазины и игре в гольф.
Литературный успех сына
застиг ее врасплох, но, немного обвыкнув, она вошла в роль матери гения. Когда я
сообщил ей по
телефону, что буду писать биографию, она сама предложила помощь, выразив
готовность показать мне
письма, фотографии и документы - словом, все, что меня интересует.
Мы к ней приехали около полудня, и после неловкости первых минут и
затянувшегося разговора о
погоде за чашкой кофе нас проводили наверх, в комнату Феншо. Хозяйка дома
основательно
подготовилась к моему приезду: все материалы были разложены на столе аккуратными
стопками. Их
количество повергло меня в шок, Я выдавил из себя какие-то слова благодарности,
но, по правде
сказать, я испытал испуг, даже смятение перед этими горами фактографии. Вскоре
миссис Феншо
вместе с Софи и Беном вышли на задний двор (стоял теплый летний день), оставив
меня одного. Я
видел из окна, как Бен ковыляет по траве в своем комбинезончике со специальным
подгузником и с
радостными криками показывает пальцем на вспорхнувшего дрозда. Я постучал по
стеклу и, когда
Софи подняла голову, помахал ей рукой. Она послала мне воздушный поцелуй и
вместе с хозяйкой
пошла осматривать цветочную клумбу.
Я сел за стол. Находиться в этой комнате было, мягко говоря, тяжко, и я
себе не представлял,
сколько я выдержу. На полке передо мной лежала бейсбольная рукавица с вложенным
в нее потертым
мячом, на других полках стояли детские книги, за моей спиной находилась кровать,
покрытая тем
самым бело-синим лоскутным одеялом, - чудом уцелевшие свидетели затонувшей
Атлантиды. Я
очутился в музее своего прошлого, и то, что я там увидел, едва меня не доконало.
Стопка документов: свидетельство о рождении Феншо, табели успеваемости,
школьный аттестат,
а также скаутские значки и проч. , и проч. Фотоальбомы: Феншо-младенец; Феншо с
сестрой; семейный
альбом (двухлетний Ф. у отца на руках, Ф. и сестра обнимают сидящую на качелях
мать, Ф. в
окружении двоюродных братьев и сестер). Разрозненные снимки в папках, конвертах,
коробочках: мы с
Феншо (плаваем, играем в пятнашки, гоняем на великах, деремся во дворе; мой отец
с нами обоими на
закорках; коротко стриженные, в мешковатых джинсах, на фоне старомодных
автомобилей -
"паккарда", "де-сото", "форда-универсала" с деревянными панелями). Фотографии
класса, команды,
летнего лагеря. Забеги, игры. Гребля на каноэ, перетягивание каната. Внизу
стопки более поздние
снимки: Феншо, каким я его не видел. Ф. во дворе Гарвардского университета, Ф.
на палубе
нефтеналивного танкера, Ф. в Париже у фонтана. Наконец, единственная фотография
Феншо и Софи:
он, мрачноватый, выглядит старше своих лет, и она, восхитительно юная, красивая
и слегка рассеянная,
словно не способная сосредоточиться. Я втянул в себя воздух, и тут меня
прорвало: закрыв лицо
руками, я разрыдался, не переставая удивляться, сколько же во мне накопилось
слез.
Справа от меня обнаружилась коробка с доброй сотней писем Феншо, начиная с
момента, когда
ему только исполнилось восемь (неуклюжий детский почерк, одни слова замазаны
карандашом, другие
старательно подтерты ластиком), и заканчивая семидесятыми. Письма из колледжа, с
учебного корабля,
из Франции. Большинство писем, в том числе довольно длинных, адресовано его
сестре Эллен. Я сразу
понял, какое богатство оказалось в моих руках, рядом с ним все остальное
померкло, но сил на то,
чтобы пофузиться в этот мир, у меня не было. Минут десять я еще посидел, приходя
в себя, а затем
присоединился к остальной компании.
Расставаться с оригиналами миссис Феншо не захотела, но против снятия
фотокопий не возражала
и даже сама вызвалась мне помочь. Я сказал, что это лишнее. Мол, на днях еще раз
к ней заеду и все
сделаю.
Затем был пикник во дворе. Бен, откусив очередной кусочек от бутерброда,
мчался к цветам и тут
же обратно. В два часа мы засобирались домой. Миссис Феншо отвезла нас на
автобусную станцию и
всех расцеловала на прощание, проявив больше чувств, чем за все время нашего
визита. В автобусе Бен
тут же уснул у меня на коленях.
- Не самый удачный день, да? - спросила Софи, взяв мою руку в свою.
- Хуже не придумаешь.
- А каково мне было щебетать четыре часа! Я через минуту уже не знала, о
чем с ней
разговаривать.
- По-моему, она нас недолюбливает.
- Да уж.
- Но это еще полбеды.
- Тяжело тебе пришлось одному там наверху?
- Не то слово.
- У тебя появились сомнения?
- Боюсь, что да.
- Неудивительно. Во всей этой затее есть что-то такое, от чего становится
не по себе.
- Надо будет еще раз все хорошенько обдумать. Кажется, я совершил большую
ошибку.
Через четыре дня миссис Феншо позвонила со словами, что она на месяц
уезжает в Европу и
хорошо бы нам не откладывая провернуть наши дела (ее выражение). Вообще-то я не
собирался
возвращаться к этой теме, но, пока в голове крутились варианты благовидных
отговорок, с языка
сорвалось, что я к ней заеду в ближайший понедельник. Софи отказалась
сопровождать меня, а я и не
настаивал. Нам и одного визита всей семьей за глаза хватило.
Джейн Феншо встретила меня на автобусной остановке радостными приветствиями
и
обворожительной улыбкой. Пересев в ее машину, я сразу понял, что на этот раз все
будет по-другому.
Она поработала над своей внешностью (белые брючки, красная шелковая блузка,
обнаженная загорелая
шея без единой морщинки), и видно было, как она старается привлечь мое внимание,
заставить меня
признать, что она по-прежнему неотразима. Но этого мало: в ее голосе
проскальзывали особые нотки,
дескать, мы с тобой старые друзья, связанные общим прошлым, и как, мол, здорово,
что ты приехал
один и нам никто не мешает поговорить по душам. Меня это, не скрою, покоробило,
и я держался
подчеркнуто нейтрально.
- Да, дружок, семейка у тебя прелесть, - обратилась она ко мне на
светофоре.
Я согласился.
- Чудесный малыш. Настоящий сердцеед. Разве что немного буйный, ты не
находишь?
- В два года все они непоседы.
- Разумеется. Софи в нем просто души не чает. Ее забавляет каждый его чих,
ну, ты меня
понимаешь. Я не против разных там хиханек и хаханек, но немного дисциплины,
думаю, только пошло
бы ему на пользу.
- Софи так ведет себя со всеми, - заметил я. - Она веселый человек и
веселая мать. Бен,
насколько я могу судить, не жалуется.
Машина двинулась дальше по широкой оживленной магистрали, и после короткой
паузы
последовало продолжение:
- Везет же некоторым. Быстро встала на ноги. Отхватила такого молодца.
- Мне-то всегда казалось наоборот.
- Ладно, не скромничай.
- Да нет. Я знаю, что говорю. Это мне крупно повезло.
Она встретила мои слова загадочной улыбкой, не то удивляясь, какой же я
олух, не то нехотя
соглашаясь с моей точкой зрения, раз уж я не желал идти ей навстречу. Через
несколько минут мы
подъезжали к ее дому, и к тому времени, похоже, она решила отказаться от своей
первоначальной
тактики. Имена Софи и Бена больше не упоминались, она была сама
предупредительность: повторяла,
как она рада, что я пишу книгу о ее сыне, всячески поощряла мою работу (как
будто это могло на что-то
повлиять), расхваливала - даже не столько сам проект, сколь мою скромную
персону. Затем она
протянула мне ключи от машины и объяснила, как проехать к ближайшей
фотомастерской. Вернешься,
сказала она напоследок, будем обедать.
Процедура сильно затянулась, и вернулся я ближе к часу. Меня ждала
впечатляющая трапеза:
спаржа, лососина холодного копчения, сыр, белое вино... чего там только не было!
Добавьте к этому
цветы и лучший сервиз. Видимо, на моем лице изобразилось изумление.
- Хотелось устроить маленький праздник, - объяснила миссис Феншо. - Ты не
представляешь,
как я тебе рада. Сразу нахлынули приятные воспоминания. Будто и не было всех
этих ужасов.
Сдается мне, в мое отсутствие она слегка нагрузилась. Она не потеряла
самоконтроль и на ногах
стояла твердо, но в голосе появилась некая хрипотца, да и в интонациях что-то
такое проскальзывало.
Мы сели за стол, и я сказал себе: держи ухо востро. Она наполнила бокалы до
краев и дальше налегала
на вино, еду же по большей части игнорировала, так, поковыряла вилкой и бросила,
- плохой знак.
После необязательных слов о моих родителях и младших сестрах разговор
превратился в монолог.
- Надо же, как все в этой жизни странно складывается, - начала она. - Разве
можно что-нибудь
предугадать? Вот ты, соседский мальчик, носившийся по этому дому в грязных
ботинках, сейчас
сидишь напротив меня - взрослый мужчина, официально отец моего внука и муж моей
невестки, ты
только вдумайся! Если бы десять лет назад кто-то мне сказал, что так будет, я бы
рассмеялась ему в
лицо. Только со временем начинаешь понимать, какая странная штука - жизнь. За
ней не угнаться. И
бесполезно гадать, что случится завтра.
Ты и похож на него. Вы всегда смотрелись как близняшки. Когда вы были
совсем маленькие, я вас
даже путала издалека. Не могла понять, который из двух мой.
Я знаю, как ты его любил, во всем ему подражал. Но вот что я тебе скажу,
мой дорогой. Он тебе в
подметки не годился. Он был холодный, бездушный. Никого не любил - никого и
никогда. Я порой
наблюдала через двор, как ты подбегал к матери, обвивал ее шею своими ручонками,
а она тебя
обцеловывала, - все так наглядно, - а у меня с моим сыном ничего. Он не позволял
себя приласкать.
С четырех или пяти лет стоило мне к нему приблизиться, как он ощетинивался.
Каково это матери -
видеть, что сын ее сторонится! Я ведь была тогда совсем девчонкой. Когда он
родился, мне еще и
двадцати не исполнилось. Знаешь, что это такое - жить с ощущением, что ты
отверженная?
Нет, я не хочу говорить о нем плохо. Просто такое существо, ребенок без
родителей. Мои слова
для него ничего не значили. Отцовские тоже. Мы для него не были авторитетами.
Как Роберт ни
старался, достучаться до сына не мог. Ну, не способен он любить, не наказывать
же его за это, правда?
Нельзя заставить ребенка любить родителей.
И конечно, не забудем про Эллен. Бедную, несчастную Эллен. Кто-кто, а мы-то
с тобой знаем, что
он хорошо относился к своей сестренке. Пожалуй, даже слишком хорошо, и это
только шло во вред. Он
совсем запудрил ей мозги. Настолько подчинил себе, что к нам она вообще не
обращалась. Он один ее
понимал, руководил ею, решал ее проблемы. Можно сказать, она продала ему душу. А
мы, мы с
Робертом были для них пешки. Мы для них не существовали. Не знаю, сознательно ли
он обрабатывал
сестру, но результаты говорят сами за себя. В свои двадцать семь Эллен остается
подростком. В голове
ералаш, в глазах неуверенность. Сегодня ей кажет
...Закладка в соц.сетях
