Жанр: Драма
Нью-йоркская трилогия 1-3.
..., какая геометрическая простота дизайна, какая мощь! Наблюдая за
игрой, Синькин не в
силах отвести глаз от темнокожего Робинсона. Какая же нужна отвага этому
одиночке, чтобы делать
свое дело на глазах у огромной толпы, половина которой наверняка хотела бы
видеть его покойником!
Синькин непроизвольно встречает каждый удачный маневр черного атлета
одобрительными криками.
Когда тот первым прибегает на базу в третьем иннинге, он вскакивает на ноги, а в
седьмом, когда
Робинсон успевает добежать до второй базы после отскока мяча от левой стены, он
от радости хлопает
по спине своего соседа. "Доджеры" вытягивают матч в девятом иннинге, после того
как баттер делает
самоубийственную свечу, и, покидая стадион вместе с разгоряченной толпой,
Синькин ловит себя на
том, что за все это время он ни разу даже не вспомнил про Черни.
Дальше - больше. Вечерами, когда сыщик чувствует, что можно оставить
подопечного без
присмотра, он выбирается в соседний паб с барменом по фамилии Краснофф, до жути
похожим на
своего коллегу Зеленина, бывшего Серова, фигуранта давнишнего "дела о пропавшем
муже". Там
частенько сиживает популярная шлюшка Фиолетта с нарумяненными щеками, и пару
раз, напоив
барышню, Синькин приводит ее на казенную квартиру. Определенно он ей нравится,
поскольку она не
берет с него денег, но это, конечно, не любовь. Она называет его "солнышком", и
тело у нее большое и
мягкое, одна беда: стоит ей немного перебрать, как она начинает рыдать, и
приходится ее успокаивать,
так что Синькин уже втайне подумывает, стоит ли овчинка выделки. Особой вины
перед будущей
миссис Синькиной он не испытывает, а в оправдание своей интрижки сравнивает себя
с солдатом на
войне. Мужчине, который каждый день рискует головой, требуется маленькое
утешение. И вообще, он
же не каменный.
Но если уж на то пошло, бару Синькин предпочитает киношку в нескольких
кварталах от дома. С
наступлением летней жары приятно после душегубки, в которую после полудня
превращается его
тесная комнатенка, посидеть в прохладном зрительном зале. Кино привлекает
Синькина не только
занимательными историями и красивыми актрисами, он еще любит эту темноту и то,
что экранные
картинки напоминают мелькающие под зажмуренными веками образы. По большому счету
ему
безразлично, что смотреть, комедию или драму, черно-белый фильм или цветной, но
по понятным
причинам он питает слабость к детективному жанру, и эти сюжеты его особенно
захватывают. Ему
удалось посмотреть несколько таких фильмов: "Женщина в озере", "Падший ангел",
"Темный
переход", "Тело и душа", "Прокатимся на розовой лошадке", "Отчаявшийся" и тому
подобное. Но
один из них произвел на него такое впечатление, что на следующий день он пришел
посмотреть его еще
раз.
Картина называется "Из прошлого". Роберт Митчум, бывший детектив, желает
начать новую
жизнь под вымышленным именем в маленьком захолустном городке. Он купил
автозаправку, там ему
помогает глухонемой парнишка Джимми, а живет с ним симпатичная деревенская
девушка Энн. Но его
настигает прошлое, от которого нет спасения. Много лет назад ему, частному
детективу, - поручили
найти некую Джейн Грир, любовницу гангстера Керка Дугласа, но он перевыполнил
задание, у него с
Джейн начался роман, и они, бежав, поселились в укромном месте. После разных
драматических
событий - кража денег, убийство - до Митчума наконец доходит, с кем он связался,
и бывший
детектив бросает свою пассию. И вот теперь, спустя годы, Дуглас и Грир
шантажируют его, побуждая
совершить преступление. На самом деле это подстава, на него хотят навесить чужое
убийство, о чем
ему становится известно. Разворачивается сложная игра, в которой Митчум делает
все, чтобы
выскочить из капкана. В какой-то момент он возвращается в свой захолустный
городок - рассказать
Энн, что он невиновен, и заверить ее в своей любви. Но уже ничего не исправишь,
и он это понимает.
Ближе к концу он убеждает Дугласа сдать Грир - это на ней висит убийство, - но
тут она неожиданно
появляется и, спокойно вытащив пистолет, укладывает Дугласа на месте. Она
убеждает Митчума, что
они созданы друг для друга, и он, кажется, согласен с этим. Они решают покинуть
страну, но, пока Грир
собирает вещи, Митчум звонит в полицию. Они уезжают, но дорога уже перекрыта.
Поняв, что ее
переиграли, Грир разряжает пистолет в Митчума, а затем сама погибает в
перестрелке с полицейскими.
Последняя сцена разворачивается на следующее утро в захолустном Бриджпорте. На
скамейке перед
автозаправкой сидит глухонемой парнишка. Появляется Энн и садится рядом. Скажи
мне одну вещь,
Джимми, обращается она к мальчику, я должна знать: он ударился в бега вместе с
ней? Парнишке надо
сделать трудный выбор между правдой и состраданием. Что важнее: сохранить
верность своему другу и
патрону или пощадить чувства девушки? Все это происходит в считанные секунды.
Глядя девушке в
глаза, он кивает головой, словно говоря: да, он любил Грир. Энн, похлопав
мальчика по руке,
благодарит его за откровенность, теперь она готова вернуться к своему прежнему
бойфренду, местному
полицейскому, простому и прямолинейному парню, который откровенно презирал
Митчума. А
Джимми, отсалютовав автозаправке, на которой значится имя патрона, уходит прочь
- единственный,
кто знает всю правду, но никому ее не скажет.
Синькин снова и снова мысленно возвращается к этой истории. Хорошо, что
картина так
заканчивается. Тайна похоронена вместе с Митчумом, и даже после смерти его
репутация останется
незапятнанной. Он ведь хотел такой малости: поселиться в неприметном городке,
жениться на
обыкновенной девушке и зажить себе тихо и мирно. Кстати, вымышленное имя Митчума
- Джефф
Бейли - напомнило Синькину персонаж другого фильма, который он смотрел год назад
вместе с
будущей миссис Синькиной, - Джорджа Бейли в картине "Жизнь прекрасна". Тоже
история про жизнь
в маленьком американском городке, но с противоположным посылом: терзания
человека, не чающего
выбраться из провинциальной дыры. И все же к нему приходит понимание того, что
жизнь прожита не
зря и что он все делал правильно. Джефф Бейли, в некотором смысле, оказался на
месте Джорджа
Бейли, и псевдоним не помог, да и не мог помочь, поскольку нельзя выпрыгнуть из
собственной шкуры.
Если уж ты меченый, то прошлого не отменишь. То, что случилось однажды, будет
преследовать тебя
вновь и вновь. Причина приведет к следствию, и туг ничего не попишешь. Эти мысли
преследуют
Синькина. Для него они своего рода предупреждение, послание самому себе, и, как
он ни старается
отогнать эти мрачные мысли, они его не покидают.
Однажды Синькин решает наконец открыть "Уолдена". Давно пора. Книга
оказывается крепким
орешком. Он словно попал в другой мир. Продираясь через болота с зарослями
ежевики, карабкаясь
вверх по каменистым осыпям и предательским скалам, он кажется себе военнопленным
на
изнурительном марше, загнанным доходягой, мечтающим о побеге. Этот словесный
поток нагоняет на
него тоску, он не в состоянии сосредоточиться. Дойдя до конца очередной главы,
он понимает, что в
голове ничего не осталось. Зачем надо удаляться от мира и жить отшельником в
лесу? К чему
выращивать бобы и отказываться от мяса и кофе? И эти бесконечные описания птиц,
зачем они?
Синькин ждал истории или нечто похожее на историю, а получил словоизвержение,
разглагольствования обо всем и ни о чем.
Не будем судить его слишком строго. Кроме газет и журналов да еще
приключенческих романов в
детстве, он ведь ничего не читал. Эта книга не давалась людям с гораздо большим
опытом и
интеллектом. Эмерсон, не кто-нибудь, записан в своем дневнике, что Торо привел
его в состояние
тревоги и уныния. К чести Синькина, он не сдается и со второго захода как-то
въезжает в текст. В
третьей главе он натыкается на фразу, которая многое ему объясняет: книги надо
читать так же
неторопливо и вдумчиво, как они писались. Вот и эту вещь надо распробовать не
спеша, смакуя слова, а
не пробегая их глазами, как он привык. В известной степени этот совет помогает
ему уяснить некоторые
моменты: пассаж про одежду в начале, описание битвы красных и черных муравьев,
аргументацию
против необходимости трудиться. И все же чтение дается Синькину тяжело, и,
запоздало признавая, что
этот Торо не так уж глуп, как кажется с первого взгляда, в душе он злится на
Черни, который подверг
его таким мучениям. Ему невдомек, что, если бы у него хватило терпения прочесть
книгу так, как она
того требует, это могло бы в корне изменить его жизнь, он бы понемногу прояснил
для себя ситуацию, в
которой оказался, - все связанное с Черни, Великом, с этим расследованием и
непосредственно с ним,
Синькиным. Но упущенные возможности, равно как использованные, составляют
неотъемлемую часть
нашей жизни, а рассказ не может вестись в сослагательном наклонении. С
отвращением отбросив
книгу, Синькин надевает пальто (на дворе уже осень) и выходит подышать свежим
воздухом. О том, что
это начало конца, он даже не догадывается. Вот-вот что-то должно случиться, и
после этого обратного
хода уже не будет.
Отправляясь пешком на Манхэттен, подальше от Черни, он надеется вымотаться
физически и
таким образом выпустить пар. Он движется на север, погруженный в свои мысли, не
глядя по сторонам.
На 26-й стрит он вынужден нагнуться, чтобы завязать шнурок на ботинке, и тут,
можно сказать, небеса
разверзлись. Прямо на него, держась обеими руками за локоть мужчины, которого он
видит впервые в
жизни, и вся светясь от слов своего спутника, идет - кто бы вы думали? - будущая
миссис Синькина!
Замешательство сыщика столь велико, что он не знает, то ли ему еще ниже пригнуть
голову, то ли,
наоборот, встать во весь рост и поздороваться с той, кто уже наверняка (так с
треском захлопывают
перед тобой дверь) никогда не станет его женой. В результате, не сделав ни того,
ни другого, он
опускает голову и тут же поднимает, чтобы его узнали, но, видя, что она увлечена
разговором, он
вырастает перед самым ее носом, как черт из табакерки. Бедняжка вскрикивает от
неожиданности, но
узнает его только после того, как он обращается к ней по имени глухим, каким-то
чужим голосом.
Женщина застывает, но первоначальный шок быстро сменяется приступом ярости.
- Ты! Ты! только и может выдавить она из себя.
Прежде чем он успевает открыть рот, она начинает молотить его кулаками в
грудь, выкрикивая,
как помешанная, обвинения, одно страшнее другого. Он же просто повторяет ее имя,
словно
заклинание, призванное отделить ту, которую он любит, от этой обезумевшей,
готовой его убить фурии.
Ощущая свою полную беспомощность, он даже радуется этому граду ударов,
воспринимая их как
справедливое возмездие за свои прегрешения. Когда в дело вмешивается ее спутник,
у Синькина
мелькает мысль, что не худо бы ему врезать, но, пока он раскачивается, мужчина
уводит
несостоявшуюся миссис Синькину прочь, всю в слезах, и этим все кончается.
Эта короткая уличная сцена перевернула его душу. Придя в себя, он
поворачивает домой с
ощущением, что выбросил свою жизнь на помойку. Его бывшая пассия не виновата. Он
бы и рад
навесить на нее какое-нибудь обвинение, да не получается. Столько времени не
давать о себе знать...
она могла решить, будто с ним случилось самое страшное, а ей хочется жить, что
на это скажешь? У
Синькина на глаза наворачиваются слезы, но это не печать, а злость - он зол на
себя за собственную
глупость. В его руках был билетик под названием "счастье", и он его потерял, -
это ли не начало
конца!
По возвращении домой Синькин ложится поверх одеяла, чтобы еще раз
проанализировать
ситуацию. В какой-то момент он поворачивается к стене, и взгляд его падает на
фотографию Золотова,
коронера из Филадельфии. Он размышляет о давящей пустоте нераскрытого дела, о
маленьком трупе в
безымянной могиле, о Черни. Нельзя ли все же подобраться к нему, не выдав себя
при этом? Должен
ведь существовать какой-то план, может, даже не один. Хватит прохлаждаться, пора
переходить к
активным действиям.
Послезавтра надо отправлять очередной отчет, и он решает заняться им прямо
сейчас, не
откладывая в долгий ящик. В последние месяцы его отчеты напоминали своего рода
шифровку - одиндва
абзаца, голые факты. Не отступая от этого принципа, на этот раз, однако, он
делает в конце
туманную приписку, такой пробный шар в расчете получить от Велика хоть какой-то
отклик: "Кажется,
Черни серьезно болен. Возможно, он умирает". Заклеивая конверт, он говорит себе:
все еще только
начинается...
Спустя два дня Синькин с утра пораньше отправляется на Бруклинский почтамт,
настоящий
замок, откуда хорошо виден Манхэттенский мост. Все свои отчеты он отправляет на
абонентный ящик
1001, и сейчас, словно невзначай пройдя мимо, он незаметно заглядывает в
прорезь. В тесном ящике
под наклоном в сорок пять градусов лежит белый конверт. Сомневаться не
приходится, это его письмо.
Кружа по залу, он поглядывает на ряды пронумерованных, хранящих свои секреты под
индивидуальным шифром ящиков, твердо рассчитывая дождаться Велика либо его
посланца. Люди
приходят и уходят, открывают и закрывают свои ящики, а Синькин продолжает
наматывать круги,
делая время от времени короткие остановки. Все вокруг выдержано в желтокоричневой
гамме, как
будто осень со своими красками заполонила помещение. Приятно пахнет сигарным
дымом. Так
проходит несколько часов. Он проголодался, но упорно игнорирует требования
желудка, говоря себе:
сейчас или никогда. Всякого, кто оказывается в непосредственной близости от
ящика 1001, он изучает с
пристрастием, прекрасно понимая, что, помимо самого Велика, за корреспонденцией
может прийти кто
угодно - пожилая женщина, подросток, - а значит, никого нельзя сбрасывать со
счетов. Но его версии
мало чего стоят, так как к ящику никто не подходит. И после наспех сочиненных
историй про
потенциальных посланцев, их вероятную связь с Великом и/или Черни, их роль в
этом деле и т. д. и т. п.
один за другим все кандидатуры отпадают, уходят туда, откуда пришли.
Сразу после полудня, когда на почте становится тесновато, - пользуясь
обеденным перерывом,
люди спешат отправить письма, купить марки, да мало ли что, - в зал входит
мужчина в маске. Сей
факт поначалу остается незамеченным, так как аноним смешивается с толпой, но
стоит ему очутиться
неподалеку от абонентных ящиков, как Синькин делает стойку. В таких резиновых
масках,
изображающих монстров с рассеченным лбом, сочащимися кровью глазницами и жуткими
клыками,
разгуливают дети на Хэллоуин. В остальном мужчина ничем не отличается от других
посетителей
(серое твидовое пальто, красный шарф, обмотанный вокруг шеи), и у сыщика
создается впечатление,
что под маской скрывается не кто иной, как Велик. Это впечатление лишь
усиливается, когда аноним
оказывается в непосредственной близости от заветного ящика. А вдруг это плод
расстроенного
воображения? Может, один я вижу его, думает сыщик, и больше никто? Но нет, люди
начинают
смеяться и показывать пальцем на человека в маске. К лучшему это или к худшему,
пока сказать
трудно. Мужчина подходит к № 1001 и, повертев колесики шифра, открывает ящик.
Так вот кого он так
долго дожидался! Синькин направляется к анониму, еще не зная, что собирается
предпринять, - скорее
всего, сорвет с него маску. Но мужчина начеку: спрятав конверт в карман и закрыв
ящик, он быстро
озирается вокруг и, заметив Синькина, бросается к дверям. Сыщик - за ним, но у
выхода форменная
давка, и, пока ему удается протиснуться наружу, человек в маске, перемахнув
через десяток ступенек,
припускает по улице во весь дух. Синькин кидается следом и даже, кажется,
начинает нагонять
мужчину, но на углу тот успевает вспрыгнуть на подножку отъезжающего автобуса, и
сыщик остается с
носом, тяжело дыша и ощущая себя круглым идиотом в глазах множества зевак.
Через два дня приходит чек, к нему приложена коротенькая записка: "Давайте
без глупостей". Не
бог весть что, но Синькин рад и этой малости: наконец ему удалось пробить брешь
в стене молчания,
которой окружил себя Велик. Только вот непонятно, относятся эти слова к его
последнему отчету или к
инциденту на почтамте. В сущности, решает он, разницы никакой. В любом случае
главное -
действовать. Вносить, по возможности, сумятицу в привычный ход вещей,
подкапывать гнилой
фундамент под всем этим нагромождением загадок, пока искусно выстроенное здание
не зашатается,
чтобы в конце концов рухнуть, обратиться в пыль.
Синькин еще несколько раз приходит на почтамт в надежде увидеть там Велика,
но все напрасно.
Либо ящик уже пуст, либо никто не является за отчетом. Абонентский зал открыт
двадцать четыре часа
в сутки, а это значит, что шансов у Синькина, прямо скажем, не много. Второй раз
"маска" в ловушку
не угодит. Ей надо лишь дождаться, когда детектив уйдет. Не станет же он торчать
в зале сутки
напролет! Одним словом, Велика ему больше не подловить...
В целом же картина гораздо сложнее, чем он себе представляет. Почти год
Синькин пребывал в
убеждении, что он свободный человек. Хорошо ли, плохо ли делал свое дело, изучал
Черни,
оптимистично смотрел вперед в надежде на прорыв и ни разу за все время не
задумался о тылах. Теперь
же, после случая с человеком в маске и возникших осложнений, он не знает, что и
думать. Кто
поручится, что за ним самим не следят, что его не пасут точно так же, как он
пасет Черни? Но если так,
то он не свободен. С самого начала его окружили со всех сторон. По странному
совпадению эта
ситуация заставляет его вспомнить "Уолдена", и он листает свою тетрадь в поисках
записанных цитат.
"Мы большей частью находимся не там, где мы есть, но в ложном положении, -
читает он. - Таково
несовершенство нашей природы, что мы выдумываем положение и ставим себя в него и
оказываемся,
таким образом, в двух положениях сразу, так что выпутаться из них трудно
вдвойне". С этим трудно не
согласиться, и, хотя Синькину становится немного страшно, он уговаривает себя,
что, может, еще не
поздно соскочить с подножки.
Проблема в том, чтобы уяснить суть проблемы как таковой. Для начала, кто
представляет для него
большую угрозу, Велик или Черни? Если разобраться, Велик выполнил условия
договора, чеки
приходили регулярно, каждую неделю, поэтому ополчиться против него означало бы
укусить руку,
которая тебя кормит. А с другой стороны, именно Велик заварил эту кашу -
фактически запер в
четырех стенах и погасил свет. С тех пор он, Синькин, блуждает в темноте, ощупью
ища выключатель,
жертва собственного расследования. С виду вроде все нормально, одно непонятно:
зачем это Белику? И
тут мозг Синькина отказывается соображать. Этот простой вопрос ставит его в
тупик.
Теперь Черни. До настоящего момента он был порученным ему "делом",
источником всех его бед.
Но если истинная цель Велика - расправиться с ним, Синькиным, а вовсе не с
Черни, тогда, возможно,
последний ни при чем, невинная жертва. В этом случае ситуацию нетрудно
представить себе как
зеркальную: Черни выступает в роли наблюдающего, а он, Синькин, в роли
наблюдаемого. А что, очень
может быть. Возможен и другой вариант: Черни с Великом одна шайка, и они
сговорились его
прикончить.
И чем это - пока - для него обернулось? В сущности, ничем, по большому
счету. Они обрекли
его на безделье, абсолютную пассивность, когда жизнь почти на нуле. Пустота -
вот все его
ощущения. Так, наверно, чувствует себя человек, приговоренный безвылазно сидеть
в четырех стенах с
одной книжкой в руках. Не странно ли, гореть вполнакала, воспринимая мир через
печатное слово,
живя чужой жизнью? Но если книжка интересная, может, все не так уж и плохо?
Увлечется чьей-то
историей да и забудет о себе? Вот только эта книга ничего ему не дает. В ней нет
ни историй, ни
сюжета, ни действия - сидит человек за столом и пишет книгу. Всё. И Синькин
решает: с меня хватит!
Но как выйти из игры? Как выйти из "комнаты" или "книги", которая пишется до тех
пор, пока он
остается в комнате?
Постоянно видя перед собой пишущего Черни, Синькин уже сомневается в
достоверности
картины.
Человек год сидит за столом и что-то строчит, - может, это мираж? Тогда за
кем он следовал по
пятам в самые отдаленные места, с кого он часами не сводил глаз, пока они не
начинали слезиться?
Разве не удивительно, что Черни практически не выходит из дому, ну разве только
в соседний магазин,
или в кино, или подстричься? Чаще же - но все равно крайне редко - бесцельно
слоняется, глазея по
сторонам на клочки пейзажа, парадные подъезды, крыши домов. Или это могут быть
городские
скульптуры, пароходики на реке, уличные вывески. Ни с кем двумя словами не
обмолвится, никого не
пригласит, если не считать той давнишней встречи с плачущей женщиной в
ресторане. Синькин, можно
сказать, знает про Черни всё - от мыла и одежды, которыми тот пользуется, до
газет, которые тот
читает, и вся эта информация скрупулезно заносится в тетрадь. Он узнал про него
тысячи мелких
подробностей, доказывающих лишь то, что ничего не известно. Ибо остается главная
закавыка: этого не
может быть по определению. Такой Черни в принципе не должен существовать.
В результате в голову Синькина закрадывается мысль, что это розыгрыш,
инсценировка: Велик
платит Черни за то, чтобы тот сидел у окна и ничего не делал. И его писанина,
все эти сотни
изведенных страниц, вероятно, сплошное надувательство: может, он переписывает
имена из
телефонного справочника, или словарные статьи из энциклопедии в алфавитном
порядке, или того же
"Уолдена". А может, это даже и не слова, а бессмысленные каракули, произвольные
отметины на
бумаге, неразбериха, помноженная на абсурд. Тогда настоящий писатель - Велик, а
Черни - всего
лишь дублер, шарлатан, актеришка, который сам по себе ничто. Иногда, в русле
этих рассуждений,
Синькин додумывается до единственного логического вывода: Черни много. Два, три,
четыре близнеца
разыгрывают перед Синькиным роль Черни, каждый проводит на сцене сколько-то
времени, а затем
возвращается к домашнему очагу и уюту. Эта мысль до того чудовищна, что Синькин
старается
поскорей отогнать ее. Почти год прошел в этом подвешенном состоянии, и вот он,
крик души: я
задыхаюсь, это конец, я погибаю...
На дворе сорок восьмой год, середина лета. Наконец Синькин решил
действовать. Он открывает
баул с тряпьем на все случаи жизни и начинает подбирать подходящую личину.
Забраковав несколько
вариантов, он останавливается на образе старика Розена из своего детства - этот
нищий побирался в их
квартале. Итак, он облачается в костюм бродяги: шерстяные обноски, схваченные
бечевкой
развалившиеся башмаки, потрепанная сумка через плечо со всеми пожитками и
довершающие маскарад
запущенная седая борода и такие же седые длинные патлы, делающие его похожим на
ветхозаветного
пророка. В отличие от старика Розена у него вид не столько чахоточного бомжа,
сколько мудрого шута
или блаженного, живущего на задворках общества, малость тронутого, но
безобидного. От него веет
приятным безразличием к миру: после всего, что он пережил, ничто не может выбить
его из колеи.
Синькин занимает удобное место на противоположной стороне улицы, достает из
кармана осколок
разбитой лупы и начинает изучать измятую вчерашнюю газету, выуженную из соседней
урны. Двумя
часами позже из дому выходит Черни и, спустившись по ступенькам, направляется в
его сторону.
Погруженный в свои мысли, Черни нищего не видит или не желает замечать, поэтому
Синькин
окликает его приятным голосом:
Мистер, у вас не найдется немного мелочи?
Черни притормаживает, чтобы разглядеть всклокоченного старика, и,
убедившись, что от того не
исходит никакой опасности, расплывается в улыбке. Он достает монету и вкладывает
ее в ладонь
нищего.
Вот, держите.
Да благословит вас Господь.
Спасибо, отвечает Черни, тронутый словами старика.
Будьте покойны. Господь благословляет всех.
Черни приветственно трогает поля шляпы и продолжает путь.
На следующий день, снова облаченный в лохмотья, Синькин занимает свою точку
в расчете
завязать настоящий разговор после того, как он сумел расположить к себе Черни.
Но ломать голову ему
не приходится, так как тот сам неожиданно останавливается. Дело клонится к
вечеру, освещение
медленно меняется, и на играющей под солнцем кирпичной кладке здесь и там уже
ложатся тени. После
сердечного приветствия Черни подает оборванцу монету и, мгновение поколебавшись,
словно не
будучи уверен, стоит ли заводить этот разговор, обращается к нему с такими
словами:
Вам не говорили, что вы очень похожи на Уолта Уитмена?
Уолта кого? переспрашивает Синькин, помня о своей роли.
Уолта Уитмена, знаменитого поэта.
Не помню, чтобы я с ним встречался.
Само собой. Его давно нет в живых. Но сходство поразительное.
Знаете, как говорят? У каждого человека где-то есть двойник. Моим двойником
мог быть
покойник.
Самое смешное, Уитмен работал на этой самой улице. Неподалеку отсюда он
напечатал свою
первую книгу.
Надо же, в задумчивости покачивает головой Синькин. Вот оно как в жизни-то
бывает, а?
С Уитменом связано несколько странных историй. Черни жестом приглашает
Синькина присесть
на приступку, что тот и делает, и вот они сидят рядком на солнышке, как два
старых приятеля,
болтающих о том о сем. Любопытных историй, повторяет он, наслаждаясь минутами
счастливой
праздности. Например, о его мозге. Уитмен увлекался френологией... вы знаете,
чтение по выпуклостям
головы.
Первый раз слышу.
Неважно. Одним словом, Уитмен проявлял интерес к мозгу и строению черепа.
Считал, что по
ним можно исчерпывающе судить о характере человека. И когда он умирал у себя в
Нью-Джерси, лет
пятьдесят или шестьдесят назад, он согласился на вскрытие после смерти.
Как он мог соглашаться после смерти?
Справедливое замечание. Я неточно выразился. Он согласился на вскрытие, еще
когда был жив.
Заранее дал понять, что не возражает, если его труп разрежут. Это было, можно
сказать, его пожелание
на смертном одре.
Его "последние слова".
Именно. Многие считали его гением, и им хотелось взглянуть, нет ли в его
мозге чего-то
особенного. И вот на следующий день после его смерти прозектор и
...Закладка в соц.сетях
