Жанр: Драма

Подстрекатель

сторінка №13

ак будто здесь только что принимали душ. Даже ядовитосладкий
запах деодоранта, как мне почудилось, достиг моего обоняния.
Выкурив на кухне сигарету, я принял решение больше не ложиться на спать на ложе
доктора Эйнштейна. На мое счастье между гардеробом и балконной дверью отыскался
весьма толстый поролоновый матрас со специальными лямками. Я отволок его на кухню.
Потом я сварил себе кофе и уселся за стол писать письма своим товарищам.
Около тех часов пополудни, стоило мне выйти на крыльцо, как начал капать дождь. Но
я все-таки успел сходить за едой, отыскал почтовое отделение и заодно убедился в
существовании стоянки такси приблизительно в двух сотнях метров от башни тревожных
масок.
Уже в просторном зале магазина, бродя среди покупателей в дождевиках, отрешенно
кативших перед собой коляски с продуктами, я восстановил в памяти окончание ночного
кошмара.
"Мужчина с женскою щекой" входил вместе со мною в подъезд, а после и в лифт,
звезда на его кофте превращалась в мертвый Кленовый лист, едва только я хотел прочесть
выбитую на ней надпись: Лифт останавливается и мы выходим на: безлюдный
перекресток, в центре которого стоит голое черное деревце в облачке фиолетового
тумана. Повернув ко мне лицо, урод начинал наваливаться на меня, звеня брелоками и
гримасничая. Я терял сознание...
Погода, и без того по-осеннему скверная, ближе к вечеру испортилась окончательно.
Ветер дул не переставая, покрывая рябью лужи, в которых отражались бегущие по небу
косматой грядой облака. От уцелевшего на пока еще не застроенном пустыре одинокого
дерева отделилась стайка уже знакомых мне собак. Когда они подошли совсем близко, я
чуть было не отломил им колбасы, но поленился и поспешил внутрь.
Когда я занимался приготовлением себе на ужин незамысловатого блюда, в коридоре
стали доноситься какие-то подозрительные звуки и шорохи, а ручка двери (она хорошо
мне была видна из кухни), дважды шевельнулась. Все это мне, разумеется, не
понравилось. Дело в том, что я оставил службу еще в августе, а сейчас конец ноября, и по
этой причине у меня могут возникнуть неприятности с советскими законами, и в добавок
у меня нет московской

прописки. И эмигрантские журнальчики у нас, если верить хронике текущих событий, не
любят. А в гнездышке галантного Игорька и неувядающей Регины могут храниться и
более жгучие буклетики со шведскими сюжетами, способные взбудоражить не только
тлеющую во браке страсть, но и следственные органы. Порнография плюс антисоветчина
- чего же боле. Мне вспомнился в высшей степени неприятный персонаж, известный в
моем родном городе под кличкой Папа, хотя звали его, как это ни странно, тоже Гариком.
Было общеизвестно, что ему все сходит с рук. Этот гибкий брюнет с тяжелым взглядом
обитал в кажущимся средневековым лабиринтом апартаменте как раз напротив ОблКГБ!
Он беседовал со мною в полумраке, от находящегося в комнате антиквариата веяло чем-то
нестерпимо порочным, казалось, что в этом месте был осквернен каждый квадратный
сантиметр жилплощади. Изображения всевозможных идолов, рукотворные подарки тех,
чьи судьбы искалечило это молодое чудовище, смотрели на меня изо всех углов, с
полочек, со стен: Речи трещали меж его зубов, точно дрова, пылающие в камине. Он
кощунствовал, лаская своими паучьими пальцами бледную ножку невероятно стройной и
крохотной девушки с абрикосовым ртом, одетой, что было редкостью в те времена,
полностью в черное. Через месяц я был принят в Лоно Православной Церкви
иеромонахом Валентином; но еще долго смущали мой ум слова хозяина готических хором
напротив КГБ, бледный подъем ножки его ассистентки, к которой он обращался Lapiscula
- Жемчужинка, огненный и мрачный, словно оргиастический стон, взгляд ее огромных
глаз на детском лице, черный пушистый свитер, из-под которого выглядывали, казалось,
оголенные ноги: Точно такое же тревожное чувство вызывала и эта несравненно менее
таинственная квартира.
Поставив еду на стол, я выбрал кассету с незнакомым мне именем и опустил ее в
магнитофон. Блеющий баритон запел по-французски, девица отвечала ему жалобным
постельным голоском. Покончив с ужином и перемыв посуду, я какое-то время сидел без
мыслей и рисовал в тетради образы, навеваемые музыкой с кассеты. Внезапно песня
оборвалась на середине, пленка закончилась, потом последовал щелчок и воцарилась
тишина. Только слышно было, как упруго барабанит дождь по смоляной крыше ателье
внизу.
"Загадочна и порой необъяснима тяга людей интеллигентных к потустороннему
нижайшего уровня, к исковерканным учениям Востока, и уж непременно к какой-нибудь
грязноватой магии", - пытался я рассуждать, согревая в руке стакан, куда плеснул на два
пальца бренди из предусмотрительно купленной в магазине бутылочки.
Почему-то я чувствовал будто зябну, а переодеться мне, говоря честно, было не во что,
поэтому я накинул на плечи еще и куртку, почти успевшую просохнуть от уличной
сырости.
На обратной стороне кассеты были записаны чувственные сцены со вздохами, вероятно
из к/ф "Эмманюэль"; мне о нем говорила Галина, как они всей "шоблой-воблой" смотрели
эту картину по видео, пили восемнадцатирублевый джин и проклинали советскую власть
- проводя время по тогдашним понятиям элитарно.
- Культурные как будто граждане, - вспоминал я слова отца Валентина, - до сих пор их
глаза исполнены неподдельной скорби по жертвам гитлеризма и сталинского лихолетия,
увлекаются лыжами, дельта-планеризмом и художественным фото, подчас неразборчивы
в сострадании и даже готовы приютить отщепенца любых взглядов, но во всем их
гуманизме присутствует нечто дьявольское!

Однажды отец Валентин явился ко мне с портфелем и достал оттуда импортную
пластинку в цветной обложке.
- Известно ли тебе, кто сей господин, - спросил он у меня, указывая пальцем на
совершенно лысый череп какого-то иностранца в галстуке-бабочке и с мешками под
глазами.
Я ответил, что нет.
- Зачастую интеллигенты демонстрируют чудовищное невежество, так вот знай, что
перед тобою, на конверте столь обожаемых ими "битлов", ни кто иной, как Алистер
Кроули. Зверь 666 - собственной персоной. Как раз через гордыню и незнание, так
называемые культурные люди и оказываются гораздо ближе к абсолютному злу, нежели
суеверный пролетариат.
Потом отец Валентин достал из своего черного портфеля водку и устало произнес:
- У меня сегодня два часа исповедовался Азизян.
Мои воспоминания прервал телефонный звонок, я поднял трубку и снова сказал:
- Алло?
- Ну что, "але", ты не понимаешь, да? - все тот же голос звучал наглее и жестче, ни
капли добра я в нем не расслышал.
- Да что вам надо? - переспросил я дерзко.
- А то, что мусор надо высыпать по-человечески! - почти плаксивым тоном вымолвили
в ответ на другом конце и тут же повесили трубку.
Я выругался и одним глотком допил то, что оставалось, на ходу пожелав себе
стойкости в борьбе. Сегодняшнюю ночь пересижу как-нибудь, а завтра же утром - прочь
отсюда, решил я.
На всякий случай я заранее упаковал все свои вещи в сумку и даже бутылочку спрятал в
боковой карман куртки. Дело в том, что я никакого ведра вообще не выносил, а если бы и
выносил, то уж не просыпал бы. Или я уже перестаю запоминать собственные поступки, и
почему вдруг какие-то пустяки - безобразная маска, хамские звонки стали так угнетающе
на меня действовать? Вероятно и попытка незнакомца проверить, хорошо ли заперта
входная дверь, и шевелящаяся ручка мне также померещились?
Немного развернув кресло таким образом, чтобы видеть прихожую, я устроился в нем
поудобнее, положив рядом с собою сигареты и спички.
Где-то за полночь, несмотря на беспокоивший холод, меня начало клонить в сон,
однако отключиться и заснуть как следует мешал своим свечением дверной глазок. Я
было вознамерился заклеить его изолентой, но устыдившись своего малодушия махнул
рукой.
Он назойливо светил сквозь пупырчатое стекло двери, отделяющей кухню от
прихожей, точно око глубоководного хищника. Как-то раз, будучи еще ребенком, я сильно
перепугался изображений глубоководных рыб, когда обнаружил их в одной книге.
Тем не менее, мало-по-малу глаза мои стали закрываться, и незаметно для себя я
погрузился в забытье. Целый водоворот хаотических видений завертел меня точно
тряпичную куклу в акробатическом рок-н-ролле. Я видел дерево, гротескно изогнувшее
свои ветки. Черное дерево на подставке из двух треугольников. Кругом него толпились,
выкрикивая непонятные слова, возбужденные женщины со следами омолодительных
операций. Их шеи и груди украшали аляповатые амулеты диковинной формы. "Елочка,
зажгись", - визжали они, и откуда-то являлся рыжий и плешивый уродец в зеленом
бархатном костюме. Он подносил ко рту дорогой саксофон и, оболакивая мундштук
печеночного вида губами, заставлял несчастный инструмент издавать неописуемой
гнусности звуки, при этом он кривлялся и косолапо перетаптывался. Наконец он упал на
ковер и дамы бросились на него, завершая ритуал действиями настолько мерзостными,
что мне, пожалуй, стоит избавить от их описания наиболее брезгливую часть моих
слушательниц.
Затем все звуки заглушил шум вытекающей в воронку воды.
Постепенно и он делался тише, а вскоре смолк совсем, и способность видеть была
возвращена мои глазам, более того, я был не в силах их закрыть, словно мне обрезали
веки: Я полулежал в ванной и меня мучил сверхъестественный холод. Я знал, что в моих
жилах не осталось ни капли крови, кто-то выпустил из меня всю кровь, и теперь я
страдаю от смертельного холода. Быть может я сам вскрыл себе вены, пожелав уйти из
жизни путем Ганнибала и Петрония?
Опустив глаза, я осмотрел запястья своих рук, безвольно торчавшие из мокрых манжет
рубашки, но не обнаружил на них следов от лезвия бритвы. А холод тем временем, адский
холод, продолжал терзать мою плоть и выжигал мой мозг. С немым стоном я посмотрел
вверх и увидел парящую надо мной пурпурном эфире маску - ее глазницы вспыхнули
белым пламенем, губы раскрылись и голос гулкий, словно в лестничный пролет, произнес
торжественно и скорбно:
Я - бог подземного огня.
Ты запылаешь у меня.
Я проснулся и поднял голову. Эхо заклинания еще смущало некоторое время мой слух,
но я по-прежнему сидел в кресле, а за окном продолжала бушевать непогода. Несмотря на
отсутствие каких-либо веских поводов для тревоги, если не считать звонки вредного
старика, меня тем не менее охватила небывалая щемящая тоска и страх, да-да - страх,
именно в это малопочтенное чувство выродилось мое возмущение уродствами
окружающего мира, вся моя свирепость: Мне ужасно захотелось бежать из окаянного
места, этой башни зла, где некая колдовская сила обрела власть над моими сновидениями
и сводит меня с ума!
Собранная сумка стояла у моих ног, я был одет, оставалось только застегнуть сапоги,
что я и проделал, отметив, как громко прожужжали застежки-молнии.

Вот уже заставил я себя встать, и с сумкою в руке двинулся было к выходу, когда
увидел нечто настолько ужасное, что тотчас отшатнулся и упал обратно в кресло, будто от
сильного толчка в грудь. Дело в том, что так бесивший меня своим свечением дверной
глазок: рядом с ним горел еще один такой же! То были глаза демона, устремленные прямо
на меня.
Мгновение я сомневался, не бред ли это, потрясенный рассудок тщетно силился
объяснить этот кошмар расстроенным воображением, но они не исчезали, а с еще
большею ненавистью впивались в меня, эти два глаза, отделенные одним тонким стеклом,
жалкой преградой между мною и посланником злых сил, явившимся в эту обитель
мстительных уродов по мою душу.
Обливаясь холодным потом и не чувствуя под собою ног, я снова направился к двери и
рывком распахнул ее. Сию минуту из тесной прихожей ударило мне в нос нестерпимым
зловонием. Смрад гниющей на солнцепеке падали и нечистот едва меня не удушил. Я
видел, как поверхность двери пузырится и, вспухая, обретает форму бараньей головы.
Дверь разом со стенами затруднительно, но неумолимо надвигалась на меня, точно
вертикальный молот. Готовилась расплющить и умчать изуродованные останки, словно
адский лифт, на самое дно погребальной шахты, где томятся души жертв сатанинских
обрядов.
Да-да, мне уже виделось, будто мир опрокинулся и я падаю, разбивая стекло, вниз,
чтобы оказаться раздавленным на адской наковальне: Я захлопнул дверь, но стекло тут-же
со звоном разлетелось на тысячу частей, и холодное липкое пламя обдало мне лицо.
Схватив сумку, я метнулся к окну и выскочил на балкон. Там, успев сбросить ее вниз, я
перевесился через перила и спрыгнул следом за ней, а потом, стараясь не задеть жестяные
буквы вывески ателье, на асфальт.
С погодой происходили дьявольские вещи - хлестал ливень и ветер дул с такою силой,
словно хотел сорвать с лица земли все это уродливое нагромождение построек, в которых,
надо думать, притаилось еще немало богомерзких чудовищ, подобных ВАХТЕРУ, чей
тайный лик мне довелось увидеть в доме-башне Берлинского проезда!
Неожиданно я почуял близость чего-то живого и напуганного - птод дверью, ведущей к
мусоропроводу, сиротливо жались одна к другой те самые три собаки с пустыря. Они
дрожали, не сводя с меня изумленных глаз. Зачем-то я вытащил из сумки пакет драже,
приготовленный в подарок матери, и, разорвав упаковку, высыпал содержимое перед
ними.
Широко перекрестясь, я шагнул в дождь и направился к стоянке такси. Прежде чем
сесть в машину, я в последний раз в жизни взглянул на башню, одиноко уходящую
этажами в темное небо. Она ничем не отличалась от других жилых домов.
- На вокзал, - сказал я сонному шоферу. Тот молча кивнул и завел мотор. Я сделал
долгий глоток из горлышка. Шофер посмотрел на меня с любопытством, но промолчал.
По радио неподражаемый Полад Бюль-Бюль Оглы пел какое-то невероятное, бакинское
танго с припевом, который я запомнил, но больше нигде и никогда не слышал.
Много лет спустя, я случайно узнал от одних московских знакомых, что Игорь и Регина
Рознатовские покинули СССР в самом начале перестройки и следы их затеряны где-то в
"колодцах отчуждения" Запада.
ВОЛЯ ПОКОЙНОГО

Виталику, который знает обо мне все.

Я работаю в "Стереорае". Это магазин, где продаются компакт-диски. Где он
находится, я не хочу говорить, потому что не забочусь о его процветании. Название
"Стереорай" придумал я сам и был премирован за это десятью долларами. Я купил на них
кеды, чтобы бегать по утрам в Дубовой роще, и скоро этим кедам настанет пиздец, а
десять долларов мне уже никто не даст, даже если я напишу поэму "Мисс Бабий Яр" или,
учитывая рост популярности правых, брошюру под названием "Гитлер-воспитатель". Они
просто меня не заметят, как не замечали долгие годы психоделического многообразия
Запада хронические неудачники, полуслепые и полуглухие - на Западе они никто, а здесь
господа первого сорта.
Национал-патриоты тоже иногда посещают "Стереорай", между молебнами и
манифестами, хапают, в основном, "классичку в обработочке", предпочитая
расплачиваться за музычку повышенной красивости зелеными бумажками с девизом "На
бога уповаем". Что ж, кому тошно, а попу в мошна - гласит пословица. Появляется здесь
время от времени и анемичный метис, подслеповатый, со слабыми льняными волосами;
старухи с пионерскими галстуками на шеях и развратные олигофрены пионерского
возраста, хотя и морщатся, но всасывают его беспомощное музицирование, как "музыку
революции". Сердитый и напыщенный очкарик хотя и ходит, как и я, в засранных кедах,
но набирает при этом западного выкидного ширпотреба долларов этак на шестьсот и
убегает, шурша мокрым крысиным хвостом, "осваивать материал", в надежде превозмочь
свое бесплодие, свою ущербность... Тратить такие суммы на отбросы того, чье "оверпродакшн"
отталкивает ну самых темных, когда твои соотечественники издыхают, шарят
по помойкам... Что с крысы возмешь? Крыса хочет быть любимой. Слабоумными, но -
обожаемой.
Я работаю в "Стереорае", потому что "хорошие господа" первыми, как это всегда
бывает, перешли на "компакты" незадолго до распада СССР. Империя распалась, как
опостылевшая рок-группа, где все члены нарколыги, стареющие пидоры, высохшие
пижоны, раскололась на черепки, как глиняная задница девушки с веслом. А потом уже,
следуя примеру "хороших господ", - ибо элита попросту обязана давать трудящимся
классам примеры хорошего вкуса, если это подлинная элита, а не мещане в дворянстве, -
"перешла на компакты" и публика помизерабельней. В точности, как это было с видео
перед смертью Брежнева. Тогда говорили примерно так: "А чем сейчас ворочает доктор
Шульга?" "Он перешел на видео", - следовал ответ. Вот солидол - думали менее удачливые
граждане о таком человеке.

Да, примерно так все и было. Так называемая "Гитлер-Велле", охватившая Западную
Европу в семидесятые годы и закончившаяся скандалом с дневниками фюрера,
оказавшимися подделкой, теперь докатилась и до наших холерных пляжей, и грозит
накрыть собою предшествующую ей волну надоевшей теософии и прочей оккультной
поебени. "Хорст Вессель" у нас поют сегодня, так же старательно выговаривая слова, как
при Леньке пели "Отель Калифорнию", кстати, тексты обеих песен не содержат ничего
особенного, равно как и уцененный роман "Отель Калифорния" - сочинение какой-то
Медведевой. Саня Нападающий читал, но не затащился. Стоит дешево, дешевле разве
только "Завещание" Имама Х. И еще дешевле отдельные тома В.Белова. Дюжины
башлачевых, моррисонов, цоев и прочих гениальных синяков - чего они стоят?
Все в моей жизни наебнулось. И я каждый день, кроме воскресения, являюсь сюда к
десяти, встаю за прилавок и глазею на корешки "си-ди" и думаю, отчего, если диски
сделались вчетверо меньше своего формата, не уменьшились также и их покупатели. Вот
этот с огромной шишкой на роже, хоть бы вуаль надел, что ли - стоит и жмакает
"компакт" группы, чье название мне и говорить не хочется, такое оно остохуелое. Под
вытье ее косоглазого лидера прошли скучные семидесятые, нисколько не оживленные
взаимным истреблением одних жестоких скотов другими в Афганистане, а клавишник с
отвислым носом и плохими зубами похож на вдову Дмитриевича. И вот петрушка этот
лапает, лапает и, скорее всего, сейчас заплатит за них долларов восемнадцать, но не мне.
Мне из этой суммы дадут на проезд, на сигареты (правда, я не курю), предложат в субботу
виски, но я бросил пить с тех пор, как получил по ебалу пьяный у фонтана на бульваре
Шевченко, вымазал кровью макинтош полковника НКВД Войтовича, проданный мне его
сыном Сережей... И вообще мне просто надоело зассыкаться с другими неудачниками, а
потом бродить по улицам, кишащим хищной беспощадной сволочью, точно
средневековые прокаженные. Надоело, как надоедает быть хиппи, панком, верующим,
антисемитом, писать стихи, и человек перестает им быть, если он только какой-то
мутацией что ли уже не связан с одним из этих видов. Азиатом, педерастом или негром
труднее перестать быть - во мне все это присутствует понемногу: кровожадность и
мстительность, нарциссизм и исступленная эротомания, охуенный голос и умение
ритмично двигаться (я похож на Марвина Гэя - это обстоятельство дружно отметили в
компании "перешедших на видео" аферистов году в 82-ом. Марвин Гэй мне нравится до
сих пор, я иногда пою некоторые его вещи, когда никого со мною нет рядом. Со мною уже
месяц, как никого нет рядом, пора уже запеть "Ай нидэд э шэлтэр ин сомванз армз"), и
покамест Лу не бросила меня, мы слушали "Distant Lover" на ее мещанском, большом, как
жопа, кассетнике и обалдевали друг от друга, и мне совсем не хотелось ничего другого и
никого другого. Но Лу умотала от меня, и все в моей жизни наебнулось, как и у многих
других в этой стране.
Мама, неужели ты не видишь, как он похож на Клинта Иствуда, - прыщавый
утопленник сообщает восторженно громким шепотом своей мамаше с фисташковым
цветом лица. Это тоже обо мне. Да, это точняк обо мне, больше не о ком, остальные
приказчики сидят, точно обезьяны в клетке за позрачными прутьями и думают каждый
свое. Иногда какой-нибудь шалун проводит по прутьям куском арматуры: Д-р-р-р-р! И
павианов охватывает беспокойство, справиться с которым уж не в силах их истерзанные
нервы, начинается жуткий переполох. Кто они, мои коллеги по обезьяннему вольеру? В
основном это самцы и немолодые; многодетный фотограф, бывший цензор газеты
"Правда" (так по крайне мере о нем говорят), бывший хиппи №1. Этот последний по
имени Святослав до такой степени видоизменился, что того и гляди высунет раздвоенный
язык да и юркнет между коробок! Давно пора его от нас удалить, в террариуме его место.
Время от времени "Стереорай" посещают и солидолы - культатташе германского
консульства заходил, два часа полоскал мозги классикой, и бывший цензор, красный, как
рак, от возбуждения, громко квакал о чем-то с ним по-немецки. Потом еще побывал здесь
и венгерский дипломат, внучатый племянник Хаваши, главного раввина Будапешта в 30-е
годы. Дипломат покупал Луи Прима. Это такой подозрительный креол - Луи Прима. Как
и подобает лакею, я напел его превосходительству, мастурбируя невидимые прутья моей
клетки: Бона сэра, синьорина, Бона сэра... И был поощрен улыбкою из фильмов Хичкока.
Под буги и фокстроты Луи Примы немало мальчиков послевоенного поколения выпивали,
мечтали, любили, наживали себе цирроз печени, хернию, язву, мозговой разжижь.
Жаждали узнать, как пахнет там у Джейн Мэнсфилд, но кто-то таки да - сделался
президентом могущественного банка или вот - дипломатом, но так и не узнал, как пахнет
там у Джейн Мэнсфилд.
Хотя - не знаю, мне тоже нравится Прима и вся хорошая музыка тех лет. Когда-то я
придумал афоризм: Элвис-то хорош, вот только слушают его почти что одни кретины. И
это неаппетитная, но правда. В Штатах он нравится одним бабам, в Европе - одним
инвалидам, а здесь? В какой стране я, в рот меня поцеловать, обитаю?
Все в моей жизни наебнулось окончательно не тогда, когда, как все еще любят
вспоминать отдельные умственные лежебоки, "развалили Союз"; мне-то неизбежность
этой постыдной кончины была ясна еще в то время, когда агитфильмы про службу в
десантных войсках стали сопровождать музыкой "Пинк Флойд" - музыкой презирающих
нас врагов, а было такое еще при Брежневе, нет - это случилось, когда Лу собрала всю
косметику и пропала на много-много дней. Потом она вернулась и уверяла меня, что была
в горах. Но с гор не спускаются с такими ухоженными ножками... Если ей, моей любимой
Лу, вдруг вздумалось привести их в порядок, значит кто-то их целует, значит кто-то от нее
без ума!
Кислые слюни заполняют мой рот, и я чувствую, как начинает вибрировать веко моего
левого глаза. Со стороны я должен походить на чудовище в заключительной сцене
"Франкенштейна", когда крестьяне подожгли мельницу, куда я от них забрался. Во
взгляде моих глаз перемешались нечеловеческая злоба, страх и... недоумение. Откуда им
стало известно, что я боюсь высоты и огня, откуда?

О, как я был прав, когда ничего не желал делать, никому не желал нравиться и
половину года проводил на пляже, а в пору рабского труда и бессмысленного
мельтешения людишек спал, как благополучный вампир в своей крипте. Но вот однажды,
укладываясь во гроб, я обнаружил, что кто-то успел нагадить в заполнявшую его содовую
землю. Зловоние показалось мне столь отвратительным, что я ушел прочь из своего замка
"на черной горе", как из навечно оскверненного места. И с того момента я существую в
области оскверненных сумерек, где на всем живом и мертвом лежит какая-то мертвеннопрохладная,
повергающая в оцепенение тень... В данную минуту все пляжи, губы, соски,
лепестки и водопады того, теперь иного для меня мира, заслоняет ядовитый, прямо-таки
нарывно-малиновый пиджак бесшумно подошедшего к прилавку азиата, обладателя
поросшей курчавым черным волосом головы с бараньими глазами и тяжеленной желтоговенного
цвета цепи, спускающейся до самого его овечьего брюха. Блеск богомерзкого
металла так гадок, что, кажется, это сочится обратно наружу впитанный им свет
безблагодатного, фальшивого светила сего мира.
Я видел закат этого солнца мертвых по телевизору. Солнце садилось над Невой,
телевизор показывал скверно, и краски были какие-то предсмертные, изображение
казалось израненным. На двухпалубный прогулочный пароходик, почему-то мне хочется
назвать его "Вапоретто", поднимались по трапу питерские геи. На борту убогого
суденышка предполагалось совершить прогулку по Неве и отметить отмену статьи,
преследующей за однополую любовь. Повторяю, изображение было какое-то
исковерканное, и мне казалось, что эти самого обыкновенного вида люди поднимаются
по лестнице в душегубку, что их умертвят на борту этого коварно безобидного
"Вапоретто", а потом кремируют в топках и развеют пепел над этой вечно холодной,
непонятной и ненавистной мне рекой. А косоротый и косноязычный комментатор
"шестисот секунд" деланно брезгливой скороговоркой предлагал всем "голубым"
покончить с собой. Позднее косоротый обосрется во время "октябрьских событий" и
пропадет, как и множество его предшественников.
Но это израненное, инфицированное солнце, ощупывающее своими лучами изделия из
золота, солнце ползучих гадов и точка!!!
Эпоха панибратства и терпимости на самом деле кончилась давно - позавчера, когда
после трех рюмок каждый признавал за своим ближним право на оргазм, и все давали
друг другу куда угодно, куда попросят, только бы кончать, кончать среди куриных пупков,
увядших букетов, сдвинутых набекрень париков на потных лысых головах, скользких,
ленински-сексуальных, радиоглушение - вот подо что никто уже не ебет. И эти
просроченные японские календари с гладкими загорелыми телками, неизменно
застывшим взором наблюдавшими твои ноги, охватившие любовника, скрещенные на
пояснице - александрийская эпоха осталась позади - позавчера. Вчерашний день - когда
упрямство и недоверие окончательно извратили наши желания - всем захотелось
оказаться вдруг не выебанными, а объебанными, то есть маяться в бесконечной
аноргазменной полудреме, помутненными глазами дебила провожая скользящих мимо
насекомых-кочевников, новых оккупантов, на этот раз всамделишны

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.