Жанр: Драма
Подстрекатель
...ак будто здесь только что принимали душ. Даже ядовитосладкий
запах деодоранта, как мне почудилось, достиг моего обоняния.
Выкурив на кухне сигарету, я принял решение больше не ложиться на спать на ложе
доктора Эйнштейна. На мое счастье между гардеробом и балконной дверью отыскался
весьма толстый поролоновый матрас со специальными лямками. Я отволок его на кухню.
Потом я сварил себе кофе и уселся за стол писать письма своим товарищам.
Около тех часов пополудни, стоило мне выйти на крыльцо, как начал капать дождь. Но
я все-таки успел сходить за едой, отыскал почтовое отделение и заодно убедился в
существовании стоянки такси приблизительно в двух сотнях метров от башни тревожных
масок.
Уже в просторном зале магазина, бродя среди покупателей в дождевиках, отрешенно
кативших перед собой коляски с продуктами, я восстановил в памяти окончание ночного
кошмара.
"Мужчина с женскою щекой" входил вместе со мною в подъезд, а после и в лифт,
звезда на его кофте превращалась в мертвый Кленовый лист, едва только я хотел прочесть
выбитую на ней надпись: Лифт останавливается и мы выходим на: безлюдный
перекресток, в центре которого стоит голое черное деревце в облачке фиолетового
тумана. Повернув ко мне лицо, урод начинал наваливаться на меня, звеня брелоками и
гримасничая. Я терял сознание...
Погода, и без того по-осеннему скверная, ближе к вечеру испортилась окончательно.
Ветер дул не переставая, покрывая рябью лужи, в которых отражались бегущие по небу
косматой грядой облака. От уцелевшего на пока еще не застроенном пустыре одинокого
дерева отделилась стайка уже знакомых мне собак. Когда они подошли совсем близко, я
чуть было не отломил им колбасы, но поленился и поспешил внутрь.
Когда я занимался приготовлением себе на ужин незамысловатого блюда, в коридоре
стали доноситься какие-то подозрительные звуки и шорохи, а ручка двери (она хорошо
мне была видна из кухни), дважды шевельнулась. Все это мне, разумеется, не
понравилось. Дело в том, что я оставил службу еще в августе, а сейчас конец ноября, и по
этой причине у меня могут возникнуть неприятности с советскими законами, и в добавок
у меня нет московской
прописки. И эмигрантские журнальчики у нас, если верить хронике текущих событий, не
любят. А в гнездышке галантного Игорька и неувядающей Регины могут храниться и
более жгучие буклетики со шведскими сюжетами, способные взбудоражить не только
тлеющую во браке страсть, но и следственные органы. Порнография плюс антисоветчина
- чего же боле. Мне вспомнился в высшей степени неприятный персонаж, известный в
моем родном городе под кличкой Папа, хотя звали его, как это ни странно, тоже Гариком.
Было общеизвестно, что ему все сходит с рук. Этот гибкий брюнет с тяжелым взглядом
обитал в кажущимся средневековым лабиринтом апартаменте как раз напротив ОблКГБ!
Он беседовал со мною в полумраке, от находящегося в комнате антиквариата веяло чем-то
нестерпимо порочным, казалось, что в этом месте был осквернен каждый квадратный
сантиметр жилплощади. Изображения всевозможных идолов, рукотворные подарки тех,
чьи судьбы искалечило это молодое чудовище, смотрели на меня изо всех углов, с
полочек, со стен: Речи трещали меж его зубов, точно дрова, пылающие в камине. Он
кощунствовал, лаская своими паучьими пальцами бледную ножку невероятно стройной и
крохотной девушки с абрикосовым ртом, одетой, что было редкостью в те времена,
полностью в черное. Через месяц я был принят в Лоно Православной Церкви
иеромонахом Валентином; но еще долго смущали мой ум слова хозяина готических хором
напротив КГБ, бледный подъем ножки его ассистентки, к которой он обращался Lapiscula
- Жемчужинка, огненный и мрачный, словно оргиастический стон, взгляд ее огромных
глаз на детском лице, черный пушистый свитер, из-под которого выглядывали, казалось,
оголенные ноги: Точно такое же тревожное чувство вызывала и эта несравненно менее
таинственная квартира.
Поставив еду на стол, я выбрал кассету с незнакомым мне именем и опустил ее в
магнитофон. Блеющий баритон запел по-французски, девица отвечала ему жалобным
постельным голоском. Покончив с ужином и перемыв посуду, я какое-то время сидел без
мыслей и рисовал в тетради образы, навеваемые музыкой с кассеты. Внезапно песня
оборвалась на середине, пленка закончилась, потом последовал щелчок и воцарилась
тишина. Только слышно было, как упруго барабанит дождь по смоляной крыше ателье
внизу.
"Загадочна и порой необъяснима тяга людей интеллигентных к потустороннему
нижайшего уровня, к исковерканным учениям Востока, и уж непременно к какой-нибудь
грязноватой магии", - пытался я рассуждать, согревая в руке стакан, куда плеснул на два
пальца бренди из предусмотрительно купленной в магазине бутылочки.
Почему-то я чувствовал будто зябну, а переодеться мне, говоря честно, было не во что,
поэтому я накинул на плечи еще и куртку, почти успевшую просохнуть от уличной
сырости.
На обратной стороне кассеты были записаны чувственные сцены со вздохами, вероятно
из к/ф "Эмманюэль"; мне о нем говорила Галина, как они всей "шоблой-воблой" смотрели
эту картину по видео, пили восемнадцатирублевый джин и проклинали советскую власть
- проводя время по тогдашним понятиям элитарно.
- Культурные как будто граждане, - вспоминал я слова отца Валентина, - до сих пор их
глаза исполнены неподдельной скорби по жертвам гитлеризма и сталинского лихолетия,
увлекаются лыжами, дельта-планеризмом и художественным фото, подчас неразборчивы
в сострадании и даже готовы приютить отщепенца любых взглядов, но во всем их
гуманизме присутствует нечто дьявольское!
Однажды отец Валентин явился ко мне с портфелем и достал оттуда импортную
пластинку в цветной обложке.
- Известно ли тебе, кто сей господин, - спросил он у меня, указывая пальцем на
совершенно лысый череп какого-то иностранца в галстуке-бабочке и с мешками под
глазами.
Я ответил, что нет.
- Зачастую интеллигенты демонстрируют чудовищное невежество, так вот знай, что
перед тобою, на конверте столь обожаемых ими "битлов", ни кто иной, как Алистер
Кроули. Зверь 666 - собственной персоной. Как раз через гордыню и незнание, так
называемые культурные люди и оказываются гораздо ближе к абсолютному злу, нежели
суеверный пролетариат.
Потом отец Валентин достал из своего черного портфеля водку и устало произнес:
- У меня сегодня два часа исповедовался Азизян.
Мои воспоминания прервал телефонный звонок, я поднял трубку и снова сказал:
- Алло?
- Ну что, "але", ты не понимаешь, да? - все тот же голос звучал наглее и жестче, ни
капли добра я в нем не расслышал.
- Да что вам надо? - переспросил я дерзко.
- А то, что мусор надо высыпать по-человечески! - почти плаксивым тоном вымолвили
в ответ на другом конце и тут же повесили трубку.
Я выругался и одним глотком допил то, что оставалось, на ходу пожелав себе
стойкости в борьбе. Сегодняшнюю ночь пересижу как-нибудь, а завтра же утром - прочь
отсюда, решил я.
На всякий случай я заранее упаковал все свои вещи в сумку и даже бутылочку спрятал в
боковой карман куртки. Дело в том, что я никакого ведра вообще не выносил, а если бы и
выносил, то уж не просыпал бы. Или я уже перестаю запоминать собственные поступки, и
почему вдруг какие-то пустяки - безобразная маска, хамские звонки стали так угнетающе
на меня действовать? Вероятно и попытка незнакомца проверить, хорошо ли заперта
входная дверь, и шевелящаяся ручка мне также померещились?
Немного развернув кресло таким образом, чтобы видеть прихожую, я устроился в нем
поудобнее, положив рядом с собою сигареты и спички.
Где-то за полночь, несмотря на беспокоивший холод, меня начало клонить в сон,
однако отключиться и заснуть как следует мешал своим свечением дверной глазок. Я
было вознамерился заклеить его изолентой, но устыдившись своего малодушия махнул
рукой.
Он назойливо светил сквозь пупырчатое стекло двери, отделяющей кухню от
прихожей, точно око глубоководного хищника. Как-то раз, будучи еще ребенком, я сильно
перепугался изображений глубоководных рыб, когда обнаружил их в одной книге.
Тем не менее, мало-по-малу глаза мои стали закрываться, и незаметно для себя я
погрузился в забытье. Целый водоворот хаотических видений завертел меня точно
тряпичную куклу в акробатическом рок-н-ролле. Я видел дерево, гротескно изогнувшее
свои ветки. Черное дерево на подставке из двух треугольников. Кругом него толпились,
выкрикивая непонятные слова, возбужденные женщины со следами омолодительных
операций. Их шеи и груди украшали аляповатые амулеты диковинной формы. "Елочка,
зажгись", - визжали они, и откуда-то являлся рыжий и плешивый уродец в зеленом
бархатном костюме. Он подносил ко рту дорогой саксофон и, оболакивая мундштук
печеночного вида губами, заставлял несчастный инструмент издавать неописуемой
гнусности звуки, при этом он кривлялся и косолапо перетаптывался. Наконец он упал на
ковер и дамы бросились на него, завершая ритуал действиями настолько мерзостными,
что мне, пожалуй, стоит избавить от их описания наиболее брезгливую часть моих
слушательниц.
Затем все звуки заглушил шум вытекающей в воронку воды.
Постепенно и он делался тише, а вскоре смолк совсем, и способность видеть была
возвращена мои глазам, более того, я был не в силах их закрыть, словно мне обрезали
веки: Я полулежал в ванной и меня мучил сверхъестественный холод. Я знал, что в моих
жилах не осталось ни капли крови, кто-то выпустил из меня всю кровь, и теперь я
страдаю от смертельного холода. Быть может я сам вскрыл себе вены, пожелав уйти из
жизни путем Ганнибала и Петрония?
Опустив глаза, я осмотрел запястья своих рук, безвольно торчавшие из мокрых манжет
рубашки, но не обнаружил на них следов от лезвия бритвы. А холод тем временем, адский
холод, продолжал терзать мою плоть и выжигал мой мозг. С немым стоном я посмотрел
вверх и увидел парящую надо мной пурпурном эфире маску - ее глазницы вспыхнули
белым пламенем, губы раскрылись и голос гулкий, словно в лестничный пролет, произнес
торжественно и скорбно:
Я - бог подземного огня.
Ты запылаешь у меня.
Я проснулся и поднял голову. Эхо заклинания еще смущало некоторое время мой слух,
но я по-прежнему сидел в кресле, а за окном продолжала бушевать непогода. Несмотря на
отсутствие каких-либо веских поводов для тревоги, если не считать звонки вредного
старика, меня тем не менее охватила небывалая щемящая тоска и страх, да-да - страх,
именно в это малопочтенное чувство выродилось мое возмущение уродствами
окружающего мира, вся моя свирепость: Мне ужасно захотелось бежать из окаянного
места, этой башни зла, где некая колдовская сила обрела власть над моими сновидениями
и сводит меня с ума!
Собранная сумка стояла у моих ног, я был одет, оставалось только застегнуть сапоги,
что я и проделал, отметив, как громко прожужжали застежки-молнии.
Вот уже заставил я себя встать, и с сумкою в руке двинулся было к выходу, когда
увидел нечто настолько ужасное, что тотчас отшатнулся и упал обратно в кресло, будто от
сильного толчка в грудь. Дело в том, что так бесивший меня своим свечением дверной
глазок: рядом с ним горел еще один такой же! То были глаза демона, устремленные прямо
на меня.
Мгновение я сомневался, не бред ли это, потрясенный рассудок тщетно силился
объяснить этот кошмар расстроенным воображением, но они не исчезали, а с еще
большею ненавистью впивались в меня, эти два глаза, отделенные одним тонким стеклом,
жалкой преградой между мною и посланником злых сил, явившимся в эту обитель
мстительных уродов по мою душу.
Обливаясь холодным потом и не чувствуя под собою ног, я снова направился к двери и
рывком распахнул ее. Сию минуту из тесной прихожей ударило мне в нос нестерпимым
зловонием. Смрад гниющей на солнцепеке падали и нечистот едва меня не удушил. Я
видел, как поверхность двери пузырится и, вспухая, обретает форму бараньей головы.
Дверь разом со стенами затруднительно, но неумолимо надвигалась на меня, точно
вертикальный молот. Готовилась расплющить и умчать изуродованные останки, словно
адский лифт, на самое дно погребальной шахты, где томятся души жертв сатанинских
обрядов.
Да-да, мне уже виделось, будто мир опрокинулся и я падаю, разбивая стекло, вниз,
чтобы оказаться раздавленным на адской наковальне: Я захлопнул дверь, но стекло тут-же
со звоном разлетелось на тысячу частей, и холодное липкое пламя обдало мне лицо.
Схватив сумку, я метнулся к окну и выскочил на балкон. Там, успев сбросить ее вниз, я
перевесился через перила и спрыгнул следом за ней, а потом, стараясь не задеть жестяные
буквы вывески ателье, на асфальт.
С погодой происходили дьявольские вещи - хлестал ливень и ветер дул с такою силой,
словно хотел сорвать с лица земли все это уродливое нагромождение построек, в которых,
надо думать, притаилось еще немало богомерзких чудовищ, подобных ВАХТЕРУ, чей
тайный лик мне довелось увидеть в доме-башне Берлинского проезда!
Неожиданно я почуял близость чего-то живого и напуганного - птод дверью, ведущей к
мусоропроводу, сиротливо жались одна к другой те самые три собаки с пустыря. Они
дрожали, не сводя с меня изумленных глаз. Зачем-то я вытащил из сумки пакет драже,
приготовленный в подарок матери, и, разорвав упаковку, высыпал содержимое перед
ними.
Широко перекрестясь, я шагнул в дождь и направился к стоянке такси. Прежде чем
сесть в машину, я в последний раз в жизни взглянул на башню, одиноко уходящую
этажами в темное небо. Она ничем не отличалась от других жилых домов.
- На вокзал, - сказал я сонному шоферу. Тот молча кивнул и завел мотор. Я сделал
долгий глоток из горлышка. Шофер посмотрел на меня с любопытством, но промолчал.
По радио неподражаемый Полад Бюль-Бюль Оглы пел какое-то невероятное, бакинское
танго с припевом, который я запомнил, но больше нигде и никогда не слышал.
Много лет спустя, я случайно узнал от одних московских знакомых, что Игорь и Регина
Рознатовские покинули СССР в самом начале перестройки и следы их затеряны где-то в
"колодцах отчуждения" Запада.
ВОЛЯ ПОКОЙНОГО
Виталику, который знает обо мне все.
Я работаю в "Стереорае". Это магазин, где продаются компакт-диски. Где он
находится, я не хочу говорить, потому что не забочусь о его процветании. Название
"Стереорай" придумал я сам и был премирован за это десятью долларами. Я купил на них
кеды, чтобы бегать по утрам в Дубовой роще, и скоро этим кедам настанет пиздец, а
десять долларов мне уже никто не даст, даже если я напишу поэму "Мисс Бабий Яр" или,
учитывая рост популярности правых, брошюру под названием "Гитлер-воспитатель". Они
просто меня не заметят, как не замечали долгие годы психоделического многообразия
Запада хронические неудачники, полуслепые и полуглухие - на Западе они никто, а здесь
господа первого сорта.
Национал-патриоты тоже иногда посещают "Стереорай", между молебнами и
манифестами, хапают, в основном, "классичку в обработочке", предпочитая
расплачиваться за музычку повышенной красивости зелеными бумажками с девизом "На
бога уповаем". Что ж, кому тошно, а попу в мошна - гласит пословица. Появляется здесь
время от времени и анемичный метис, подслеповатый, со слабыми льняными волосами;
старухи с пионерскими галстуками на шеях и развратные олигофрены пионерского
возраста, хотя и морщатся, но всасывают его беспомощное музицирование, как "музыку
революции". Сердитый и напыщенный очкарик хотя и ходит, как и я, в засранных кедах,
но набирает при этом западного выкидного ширпотреба долларов этак на шестьсот и
убегает, шурша мокрым крысиным хвостом, "осваивать материал", в надежде превозмочь
свое бесплодие, свою ущербность... Тратить такие суммы на отбросы того, чье "оверпродакшн"
отталкивает ну самых темных, когда твои соотечественники издыхают, шарят
по помойкам... Что с крысы возмешь? Крыса хочет быть любимой. Слабоумными, но -
обожаемой.
Я работаю в "Стереорае", потому что "хорошие господа" первыми, как это всегда
бывает, перешли на "компакты" незадолго до распада СССР. Империя распалась, как
опостылевшая рок-группа, где все члены нарколыги, стареющие пидоры, высохшие
пижоны, раскололась на черепки, как глиняная задница девушки с веслом. А потом уже,
следуя примеру "хороших господ", - ибо элита попросту обязана давать трудящимся
классам примеры хорошего вкуса, если это подлинная элита, а не мещане в дворянстве, -
"перешла на компакты" и публика помизерабельней. В точности, как это было с видео
перед смертью Брежнева. Тогда говорили примерно так: "А чем сейчас ворочает доктор
Шульга?" "Он перешел на видео", - следовал ответ. Вот солидол - думали менее удачливые
граждане о таком человеке.
Да, примерно так все и было. Так называемая "Гитлер-Велле", охватившая Западную
Европу в семидесятые годы и закончившаяся скандалом с дневниками фюрера,
оказавшимися подделкой, теперь докатилась и до наших холерных пляжей, и грозит
накрыть собою предшествующую ей волну надоевшей теософии и прочей оккультной
поебени. "Хорст Вессель" у нас поют сегодня, так же старательно выговаривая слова, как
при Леньке пели "Отель Калифорнию", кстати, тексты обеих песен не содержат ничего
особенного, равно как и уцененный роман "Отель Калифорния" - сочинение какой-то
Медведевой. Саня Нападающий читал, но не затащился. Стоит дешево, дешевле разве
только "Завещание" Имама Х. И еще дешевле отдельные тома В.Белова. Дюжины
башлачевых, моррисонов, цоев и прочих гениальных синяков - чего они стоят?
Все в моей жизни наебнулось. И я каждый день, кроме воскресения, являюсь сюда к
десяти, встаю за прилавок и глазею на корешки "си-ди" и думаю, отчего, если диски
сделались вчетверо меньше своего формата, не уменьшились также и их покупатели. Вот
этот с огромной шишкой на роже, хоть бы вуаль надел, что ли - стоит и жмакает
"компакт" группы, чье название мне и говорить не хочется, такое оно остохуелое. Под
вытье ее косоглазого лидера прошли скучные семидесятые, нисколько не оживленные
взаимным истреблением одних жестоких скотов другими в Афганистане, а клавишник с
отвислым носом и плохими зубами похож на вдову Дмитриевича. И вот петрушка этот
лапает, лапает и, скорее всего, сейчас заплатит за них долларов восемнадцать, но не мне.
Мне из этой суммы дадут на проезд, на сигареты (правда, я не курю), предложат в субботу
виски, но я бросил пить с тех пор, как получил по ебалу пьяный у фонтана на бульваре
Шевченко, вымазал кровью макинтош полковника НКВД Войтовича, проданный мне его
сыном Сережей... И вообще мне просто надоело зассыкаться с другими неудачниками, а
потом бродить по улицам, кишащим хищной беспощадной сволочью, точно
средневековые прокаженные. Надоело, как надоедает быть хиппи, панком, верующим,
антисемитом, писать стихи, и человек перестает им быть, если он только какой-то
мутацией что ли уже не связан с одним из этих видов. Азиатом, педерастом или негром
труднее перестать быть - во мне все это присутствует понемногу: кровожадность и
мстительность, нарциссизм и исступленная эротомания, охуенный голос и умение
ритмично двигаться (я похож на Марвина Гэя - это обстоятельство дружно отметили в
компании "перешедших на видео" аферистов году в 82-ом. Марвин Гэй мне нравится до
сих пор, я иногда пою некоторые его вещи, когда никого со мною нет рядом. Со мною уже
месяц, как никого нет рядом, пора уже запеть "Ай нидэд э шэлтэр ин сомванз армз"), и
покамест Лу не бросила меня, мы слушали "Distant Lover" на ее мещанском, большом, как
жопа, кассетнике и обалдевали друг от друга, и мне совсем не хотелось ничего другого и
никого другого. Но Лу умотала от меня, и все в моей жизни наебнулось, как и у многих
других в этой стране.
Мама, неужели ты не видишь, как он похож на Клинта Иствуда, - прыщавый
утопленник сообщает восторженно громким шепотом своей мамаше с фисташковым
цветом лица. Это тоже обо мне. Да, это точняк обо мне, больше не о ком, остальные
приказчики сидят, точно обезьяны в клетке за позрачными прутьями и думают каждый
свое. Иногда какой-нибудь шалун проводит по прутьям куском арматуры: Д-р-р-р-р! И
павианов охватывает беспокойство, справиться с которым уж не в силах их истерзанные
нервы, начинается жуткий переполох. Кто они, мои коллеги по обезьяннему вольеру? В
основном это самцы и немолодые; многодетный фотограф, бывший цензор газеты
"Правда" (так по крайне мере о нем говорят), бывший хиппи №1. Этот последний по
имени Святослав до такой степени видоизменился, что того и гляди высунет раздвоенный
язык да и юркнет между коробок! Давно пора его от нас удалить, в террариуме его место.
Время от времени "Стереорай" посещают и солидолы - культатташе германского
консульства заходил, два часа полоскал мозги классикой, и бывший цензор, красный, как
рак, от возбуждения, громко квакал о чем-то с ним по-немецки. Потом еще побывал здесь
и венгерский дипломат, внучатый племянник Хаваши, главного раввина Будапешта в 30-е
годы. Дипломат покупал Луи Прима. Это такой подозрительный креол - Луи Прима. Как
и подобает лакею, я напел его превосходительству, мастурбируя невидимые прутья моей
клетки: Бона сэра, синьорина, Бона сэра... И был поощрен улыбкою из фильмов Хичкока.
Под буги и фокстроты Луи Примы немало мальчиков послевоенного поколения выпивали,
мечтали, любили, наживали себе цирроз печени, хернию, язву, мозговой разжижь.
Жаждали узнать, как пахнет там у Джейн Мэнсфилд, но кто-то таки да - сделался
президентом могущественного банка или вот - дипломатом, но так и не узнал, как пахнет
там у Джейн Мэнсфилд.
Хотя - не знаю, мне тоже нравится Прима и вся хорошая музыка тех лет. Когда-то я
придумал афоризм: Элвис-то хорош, вот только слушают его почти что одни кретины. И
это неаппетитная, но правда. В Штатах он нравится одним бабам, в Европе - одним
инвалидам, а здесь? В какой стране я, в рот меня поцеловать, обитаю?
Все в моей жизни наебнулось окончательно не тогда, когда, как все еще любят
вспоминать отдельные умственные лежебоки, "развалили Союз"; мне-то неизбежность
этой постыдной кончины была ясна еще в то время, когда агитфильмы про службу в
десантных войсках стали сопровождать музыкой "Пинк Флойд" - музыкой презирающих
нас врагов, а было такое еще при Брежневе, нет - это случилось, когда Лу собрала всю
косметику и пропала на много-много дней. Потом она вернулась и уверяла меня, что была
в горах. Но с гор не спускаются с такими ухоженными ножками... Если ей, моей любимой
Лу, вдруг вздумалось привести их в порядок, значит кто-то их целует, значит кто-то от нее
без ума!
Кислые слюни заполняют мой рот, и я чувствую, как начинает вибрировать веко моего
левого глаза. Со стороны я должен походить на чудовище в заключительной сцене
"Франкенштейна", когда крестьяне подожгли мельницу, куда я от них забрался. Во
взгляде моих глаз перемешались нечеловеческая злоба, страх и... недоумение. Откуда им
стало известно, что я боюсь высоты и огня, откуда?
О, как я был прав, когда ничего не желал делать, никому не желал нравиться и
половину года проводил на пляже, а в пору рабского труда и бессмысленного
мельтешения людишек спал, как благополучный вампир в своей крипте. Но вот однажды,
укладываясь во гроб, я обнаружил, что кто-то успел нагадить в заполнявшую его содовую
землю. Зловоние показалось мне столь отвратительным, что я ушел прочь из своего замка
"на черной горе", как из навечно оскверненного места. И с того момента я существую в
области оскверненных сумерек, где на всем живом и мертвом лежит какая-то мертвеннопрохладная,
повергающая в оцепенение тень... В данную минуту все пляжи, губы, соски,
лепестки и водопады того, теперь иного для меня мира, заслоняет ядовитый, прямо-таки
нарывно-малиновый пиджак бесшумно подошедшего к прилавку азиата, обладателя
поросшей курчавым черным волосом головы с бараньими глазами и тяжеленной желтоговенного
цвета цепи, спускающейся до самого его овечьего брюха. Блеск богомерзкого
металла так гадок, что, кажется, это сочится обратно наружу впитанный им свет
безблагодатного, фальшивого светила сего мира.
Я видел закат этого солнца мертвых по телевизору. Солнце садилось над Невой,
телевизор показывал скверно, и краски были какие-то предсмертные, изображение
казалось израненным. На двухпалубный прогулочный пароходик, почему-то мне хочется
назвать его "Вапоретто", поднимались по трапу питерские геи. На борту убогого
суденышка предполагалось совершить прогулку по Неве и отметить отмену статьи,
преследующей за однополую любовь. Повторяю, изображение было какое-то
исковерканное, и мне казалось, что эти самого обыкновенного вида люди поднимаются
по лестнице в душегубку, что их умертвят на борту этого коварно безобидного
"Вапоретто", а потом кремируют в топках и развеют пепел над этой вечно холодной,
непонятной и ненавистной мне рекой. А косоротый и косноязычный комментатор
"шестисот секунд" деланно брезгливой скороговоркой предлагал всем "голубым"
покончить с собой. Позднее косоротый обосрется во время "октябрьских событий" и
пропадет, как и множество его предшественников.
Но это израненное, инфицированное солнце, ощупывающее своими лучами изделия из
золота, солнце ползучих гадов и точка!!!
Эпоха панибратства и терпимости на самом деле кончилась давно - позавчера, когда
после трех рюмок каждый признавал за своим ближним право на оргазм, и все давали
друг другу куда угодно, куда попросят, только бы кончать, кончать среди куриных пупков,
увядших букетов, сдвинутых набекрень париков на потных лысых головах, скользких,
ленински-сексуальных, радиоглушение - вот подо что никто уже не ебет. И эти
просроченные японские календари с гладкими загорелыми телками, неизменно
застывшим взором наблюдавшими твои ноги, охватившие любовника, скрещенные на
пояснице - александрийская эпоха осталась позади - позавчера. Вчерашний день - когда
упрямство и недоверие окончательно извратили наши желания - всем захотелось
оказаться вдруг не выебанными, а объебанными, то есть маяться в бесконечной
аноргазменной полудреме, помутненными глазами дебила провожая скользящих мимо
насекомых-кочевников, новых оккупантов, на этот раз всамделишны
...Закладка в соц.сетях
