Жанр: Драма
Человек без свойств
...еяться, что с дальнейшим развитием психотехники мы опять к ней вернемся.
Для того чтобы оперировать образами желательного и нежелательного,
Какания была особенно подходящей страной; жизнь там и так отличалась
какой-то нереальностью, и как раз самым аристократическим в духовном плане
каканцам, чувствовавшим себя наследниками и носителями знаменитой, ведущей
от Бетховена к оперетте каканской культуры, казалось вполне естественным
быть в союзе и братстве с германскими немцами и их не выносить. Считали
нелишним малость одернуть их и, думая об их успехах, всегда немного
беспокоились о состоянии отечественных дел. А состояли эти отечественные
дела главным образом в том, что Какания, государство, которое вначале было
не хуже других и лучше многих, с веками порастеряло интерес к себе самому. В
ходе параллельной акции можно было уже несколько раз заметить, что мировая
история делается так же, как другие истории; то есть авторам редко приходит
в голову что-нибудь новое, и, когда дело идет об интриге и об идеях, они
списывают друг у друга вовсю. Но сюда входит и еще что-то, о чем до сих пор
не упоминалось, а это не что иное, как радость от истории; сюда входит та
столь частая у авторов убежденность, что их история хороша, та страсть
автора, которая, пылая, удлиняет его уши и заставляет испариться всякую
критику. Граф Лейнсдорф обладал этой страстной убежденностью, и в кругу его
друзей ее еще можно было найти, но в остальной Какании она исчезла, и уже
давно подыскивали какую-нибудь замену. На место истории Какании там стала
история нации, обрабатываемая авторами в полном соответствии с тем
европейским вкусом, который находит усладу в исторических романах и
костюмированных драмах. Так возникло то примечательное и все-таки еще, может
быть, не оцененное по достоинству положение, что люди, которым надо было
решить вместе какой-нибудь самый обыкновенный вопрос, вроде постройки школы
или замещения должности начальника станции, заводили при этом речь о годе
1600-м или 400-м, споря о том, какой претендент предпочтительней в свете
колонизации предгорья Альп во время Великого переселения народов, а также в
свете битв контрреформации, и споры эти они оснащали теми представлениями о
великодушии, подлости, родине, верности и мужестве, которые примерно
соответствуют наиболее распространенному везде типу начитанности. Граф
Лейнсдорф, не придававший литературе никакого значения, не переставал этому
удивляться, особенно при мысли о том, как хорошо, в сущности, жилось всем
крестьянам, ремесленникам и горожанам, что попадались ему на глаза во время
поездок по его населенным немцами и чехами богемским угодьям, и потому
приписывал действию особого вируса, особого, гнусного подстрекательства тот
факт, что время от времени они проявляли бурное недовольство друг другом и
мудростью правительства, факт тем более непонятный, что в больших
промежутках между такими приступами и когда им не напоминали об их идеалах
они отлично ладили с кем угодно.
Политика же, применяемая против этого государством, известная
национальная политика Какании, сводилась к тому, что каждые примерно полгода
правительство то карало какую-нибудь непослушную национальность, то мудро
шло перед ней на попятный, и, подобно тому, как в сообщающихся сосудах при
определенном наклоне жидкость, устремляясь в один из них, убывает в другом,
этим переменам соответствовало отношение к немецкой "национальности". Ей
принадлежала в Какании особая роль, ибо в массе своей она всегда хотела, в
сущности, лишь одного - чтобы государство было сильным. Она дольше всех
сохраняла веру в то, что есть же какой-то смысл у каканской истории, и лишь
постепенно, поняв, что в Какании можно начать как государственный преступник
и кончить как министр, но можно и, наоборот, продолжать свою министерскую
карьеру снова как государственный преступник, она тоже начала чувствовать
себя угнетаемой нацией. Подобные вещи случались, возможно, не только в
Какании, но своеобразие этого государства состояло в том, что там для них не
требовалось никаких революций и переворотов, потому что со временем все
стало идти путем естественного, спокойного, как маятник, развития, просто в
силу расплывчатости понятий, и под конец в Какании остались лишь угнетенные
нации и высший круг лиц, которые, собственно, и были угнетателями и
чувствовали себя измученными глумлением угнетенных. В этом кругу были
глубоко озабочены тем, что ничего не происходит, нехваткой, так сказать,
истории, и твердо убеждены, что когда-нибудь наконец что-то произойдет. И
если это обратится против Германии, как к тому клонила, казалось,
параллельная акция, то такой оборот дела даже не считали нежелательным, ибо,
во-первых, всегда чувствовали себя немного отставшими от своих братьев в
рейхе, а, во-вторых, в правящих кругах сами чувствовали себя все-таки
немцами и не могли подчеркнуть беспристрастную роль Какании лучше, чем столь
самоотверженным способом.
Вполне, стало быть, понятно, что при таких обстоятельствах у его
сиятельства и в мыслях не было считать свое предприятие пангерманским. Но
что слыло оно таковым, явствовало из того, что среди "официально числящихся
народностей", чьи пожелания должны были учитываться комитетами параллельной
акции, со временем начали отсутствовать славянские группы, и к иностранным
послам стали постепенно поступать такие страшные сведения об Арнгейме,
начальнике отдела Туцци и немецком заговоре против славянства, что кое-что в
приглушенной форме слухов дошло и до ушей его сиятельства, подтвердив его
опасения, что и в те дни, когда ничего особенного не происходит, ты
пребываешь в состоянии тяжкой деятельности из-за того, что многого делать не
смеешь. Но будучи реалистическим политиком, он не преминул сделать ответный
ход - к сожалению, однако, со столь щедрым расчетом, что таковой принял
сначала вид ошибки в государственной политике. Глава комитета по пропаганде
- задачу этого комитета составляла популяризация параллельной акции - тогда
еще не был назначен, и граф Лейнсдорф принял решение избрать для этого
барона Виснечки, учитывая, что Виснечки, который несколько лет назад был
министром, принадлежал к кабинету, сваленному немецкими националистическими
партиями и проводившему, как считалось, скрытную антигерманскую политику.
Ибо у его сиятельства был тут собственный план. Уже в начале параллельной
акции одной из его мыслей было расположить к ней как раз ту часть каканцев
немецкого происхождения, которая чувствовала себя менее привязанной к
отечеству, чем к немецкой нации. Если другие "этнические группы" называли,
как то бывало, Каканию тюрьмой и самым открытым образом выражали свою любовь
к Франции, Италии и России, то это были, так сказать, более далекие от
реальности восторги, и ни один серьезный политик не смел ставить их на одну
ступень с увлечением иных немцев Германской империей, которая географически
охватывала Каканию клещами и всего лишь одно поколение тому назад была с нею
единым целым. К этим немецким отщепенцам, чьи происки вызывали у графа
Лейнсдорфа, поскольку он сам был немцем, наиболее мучительные чувства,
относилось его знаменитое изречение: "Они придут сами!" Оно тем временем
достигло ранга политического пророчества, на котором основывали
отечественную акцию, и смысл его состоял примерно в том, что сперва надо
расположить к патриотизму "другие этнические группы", ибо, как только это
удастся, все немецкие круги будут вынуждены присоединиться, ведь известно,
что гораздо труднее отстраниться от того, что делают все, чем отказаться
начать самим. Таким образом, путь к немцам вел поначалу против немцев и к
предпочтению другим национальностям; граф Лейнсдорф уже давно это понял, а
когда настало время действовать, он именно это и осуществил, поставив во
главе комитета по пропаганде его превосходительство Виснечки, который, как
считал Лейнсдорф, был родом поляк, но по убеждениям каканец.
Трудно решить, сознавал ли его сиятельство, что этот выбор направлен
против немецкой идеи, как то позднее ставили ему в упрек; вероятно, однако,
что он усматривал в своем выборе служение истинной немецкой идее.
Следствием, во всяком случае, было то, что теперь и в немецких кругах
началась оживленная деятельность против параллельной акции, и одни, таким
образом, стали открито бороться с ней, сочтя ее антинемецким заговором,
другие же, считая ее заговором пангерманским, с самого начала осторожно
избегали ее под всяческими предлогами. Столь неожиданный результат не
ускользнул и от его сиятельства, да, и повсюду вызывал серьезную
озабоченность. Однако такая тревога и чрезвычайно бодрила его сиятельство;
когда Диотима и другие руководители испуганно расспрашивали его, он
показывал малодушным непроницаемое, но дышавшее верностью долгу лицо и
отвечал им так:
- Эта попытка не удалась нам сразу вполне, но кто хочет добиться
чего-то великого, тот не должен зависеть от минутного успеха; во всяком
случае интерес к параллельной акции возрос, а остальное приложится, была бы
лишь твердость!
¶108"br"Нераскрепощенные народы "br"и мысли генерала Штумма "br"о слове "раскрепощение" "br"и родственных с ним словах§
Сколько бы слов ни произносилось каждый миг в большом городе, чтобы
выразить индивидуальные желания его жителей, среди них никогда не бывает
одного слова - "раскрепощать". Можно предположить, что все другие, самые
страстные слова и выражения сложнейших, даже, несомненно, исключительных
отношений выкрикиваются и произносятся шепотом во множестве дубликатов одновременно,
например: "Вы величайший прохвост, какого я когда-либо видел",
или: "Нет на свете женщины такой же волнующе прекрасной, как вы"; и эти
глубоко индивидуальные переживания можно, стало быть, представить даже в их
массовом распределении по всему городу красивыми статистическими кривыми. Но
ни один живой человек не скажет другому: "Ты можешь меня раскрепостить!",
или: "Раскрепостите меня!" Можно привязать его к дереву и морить голодом;
можно после его многомесячных тщетных ухаживаний высадить его вместе с
любимой на необитаемый остров; можно заставить его подделать вексель и найти
кого-нибудь, кто его спасет,- все слова на свете сорвутся у него с языка,
но, пока он воистину взволнован, он наверняка не скажет "раскрепощать",
"раскрепоститель" или "раскрепощение", хотя с лингвистической точки зрения
это было бы вполне допустимо.
Тем не менее нации, объединенные под каканской короной, называли себя
нераскрепощенными народами!
Генерал Штумм фон Бордвер размышлял. Благодаря своему посту в военном
министерстве он достаточно хорошо знал о трудностях в национальном вопросе,
от которых страдала Какания, ибо при обсуждении бюджета военные в первую
голову чувствовали вытекавшую из этого нетвердую, зависящую от сотни
соображений политику, и лишь недавно, к великой досаде министра, военным
пришлось отказаться от одного важного проекта, потому что за предоставление
нужных для него средств одна нераскрепощенная нация потребовала таких
уступок, что правительство никак не могло на них пойти, не раздражив другие
жаждавшие раскрепощения нации. Так Какания осталась незащищенной от внешнего
врага, ибо речь шла о больших расходах на артиллерию, чтобы заменить
совершенно устаревшие армейские орудия, относившиеся по дальнобойности к
орудиям других государств как нож к копью, новыми, которые относились бы к
ним, наоборот, как копье к ножу, и это снова на необозримый срок сорвалось.
Нельзя сказать, что генерал Штумм готов был поэтому покончить с собой, но
большие расстройства могут ведь поначалу выражаться и во многих с виду не
связанных между собой мелочах, и, конечно, с беззащитностью и безоружностью
Какании, на которые она была обречена из-за своих несносных внутренних
распрей, было связано то обстоятельство, что Штумм размышлял о
нераскрепощенности и раскрепощении, тем более что слово "раскрепостить" ему
с некоторых пор доводилось до невыносимого часто слышать в ходе своей
полуштатской деятельности у Диотимы.
На первый взгляд ему показалось, что оно просто принадлежит к не вполне
освещенной языкознанием группе "высокопарных слов". Это говорил ему его
солдатский здравый смысл; но помимо того, что таковой был смущен
Диотимой-ведь впервые слово "раскрепощение" Штумм услышал из ее уст и пришел
в восторг, в этом плане оно и сегодня еще, несмотря на артиллерийский
проект, было овеяно волшебной прелестью, так что первый взгляд генерала был
уже, собственно, вторым его взглядом на данный предмет! - теория
"высокопарности" казалась неверной и по другой причине: достаточно было
слово этого корня сдобрить маленькой милой несерьезностью, как оно сразу же
играючи слетало с языка. "Ты меня просто спас и раскрепостил!"- или
что-нибудь в подобном роде, кто бы так не сказал, даже если тому
предшествовали всего-навсего десять минут нетерпеливого ожидания или иная
неприятность столь же мелкого рода. И благодаря этому генералу стало ясно,
что не столько сами эти слова претят здравому смыслу, сколько
неубедительность обеспечиваемой ими серьезности. И в самом деле, спрашивая
себя, где, кроме как у Диотимы и в политических прениях, слышал он, чтобы
кто-то говорил о раскрепощении, Штумм вспоминал, что случалось это в церквах
и кофейнях, в журналах по искусству и в книгах Арнгейма, которые он с
восхищением читал. Этим путем ему стало ясно, что выражается такими словами
не какой-то естественный, простой и человеческий факт, а некая отвлеченная и
общая сложность; раскрепощение и тоска по раскрепощению суть, видимо, нечто
такое, что может учинить только один дух другому духу.
Генерал покачал головой от удивления по поводу увлекательных открытий,
к которым его приводили его служебные обязанности. Он включил красный свет в
круглом стеклышке над дверью своего кабинета в знак того, что у него идет
важное совещание, и, пока его офицеры с папками, вздыхая, поворачивали у
порога, продолжал размышлять. Люди умственные, попадавшиеся ему теперь на
всех его путях, не были удовлетворены. Они во всем находили недостатки,
везде происходило, на их взгляд, слишком многое или слишком немногое, все
было, с их точки зрения, не так, как надо. Мало-помалу они ему опротивели.
Они были похожи на тех несчастных неженок, которые всегда садятся там, где
дует. Они ругали сверхученость и невежество, грубость и чрезмерную
утонченность, задиристость и равнодушие. Куда бы они ни направляли взгляд,
везде зияла брешь. Их мысли никогда не успокаивались, улавливая вечно
блуждающий остаток всех на свете вещей, который никогда не обретает порядка.
Так пришли они в конце концов к убеждению, что время, в которое они живут,
обречено на духовное бесплодие и может быть избавлено от него, раскрепощено
только каким-нибудь особым событием или каким-нибудь совершенно особым
человеком. Таким образом возникло тогда среди так называемых
интеллектуальных людей пристрастие к словам "раскрепощение", "избавление" и
родственным с ними. Были убеждены, что если вскоре не явится Мессия, то
дальше идти некуда. Это был, смотря по обстоятельствам, Мессия медицины,
долженствовавший раскрепостить науку врачевания, избавив ее от ученых
исследований, во время которых люди заболевают и умирают без помощи; или
Мессия изящной словесности, способный написать драму, которая потянет
миллионы людей в театры, обладая при этом беспримерно высоким духовным
уровнем. И кроме этой убежденности, что каждый, в сущности, вид человеческой
деятельности может вернуться в свойственное ему состояние только благодаря
особому Мессии, существовала, конечно, и простая, во всех отношениях
нерасчлененная тоска по Мессии сильной руки для всего вообще. Таким образом,
то было довольно-таки мессианское время, тогдашнее, незадолго до великой
войны, и если раскрепоститься хотели даже целые нации, то ничего особенного
и необыкновенного в этом, в сущности, не было.
Правда, генералу каталось, что это, как и все другое, о чем говорили
люди, не следует понимать буквально. "Вернись сегодня
спаситель-раскрепоститель,- сказал он себе,- они свергли бы его власть, как
любую другую!" На основании собственного опыта он полагал, что происходит
это оттого, что пишется слишком много книг и газетных статей. "Как разумен,-
подумал он,- воинский устав", запрещающий офицерам писать книги без особого
разрешения начальства". Он немного испугался этой мысли, таких сильных
приступов лояльности у него давно уже не было. Несомненно, он сам думал
слишком много! Это происходило от соприкосновения со штатским духом;
штатский дух явно потерял преимущество обладания твердым мировоззрением. Это
генерал ясно понял, и потому вся болтовня о раскрепощении предстала ему
теперь еще и с другой стороны. Мысли генерала Штумма перекочевали к
воспоминаниям о полученных уроках религии и истории, чтобы уяснить эту новую
связь; трудно сказать, что он теперь думал, но если бы это можно было вынуть
из него и тщательно разгладить, то выглядело бы оно примерно так. Если
коротко коснуться сперва церковной части, то пока верили в религию, доброго
христианина или благочестивого еврея можно было сбросить с любого этажа
надежды и благополучия - он все равно непременно упал бы на ноги, так
сказать, своей души. Происходило это оттого, что в толковании жизни,
даруемом ими человеку, все религии предусматривали иррациональный, но
поддающийся учету остаток, который они называли неисповедимостью бога; если
задача у смертного не решалась, ему достаточно было вспомнить об этом
остатке, и его дух мог уже довольно потирать руки. Это падание на ноги и
потирание рук называют мировоззрением, и владеть им современный человек
разучился. Либо он должен совсем отказаться думать о своей жизни, чем многие
довольствуются, либо оказывается в такой странной раздвоенности, что
вынужден думать и все же, видимо, так и не может достичь этим
удовлетворения. Раздвоенность эта в ходе времен одинаково часто принимала
форму полного неверия и форму нового полного подчинения вере, и ее наиболее
распространенная ныне форма состоит, пожалуй, в убежденности, что без
духовности нет подлинной человеческой жизни, но при слишком большой
духовности ее тоже нет. На этом убеждении целиком основана наша культура.
Она строго следит за тем, чтобы выделялись средства на учебные и
исследовательские учреждения, но не слишком большие средства, а такие,
которые находятся в подобающе низкой пропорции к ее расходам на развлечения,
автомобили и оружие. Она открывает все дороги способному человеку, но
осторожно заботится о том, чтобы он был и способным дельцом. После
некоторого сопротивления она признает любую идею, но потом это автоматически
идет на пользу и противоположной идее. Это выглядит как чудовищная слабость
и небрежность; но это, видимо, есть и вполне сознательное старания дать
духовности знать, что духовность - еще в ней, ибо если бы к какой-нибудь из
идей, движущих нашей жизнью, хоть раз отнеслись всерьез, настолько всерьез,
чтобы для противоположной идеи ничего не осталось, тогда наша культура,
пожалуй, не была бы уже нашей культурой.
У генерала был толстый, детский кулачок; он сжал его и, как в перчатке
с подкладкой, похлопал им по доске своего письменного стола как бы в
подтверждение необходимости сильного кулака. Как офицер он обладал
мировоззрением! Иррациональный остаток такового назывался честью,
дисциплиной, верховным главнокомандующим, воинским уставом, часть III, и как
итог всего перечисленного состоял в убеждении, что война есть не что иное,
как продолжение мира более сильными средствами, энергичная разновидность
порядка, без которой человечество уже не может выжить. Жест, каким генерал
похлопал по столу, был бы немного смешон, если бы кулак означал лишь что-то
атлетическое, а не что-то еще и духовное, некое необходимое дополнение к
духовности. Штумму фон Бордверу немного уже надоела штатская жизнь. Он
обнаружил, что библиотечные служители - единственные люди, у которых есть
надежный общий взгляд на штатский ум. Он открыл тот парадокс избытка
порядка, что совершенный порядок неизбежно повлек бы за собой
бездеятельность. Он чувствовал что-то смешное в объяснении, почему в армии
можно найти величайший порядок и одновременно готовность отдать жизнь. Он
узнал, что в силу какой-то невыразимой связи порядок ведет к потребности в
убийстве. Он озабоченно сказал себе, что нельзя ему продолжать работу в
таком темпе. "И что это такое вообще - дух?! - спросил генерал, бунтуя.- Он
же не бродит в полночь в белой рубахе; чем же ему быть, как не определенным
порядком, который мы придаем своим впечатлениям и переживаниям?! Но тогда,-
заключил он решительно, осчастливленный наитием,- если дух - это не что
иное, как упорядоченный опыт, тогда он в мире, где есть порядок, вообще не
нужен!"
Облегченно вздохнув, Штумм фон Бордвер выключил красный свет, подошел к
зеркалу и пригладил волосы, чтобы к приходу подчиненных устранить все следы
душевной бури.
¶109"br"Бонадея, Какания; "br"системы счастья и равновесия§
Если в Какании был кто-нибудь, кто ничего не смыслил в политике и знать
о ней не хотел, то таким человеком была Бонадея; и все же существовала связь
между нею и нераскрепощенными народами: Бонадея (не путать с Диотимой;
Бонадея, благая богиня, богиня целомудрия, чей храм по воле судьбы стал
ареной разврата, супруга председателя окружного суда или кого-то в этом роде
и несчастная любовница человека, ее недостойного и недостаточно в ней
нуждавшегося) обладала системой, а политика в Какании была ее лишена.
Система Бонадеи состояла до сих пор в двойной жизни. Она ублажала свое
честолюбие в привилегированном, можно сказать, семейном кругу, да и светские
контакты доставляли ей удовлетворявшую ее репутацию высокообразованной и
изысканной дамы; известным же искушениям, от которых не был защищен ее дух,
она уступала под тем предлогом, что она жертва повышенной возбудимости или
что у нее падкое на глупости сердце, ибо глупости сердца так же почетны, как
романтически-политические преступления, даже если сопровождающие их
обстоятельства не совсем безупречны. Сердце играло тут такую же роль, как
честь, дисциплина, часть III воинского устава в жизни генерала или как тот
иррациональный остаток во всяком упорядоченном житье, который в конце концов
наводит порядок во всем, в чем не в состоянии навести его разум.
Система эта работала, однако, с одним дефектом; она делила жизнь на два
состояния, и переход от одного к другому не совершался без тяжелых потерь.
Ибо насколько убедительным могло быть сердце перед падением, настолько же
унылым бывало оно после него, и обладательница этого сердца постоянно
металась между маниакально клокочущим состоянием души и состоянием, текущим
как чернильно-черный поток, а уравновешивались эти состояния весьма редко. И
все-таки это была система; то есть тут не было просто бесконтрольной игры
инстинктов, вроде того, как некогда считали жизнь автоматическим балансом
удовольствия и неудовольствия с известным остатком в пользу удовольствия,
нет, принимались усиленные духовные меры, чтобы этот баланс подделать.
У каждого человека есть такой способ истолковывать баланс своих
впечатлений в свою пользу, и это более или менее обеспечивает в обычные
времена жизненно необходимый дневной рацион удовольствия. Удовольствие от
жизни может при этом состоять и из неудовольствия, такая разница в материале
не играет роли, ведь известно, что есть счастливые меланхолики, как есть
похоронные марши, которые отдаются своей стихии с не меньшей легкостью, чем
танцы - своей. Вероятно, можно даже утверждать обратное,- что многие веселые
люди ничуть не счастливей, чем грустные, ибо счастье требует такого же
напряжения, как несчастье; это примерно то же, что летать по принципу
"легче" или "тяжелее воздуха". Но напрашивается другое возражение: не права
ли в таком случае старая мудрость богатых, уверяющая, что бедняк не должен
им завидовать, поскольку это чистая химера, что их деньги сделали бы его
счастливее? Это поставило бы его только перед задачей выработать вместо
своей системы жизни другую, при которой бюджет удовольствия оставил бы его
лишь с тем маленьким перевесом счастья, какой у него и без того есть.
Теоретически это значит, что семья без крова, если она не замерзла в ледяную
зимнюю ночь, так же счастлива при первых лучах утреннего солнца, как богач,
который должен вылезти из теплой постели; а практически выходит, что каждый
человек терпеливо, как осел, несет то, что на него навьючено, ибо осел,
который хоть чуть-чуть сильнее, чем его груз, счастлив. И правда, это
определение личного счастья самое надежное из всех, к каким можно прийти,
пока рассматриваешь только отдельно взятого осла. В действительности лично
...Поділитися у соцмережах
