Жанр: Драма
Человек без свойств
... мы, бесспорно, добиваемся
такого прогресса, что прямо-таки чувствуем свою неспособность поспеть за
ним; не отсюда ли, может быть, возникает и чувство, что никакого прогресса у
нас нет? В конце концов, прогресс - это общий результат всех усилий, и
можно, собственно, сказать наперед, что реальный прогресс всегда будет
именно тем, чего никто не хотел.
Темный чуб Ганса Зеппа повернулся к нему как дрожащий рог.
- Вы же сами говорите: чего никто не хотел! Много шума и треска, и
никакого движенья вперед; сто путей - и ни одного пути! Мысли, значит, но не
душа! И никакого характера! Фраза выскакивает из страницы, слово выскакивает
из фразы, целое уже не целое больше, сказал уже Ницше; отвлекаясь от того,
что эгоизм Ницше - это тоже пример малоценности бытия! Назовите мне хотя бы
одну какую-нибудь прочную, последнюю ценность, на которую вы, например,
ориентировались бы в своей жизни!
- Так-таки сразу! - запротестовал директор Фишель; но Ульрих спросил
Ганса:
- Вы действительно не в состоянии жить без последней ценности?
- Нет,- сказал Ганс.- Но признаю, что поэтому мне не дано быть
счастливым.
- Черт вас побери! - засмеялся Ульрих.- Все, что мы умеем, основано на
том, чтобы не быть слишком строгими и не ждать высочайшего познания;
средневековье ждало и осталось невежественным.
- Это еще вопрос,- ответил Ганс Зепп.- Я утверждаю, что невежественны
мы.
- Но вы должны признать, что наше невежество - явно очень счастливое и
разнообразное.
Чей-то тягучий голос проворчал в глубине комнаты:
- Разнообразие! Знание! Относительный прогресс! Это понятия, созданные
механистическим мышлением испорченной капитализмом эпохи! Больше я Вам
ничего не скажу...
Лео Фишель тоже ворчал про себя; судя по всему, он находил, что Ульрих
уделяет слишком много внимания этим непочтительным мальчишкам; Фишель
спрятался за газетой, которую извлек из кармана.
Но Ульриху это почему-то доставляло удовольствие.
- Если взять современный буржуазный дом с шестикомнатной квартирой,
ванной для слуг, пылесосом и так далее и сравнить его со старыми домами, где
высокие комнаты, толстые стены и красивые своды, то это прогресс или нет? -
спросил он.
- Нет! - крикнул Ганс Зепп.
- Аэроплан - это прогресс по сравнению с почтовой каретой?!
- Да! - крикнул директор Фишель.
- Машина по сравнению с ручным трудом?
- Ручной труд! - крикнул Ганс; - Машина! - Лео.
- Я думаю,- сказал Ульрих,- что всякий прогресс - это и регресс.
Прогресс существует всегда только в каком-то определенном смысле. А
поскольку наша жизнь в целом лишена смысла, то в целом в ней нет и
прогресса.
Лео Фишель опустил газету:
- Что, по-вашему, лучше - пересекать Атлантический океан за шесть дней
или чтобы на это требовалось шесть недель?!
- Я бы, пожалуй, сказал, что безусловный прогресс - это уметь делать и
то, и другое. Однако наши молодые христиане оспаривают и это.
Кружок оставался неподвижен, как натянутый лук. Ульрих парализовал
разговор, но не наступательный дух. Он спокойно продолжал:
- Но можно сказать и обратное: если в нашей жизни есть прогресс в
отдельных областях, то и смысл у нее в отдельных областях есть. Но если
некогда имело смысл, например, приносить людей в жертву богам, или сжигать
ведьм, или пудрить волосы, то это остается одним из осмысленных чувств жизни
и тогда, когда прогресс состоит в более гигиеничных обычаях и гуманности.
Ошибка заключается в том, что прогресс всегда хочет покончить со старым
смыслом.
- Вы, может быть, хотите сказать,- спросил Фишель,- что нам снова нужно
вернуться к человеческим жертвоприношениям, после того как мы счастливо
преодолели их отвратительный мрак?!
- Насчет мрака - это еще вопрос! - ответил Ганс Зепп вместо
Ульриха.Если вы подтираете ни в чем не повинного зайца, это мрачно; но если
каннибал, совершая религиозный обряд, благоговейно съедает человека чужого
племени, то мы просто не знаем, что в этом людоеде происходит!
- Наверно, в преодоленных нами эпохах что-то такое действительно было,-
присоединился к нему Ульрих,- иначе ведь столько славных людей не было бы с
ними когда-то в ладу. Нельзя ли зам воспользоваться этим, не принося больших
жертв? И может быть, сегодня мы именно потому и жертвуем еще столькими
людьми, что никогда ясно не ставили перед собой проблемы верного преодоления
прежних затей человечества? Отношения между всеми этими вещами темные, и
выразить их трудно.
- Но для вашего мышления желанной целью все равно всегда остается
только сумма или итог! - выпалил тут, обращаясь к Ульриху, Ганс Зепп.- Вы
точно так же верите в буржуазный прогресс, как директор Фишель, только вы
выражаете это как можно сложнее и заковыристей, чтобы вас нельзя было
раскусить!
Ганс высказал мнение своих друзей. Ульрих искал лицо Герды. Он хотел
еще раз небрежно подхватить нить своих мыслей, не обращая внимания на то,
что Фишель и молодые люди были одинаково готовы броситься на него и друг на
друга.
- Но ведь вы стремитесь к какой-то цели, Ганс? - спросил он снова.
- Что-то стремится. Во мне. Через меня,- ответил Ганс Зепп скупо.
- И оно достигнет ее? - Лео Фишель не удержался от этого насмешливого
вопроса, став тем самым, как то поняли все, кроме него самого, на сторону
Ульриха.
- Этого я не знаю! - мрачно ответил Ганс.
- Сдали бы вы свои экзамены, вот и был бы прогресс! - Лео Фишель не
отказал себе и в этом замечании, настолько он был раздражен; но своим другом
не меньше, чем этими молокососами.
В это мгновение произошел взрыв. Клементина метнула на своего супруга
заклинающий взгляд; Герда пыталась опередить Ганса, а Ганс судорожно искал
слов, которые в конце концов обрушились на Ульриха.
- Можете быть уверены,- крикнул он ему,- и у вас тоже нет, в сущности,
ни одной мысли, которая не могла бы прийти в голову директору Фишелю!
С этими словами он выбежал из комнаты, а его друзья, гневно
откланявшись, бросились за ним. Попираемый взглядами Клементины, директор
Фишель сделал вид, будто с опозданием вспомнил о долге хозяина дома, и
недовольно вышел в переднюю, чтобы сказать молодым людям какое-нибудь доброе
слово. В комнате остались только Герда, Ульрих и Клементина, которая
несколько раз облегченно вздохнула, потому что атмосфера теперь разрядилась.
Затем она поднялась, и Ульрих, к своему удивлению, оказался с Гердой
наедине.
¶103"br"Соблазн§
Герда была заметно взволнована, когда они остались одни. Он взял ее
пальцы; вся рука ее до самого плеча задрожала, и Герда высвободилась.
- Вы не знаете,- сказала она,- что это значит для Ганса - цель! Вы
потешаетесь над этим. Это, конечно, дешево. Думаю, что ваши мысли стали еще
непристойнее! - Она искала как можно более сильного слова и теперь сама
испугалась его. Ульрих попытался снова поймать ее руку; она прижала ее к
себе.- Вот это-то нам и ни к чему! - воскликнула она; воскликнула с сильным
презрением, но тело ее колебалось.
- Я знаю,- глумился Ульрих,- все, что происходит между вами, должно
отвечать высочайшим требованиям. Это-то и подбивает меня на поведение,
которое вы так любезно определили. И вы не представляете себе, как любил я
раньше говорить с вами по-другому!
- Вы никогда не были другим! - ответила Герда быстро.
- Я всегда был в колебании,- сказал Ульрих просто и заглянул ей в
лицо.- Доставит ли вам удовольствие, если я немного расскажу вам о том, что
происходит у моей кузины?
В глазах Герды показалось что-то явно отличное от неуверенности, в
которую ее повергала близость Ульриха: она горела желанием услышать его
рассказ, чтобы все передать Гансу, и старалась это скрыть. Ульрих не без
удовлетворения заметил это и, подобно животному, которое, почуяв опасность,
запутывает след, начал с другого.
- Помните историю о луне, что я вам рассказывал? - спросил он ее.- Хочу
вам сперва поведать нечто похожее.
- Вы опять наврете мне! - отрезала Горда.
- По мере возможности - нет! Вы, наверно, помните из лекций, которые
слушали, как поступают, когда хотят узнать, является ли что-то законом или
нет? Либо заранее есть причины считать это законом, как, например, в физике
или в химии, и даже если наблюдения никогда не дают искомого значения, то
все же они определенным образом подводят к нему, и отсюда его вычисляют.
Либо причин этих нет, как столь часто в жизни, и ты стоишь перед явлением, о
котором толком не знаешь, закономерность это или случайность, и вот тогда
дело становится интересным по-человечески. Из кучи наблюдений тогда прежде
всего делают кучу цифр; их разбивают на разделы - посмотреть, какие числа
лежат между этим и тем, следующим и последующим значениями, и так далее - и
образуют таким путем распределительные ряды; теперь выясняется, есть ли
систематическое возрастание или убывание частоты данного явления; получают
постоянный ряд или распределительную функцию, вычисляют меру колебаний,
среднее отклонение, меру отклонения от любого-значения, центральное
значение, нормальное значение, среднее значение, дисперсность и так далее и
с помощью всех этих понятий исследуют изучаемое явление.
Ульрих рассказывал это тоном спокойного объяснения, и трудно было
различить, хотел ли он собраться с мыслями сам или ему доставляло
удовольствие гипнотизировать Герду наукой. Горда отдалилась от него; она сидела
в кресле наклонившись вперед и глядела в пол, напряженно нахмурившись.
Когда говорили так деловито и обращались к честолюбию ее разума, ее дурное
настроение проходило; она чувствовала, как исчезает простая уверенность,
которую оно ей давало. Она прошла реальную гимназию и несколько семестров в
университете; она прикоснулась к уйме нового знания, которое не укладывалось
в старые рамки классических и гуманистических представлений; у многих
молодых людей такое образование оставляет сегодня чувство, что оно
совершенно беспомощно, а новое время лежит перед ними как новый мир, землю
которого старыми орудиями обрабатывать нельзя. Она не знала, куда ведет то,
что говорил Ульрих; она верила ему, потому что любила его, и не верила ему,
потому что была на десять лет моложе и принадлежала к другому поколению,
которое казалось себе полным сил, и оба эти отношения к нему сливались
весьма неопределенным образом, а он рассказывал дальше.
- И вот,- продолжал он,- есть наблюдения, выглядящие в точности как
закон природы, хотя в основе их не лежит ничего, что мы могли бы считать
таковым. Правильность статистических числовых рядов порой столь ню велика,
как правильность законов. Вам наверняка известны эти примеры из какой-нибудь
лекции по социологии. Скажем, статистика разводов в Америке. Или соотношение
между новорожденными мужского и женского пола, являющееся одной из самых
постоянных пропорций. И еще вы знаете, что каждый год примерно одно и то же
число военнообязанных пытается уклониться от военной службы, нанося себе
увечья. Или что каждый год приблизительно один и тот же процент населения
Европы совершает самоубийство. Кражи, изнасилования и, насколько я знаю,
банкротства тоже повторяются ежегодно примерно с одной и той же частотой...
Тут сопротивление Герды сделало попытку прорыва.
- Уж не пытаетесь ли вы объяснить мне прогресс?! - воскликнула она,
постаравшись вложить в эту догадку побольше презрения.
- Ну конечно пытаюсь! - ответил Ульрих, не давая прервать себя.- Это
несколько туманно называют законом больших чисел, означающим, грубо говоря,
что один кончает с собой по этой причине, другой - по той, но при очень
большой численности самоубийств случайный и личный характер этих причин
перестает иметь значение, и остается... да, что же остается? Вот это я и
хочу у вас спросить. Ведь остается, как вы видите, то, что каждый из нас, не
будучи специалистом, преспокойно называет средней цифрой и о чем, стало
быть, совершенно неизвестно, что это такое. Позвольте прибавить, что этот
закон больших чисел пытались объяснить логически и формально как нечто, так
сказать, само собой разумеющееся; с другой стороны, утверждали также, что
такую регулярность явлений, причинно между собою не связанных, обычным путем
размышления объяснить вообще нельзя; и наряду со многими другими анализами
этого феномена выдвинули утверждение, что дело тут идет не только об
отдельных случаях, но и о неизвестных законах совокупности. Не буду
надоедать вам частностями, да и сам их уже не помню, но, несомненно, мне
лично было бы очень важно знать, кроются ли за этим непонятые законы
коллектива или просто по иронии природы особенное возникает из того, что
ничего особенного не происходит, и высший смысл оказывается чем-то таким,
чего можно достичь через средний уровень глубочайшей бессмысленности. И то,
и другое знание повлияло бы, конечно, на наше восприятие жизни решающим
образом! Ведь как бы то ни было, на этом законе большого числа основана
всякая возможность упорядоченной жизни; и не будь этого сглаживающего
закона, в одном каком-нибудь году не происходило бы ничего, а зато в
следующем ни на что нельзя было бы положиться, голод чередовался бы с
изобилием, детей не рождалось бы или рождалось бы слишком много и
человечество металось бы между своими небесными и адскими возможностями, как
мечутся птички, когда приблизишься к их клетке.
- Все это правда? - спросила Герда, помедлив.
- Это вы сами должны знать.
- Конечно; в деталях я тоже кое-что об этом знаю. Но я не знаю, это ли
имели вы в виду прежде, когда все спорили. То, что вы сказали о прогрессе,
звучало так, словно вам просто хотелось всех позлить.
- Вы всегда так думаете. Но что мы знаем о том, что такое наш прогресс?
Ничего! Есть много вариантов того, каким бы он мог быть, и я сейчас назвал
еще один.
- Каким бы он мог быть! Так думаете вы всегда; вы никогда не
попытаетесь ответить на вопрос, каким бы ему следовало быть!
- Вы торопитесь. Вам непременно подавай цель, программу, что-то
абсолютное. А в конце-то концов получается компромисс, какая-то середина! Не
признаете ли вы, что это в общем утомительно и смешно - доходить до
крайностей во всех своих желаниях и действиях, чтобы в результате вышло
что-то среднее?
По существу это был тот же разговор, что с Диотимой; только форма была
иная, но за нею можно было перейти из одного разговора в другой. И явно
столь же безразлично было и то, какая женщина сидела рядом,- тело, которое,
войдя в наличное уже силовое поле мысли, вызывало какие-то определенные
процессы! Ульрих разглядывал Герду, не ответившую ему на его последний
вопрос. Тоненькая, с хмурой складкой между глазами, сидела она перед ним.
Начало груди виднелось в вырезе блузки тоже глубокой вертикальной складкой.
Руки и ноги были длинные и изящные. Вялая весна, опаленная зноем слишком
раннего лета; вот какое возникло у него впечатление, и одновременно он
почувствовал весь напор своенравия, заключенного в таком молодом теле.
Странная смесь отвращения и спокойствия взяла его в свою власть, ибо он
вдруг почувствовал, что он сейчас ближе к какому-то решению, чем думает, и
что эта девушка призвана сыграть тут некую роль. Непроизвольно он начал и в
самом деле рассказывать о впечатлениях, полученных им от так называемой
молодежи, участвовавшей в параллельной акции, и закончил словами,
поразившими Герду:
- Они там тоже очень радикальны и тоже не любят меня. Но я плачу им тем
же, ибо я тоже по-своему радикален и с любым беспорядком примирюсь скорее,
чем с духовным. Мне мало видеть идеи развернутыми, мне нужно, чтобы они были
связаны между собой. Мне нужна не только вибрация, но и густота идеи. Это-то
вы и браните, моя незаменимая подруга, говоря, что я всегда рассказываю
только то, что могло бы быть, а не то, чему быть следовало бы. Я не путаю
эти две вещи. И наверно, это самое несвоевременное свойство, каким можно
обладать, ибо нет сегодня ничего столь чуждого друг другу, сколь чужды друг
другу строгость и эмоциональность, и наша точность в делах механических
дошла, к сожалению, до того, что надлежащим ее дополнением ей кажется
неточность жизни. Почему вы не хотите меня понять? Вероятно, вы совершенно
не способны понять меня, и это безнравственно с моей стороны - стараться
смутить ваш соответствующий духу времени ум. Но поверьте, Горда, иногда я
спрашиваю себя, прав ли я. Может быть, как раз те, кого я терпеть не могу,
делают то, чего я когда-то хотел. Делают, может быть, неверно, безмозгло,
один несется в одну сторону, другой в другую, и у каждого в клюве мысль,
которую он считает единственной в мире; каждый из них кажется себе ужасно
умным, а все вместе они думают, что время обречено на бесплодие. Но, может
быть, наоборот, каждый из них глуп, а все вместе они плодовиты. Похоже, что
любая правда появляется сегодня на свет разложенной на две противоположных
друг другу неправды, и это тоже может быть способом прихода к сверхличному
результату! Тогда итог, сумма опытов уже не возникает в индивидууме, который
становится невыносимо односторонним, но все в совокупности - это как бы
экспериментальное объединение. Одним словом, будьте снисходительны к старому
человеку, которого одиночество толкает порой на эксцессы!
- Чего только вы мне уже не наговорили!- мрачно ответила на это Герда.-
Почему вы не напишете книгу о своих взглядах, вы, может быть, помогли бы
этим себе и нам?
- С чего бы вдруг я стал писать книгу?- воскликнул Ульрих.- Меня родила
как-никак мать, а не чернильница!
Герда задумалась, действительно ли помогла бы кому-нибудь книга
Ульриха. Как все молодые люди, с которыми она дружила, она переоценивала
силу печатного слова. В квартире воцарилась полная тишина, когда Ульрих и
Герда умолкли; казалось, что чета Фишелей покинула дом вслед за возмущенными
гостями. И Герда почувствовала давящую близость более сильного мужского
тела, она чувствовала ее всегда, вопреки всем своим убеждениям, когда они
бывали одни; она взбунтовалась против этого и стала дрожать. Ульрих заметил
это, встал, положил ладонь на слабое плечо Герды и сказал ей:
- Я хочу сделать вам одно предложение, Герда. Допустим, что в вопросах
морали дело обстоит точно так же, как в кинетической теории газов: все летит
вперемешку куда придется, каждый делает что хочет, но если высчитать, что,
так сказать, не имеет причины возникнуть из этого, получается именно то, что
действительно возникает! Есть поразительные соответствия! Допустим, стало
быть, также, что в наше время в воздухе беспорядочно носится определенное
количество идей; оно дает какое-то наиболее вероятное среднее значение,
которое очень медленно и автоматически меняется, и это есть так называемый
прогресс или историческая ситуация; но самое важное то, что при этом наше
личное, индивидуальное движение никакого значения не имеет, в своих мыслях и
действиях мы можем быть правыми или левыми, высокими или низкими, новыми или
старыми, беспечными или осмотрительными - для среднего значения это
совершенно безразлично, а богу и миру важно только оно, до нас им нет дела!
Говоря это, он попытался заключить ее в объятья, хотя и чувствовал, что
делает усилие над собой.
Герда разозлилась.
- Вы всегда начинаете глубокомысленно,- воскликнула она,- а потом все
сводится к самому обыкновенному кукареканью! - Ее лицо пылало и пошло
пятнами, губы ее, казалось, вспотели, но была в ее возмущении какая-то
красота.- Именно того самого, что вы из этого делаете, мы не хотим!
Тут Ульрих не удержался от соблазна тихо спросить ее:
- Обладание убивает?
- Не хочу говорить с вами об этом! - так же тихо ответила Герда.
- Это все равно, идет ли речь об обладании человеком или об обладании
вещью,- продолжал Ульрих.- Я тоже знаю это, Герда, я понимаю вас и Ганса
лучше, чем вы думаете. Чего же вы с Гансом хотите? Скажите мне.
- То-то и оно: ничего! - воскликнула с торжеством Герда.- Сказать это
нельзя. Папа тоже твердит: "Уясни себе наконец, чего ты хочешь! Ты увидишь,
что это чепуха". Все чепуха, когда это уясняешь себе! Если мы будем разумны,
мы не выйдем за пределы банальностей! Сейчас вы с вашим рационализмом опять
возразите!
Ульрих покачал головой.
- А как насчет демонстрации против графа Лейнсдорфа? - спросил он
кротко, как будто это относилось к теме их разговора.
- Ах, вы шпионите! - воскликнула Герда.
- Полагайте, что я шпионю, но скажите мне, Герда. По мне, можете на
здоровье полагать и это.
Герда смутилась.
- Ничего особенного. Просто демонстрация немецкой молодежи. Может быть,
шествие мимо его дома, возгласы неодобрения. Параллельная акция - это
гнусность!
- Почему?
Герда пожала плечами.
- Сядьте же! - попросил Ульрих.- Вы это переоцениваете. Давайте
поговорим наконец спокойно.
Герда повиновалась.
- Послушайте-ка, понимаю ли я ваше положение,- продолжал Ульрих.- Вы
говорите, значит, что обладание убивает. Вы думаете при этом прежде всего о
деньгах и о своих родителях. Это, конечно, убитые души...
Герда сделала надменный жест.
- Будем, значит, говорить не о деньгах, а сразу об обладании любого
рода. Человек, у которого есть самообладание; человек, который владеет
своими убеждениями; человек, который позволяет обладать собой другому
человеку, или собственным своим страстям, или всего лишь своим привычкам,
или своим успехам; человек, который хочет что-то завоевать; человек, который
вообще чего-то хочет - все это вы отвергаете? Вы хотите быть
странниками. Скитающимися странниками - так назвал это однажды Ганс,
если я не ошибаюсь. Бредущими к другому смыслу и существованию? Верно?
- Все, что вы говорите, до ужаса верно; ум может имитировать душу!
- А ум относится к группе обладания? Он мерит, он взвешивает, он делит,
он собирает, как старый банкир? Но разве я не рассказал вам сегодня
множества историй, к которым прицепилась примечательно большая доля нашей
души?
- Это холодная душа!
- Вы совершенно правы, Герда. Теперь, значит, мне нужно только сказать
вам, почему я стою на стороне холодных душ или даже банкиров.
- Потому что вы трус!
Ульрих заметил, что, говоря, она обнажила зубы, как зверек в
смертельном страхе.
- Видит бог, да,- отвечал он.- Но если уж вы не считаете меня способным
ни на что другое, то поверьте, что у меня хватило бы решимости удрать по
громоотводу или даже по крошечному выступу в стене, если бы я не был
убежден, что все попытки бегства снова приведут к папе!
Герда отказывалась вести этот разговор с Ульрихом, с тех пор как между
ними состоялся похожий разговор; чувства, о которых тут шла речь,
принадлежали лишь ей и Гансу, и еще больше, чем насмешки Ульриха, она
боялась его одобрения, которое сделало бы ее беззащитной перед ним, прежде
чем она узнала бы, верует он или богохульствует. С того недавнего момента,
как ее поразили его грустные слова, последствия которых ей приходилось
теперь терпеть, было ясно видно, как сильно колебалась она в душе. Но и с
Ульрихом происходило нечто похожее. Порочная радость по поводу своей власти
над этой девушкой была ему совершенно чужда; он не принимал Герду всерьез, и
поскольку это включало в себя умственную неприязнь, говорил ей обычно
неприятные вещи, но чем энергичнее выступал он перед ней адвокатом мира, тем
удивительнее с некоторых пор привлекало его желание довериться ей и показать
ей свою душу без фальши и без прикрас или взглянуть на ее душу, как если бы
та была голая, словно моллюск. Поэтому он задумчиво посмотрел ей в лицо и
сказал:
- Мой взгляд мог бы покоиться между вашими щеками, как покоятся облака
на небе. Не знаю, приятно ли облакам покоиться на небе, но в конце концов
столько же, сколько все Гансы, знаю о мгновениях, когда бог берет нас как
перчатку и медленно-премедленно выворачивает наизнанку на своих пальцах! Вы
слишком облегчаете себе жизнь; вы чувствуете негативное отношение к
позитивному миру, в котором мы живем, и коротко утверждаете, что позитивный
мир принадлежит родителям и старшим, а мир смутного негатива - новой
молодежи. Отнюдь не хочу быть шпионом ваших родителей, милая Герда, но советую
вам учесть, что при выборе между банкиром и ангелом более реальная
природа профессии банкира тоже кое-что значит!
- Хотите чаю?! - резко спросила Герда.- Можно мне оказать вам
гостеприимство в нашем доме? Пусть перед вами будет безупречная дочь моих
родителей.
Она снова овладела собой.
- Допустим, вы выйдете замуж за Ганса.
- Но я вовсе не хочу выходить за него замуж!
- Какая-то цель у вас должна быть; вы не можете вечно жить несогласием
со своими родителями.
- Когда-нибудь я уйду из дому, стану самостоятельна, и мы останемся
друзьями!
- Но прошу вас, милая Герда, давайте допустим, что вы будете замужем за
Гансом или что-нибудь похожее; этого, безусловно, не избежать, если все так
пойдет дальше. И вот представьте себе, как вы в состоянии отрыва от мира
чистите утром зубы, а Ганс получает повестку об уплате налога.
- Я должна это знать?
- Ваш папа сказал бы "да", если бы имел представление о состояниях
повернутости к миру спиной; обыкновенные люди умеют, увы, прятать
необыкновенные переживания так глубоко в трюм корабля своей жизни, что и не
замечают их никогда. Но возьмем более простой вопрос: потреб
...Закладка в соц.сетях
