Жанр: Драма
Человек без свойств
...ворят: "Ты причина моих бессонных ночей", или:
"Падение цен на хлеб было причиной его беды". Но спросите преступника,
встряхнув его совесть, как дошел он до жизни такой! Он этого не знает; не
знает даже и в том случае, если в момент преступления его сознание не
отключалось ни на долю секунды!
Диотима выпрямилась.
- Почему вы так часто говорите о преступниках? У вас особая любовь к
преступлению. Это ведь должно что-то означать?
- Нет,- отвечал кузен.- Это ничего не означает. Разве что известный
интерес. Обыкновенная жизнь - это среднее состояние, образуемое всеми
возможными у нас преступлениями. Но раз уж мы упомянули богословие, я хочу
спросить у вас одну вещь.
- Опять, наверно, была ли я уже безмерно влюблена или испытывала
безмерную ревность!
- Нет. Рассудите-ка: если бог все определил наперед и знает заранее,
как может человек грешить? Так ведь раньше и спрашивали, и видите, это все
еще вполне современная постановка вопроса. На редкость интриганское
представление о боге! Его оскорбляют с его согласия, он толкает человека на
проступок, за который сам же на него обидится; он ведь не только знает это
заранее,- примеров такой смиренной любви сколько угодно,- нет, он побуждает
к этому! В сходном положении относительно друг друга находимся сегодня мы
все. "Я" теряет значение, которое было у него до сих пор, значение суверена,
издающего правительственные указы; мы учимся понимать его закономерное
становление, влияние его окружения, типы его структуры, его исчезновение в
моменты величайшей деятельности, одним словом, законы, управляющие его
формированием и его поведением. Подумайте только - законы личности, кузина!
Это как профсоюз, объединяющий ядовитых змей, или торговая палата для
разбойников с большой дороги! Ведь поскольку законы - это, пожалуй, самая
безличная вещь на свете, то личность скоро будет не более чем воображаемым
сборным пунктом всего безличного, и трудно будет найти для нее ту почетную
позицию, без которой вы не можете обойтись...
Так говорил кузен, и однажды Диотиме удалось вставить: "Но, дорогой
мой, ведь все как раз и надо делать настолько лично, насколько возможно!"
Наконец она сказала:
- Вы сегодня действительно в очень богословской стихии; с этой стороны
я вас совсем не знала!
Она опять сидела как усталая танцовщица. Сильный и красивый экземпляр
женщины; каким-то образом она сама чувствовала это каждой своей клеткой. Она
неделями избегала кузена, может быть, уже даже месяцами. Но ей нравился этот
ее сверстник. У него был забавный вид; во фраке, в слабо освещенной
комнатке, черно-белый, он походил на члена рыцарского ордена; в этой
черно-белости было что-то от страсти креста. Она оглядела скромную спаленку;
параллельная акция была далеко, позади была великая, страстная борьба, эта
комната была проста, как долг, ее смягчали лишь вербочки и неисписанные
цветные открытки в уголках зеркала; между ними, значит, окаймленное
столичным великолепием, представало лицо Рахили, когда эта девочка
рассматривала себя в зеркале. Где, собственно, она мылась? В том узком
ящичке, если его открыть, стоит, кажется, жестяной тазик,- вспомнила Диотима
и потом подумала: этот человек хочет и не хочет.
Она смотрела на него спокойно, расположенной к нему слушательницей.
"Хочет ли Арнгейм действительно жениться на мне?" - спросила она себя. Он
сказал это. Но потом он больше на это не нажимал. У него столько других тем
для разговора. Но и ее кузену, вместо того чтобы говорить об отдаленных
вещах, следовало бы, собственно, спросить: "Так как же обстоит дело?" Почему
он не спрашивал? Ей казалось, что он понял бы ее, если бы она подробно
рассказала ему о своей борьбе. "Пойдет ли это на пользу мне?" - спросил он
по привычке, когда она сказала ему, что изменилась. Наглость! Диотима
улыбнулась.
Оба эти человека были, в сущности, одинаково странны. Почему кузен так
плохо отзывался об Арнгейме? Она знала, что Арнгейм искал его дружбы; но и
Ульриха, судя по его собственным резким замечаниям, занимал Арнгейм. "И до
чего же неправильно он его понимает,- подумала она,- с этим ничего поделать
нельзя!" Кстати, теперь не только душа ее восставала против ее состоявшего в
браке с начальником отдела Туцци тела, но и тело ее порой восставало против
души, томившейся на краю пустыни, над которой дрожало, может быть, только
обманчивое марево страстной тоски. Она охотно поделилась бы с кузеном своим
страданием и своей слабостью; решительная односторонность, обычно им
проявляемая, нравилась ей. Уравновешенную многосторонность Арнгейма
следовало, конечно, ставить выше, но в момент решения Ульрих не так
колебался бы, несмотря на свои теории, старавшиеся превратить все в полную
неопределенность. Это она чувствовала, хотя и не знала, по каким признакам;
наверно, это было связано с теми чувствами, которые он вызвал у нее с самого
начала их знакомства. Если Арнгейм представился ей в этот миг огромным
напряжением, царственным бременем ее души, бременем, возвышавшимся над ее
душой во всех направлениях, то все, что говорил Ульрих, приводило,
показалось ей, единственно к тому, что за сотнями всевозможных моментов
терялся момент ответственности и ты попадал в подозрительное состояние
свободы. У нее вдруг возникла потребность сделаться тяжелее, чем она была; и
неизвестно почему это одновременно напомнило ей о том, как она девочкой
уносила от опасности какого-то малыша, а он, сопротивляясь, упрямо колотил
коленками по ее животу. Живость этого воспоминания, пришедшего ей на ум так
непредвиденно, словно в эту одинокую комнатку она угодила через дымовую
трубу, полностью вывела ее из равновесия. "Безмерно?" - думала она. Почему
он все время об этом спрашивал? Как будто она не могла быть безмерной?! Она
перестала слушать его, она не знала, вовремя это или нет, она просто
прервала его, отшвырнула все, что он говорил, и со смехом (только при этом
ее внезапном и бесконтрольном волнении нельзя было поручиться за то, что она
действительно рассмеялась, а не думала, что смеется) дала ему на все и раз
навсегда ответ:
- Но я и правда безмерно влюблена!
Ульрих усмехнулся ей в лицо.
- На это вы вовсе не способны,- сказал он.
Она встала, приложила ладони к волосам, посмотрела на него удивленно.
- Чтобы не знать меры,- принялся он спокойно объяснять,- надо быть
совершенно точным и объективным. Два "я", знающие, сколь сомнительно сегодня
"я", держатся друг за друга, так я себе представляю, если это непременно
должна быть любовь, а не просто какая то обычная деятельность; они так
сцеплены, что одно оказывается причиной другого, когда они чувствуют, что
становятся чем-то великим, я парят, как невесомая нелепа. Тут невероятно
трудно не делать неверных движений, даже если какое-то время движения
делались верные. Просто трудно в мире чувствовать верное! Вопреки всеобщему
предрассудку, для этого нужен чуть ли не педантизм. Кстати, именно это я и
хотел вам сказать. Вы очень польстили мне, Диотима, приписав мне задатки
архангела; ссылаюсь на это самым скромным образом, как вы сейчас увидите.
Ведь только если бы люди были целиком объективны,- а это почти то же самое,
что безличность,- тогда они были бы и целиком любовью. Потому что только
тогда они были бы целиком ощущением, чувством и мыслью; и все элементы,
образующие человека, нежные, ибо они стремятся друг к другу, только сам
человек не нежен. Быть безмерно влюбленной - это, значит, что-то такое, чего
вы, может быть, совсем и не хотели бы!..
Он старался сказать это как можно неторжественнее; чтобы лучше
управлять своим лицом, он даже опять закурил, и Диотима от смущения тоже
взяла предложенную им папиросу. С шутливо-упрямым видом она пускала дым в
воздух, чтобы показать свою независимость, ибо она не вполне его поняла. Но
в целом на нее произвел сильное впечатление тот факт, что все это кузен
вдруг сказал ей именно в комнатке, где они были одни, и не сделал при этом,
против обыкновения, ни малейшей попытки - такой естественной в этих
обстоятельствах - взять ее руку или коснуться ее волос, хотя оба чувствовали
притяжение, которым в этой тесноте заряжали друг друга тела, как
магнетический ток... Если бы они сейчас?.. - подумала она... Но что вообще
можно было предпринять в этой комнатке? Она посмотрела по сторонам. Повести
себя как шлюха? Но как это делается? Если бы она разревелась?! "Разреветься"
- ей вспомнилось вдруг это словечко, которое было в ходу у гимназисток. Если
бы она вдруг, как он требовал, разделась, обняла его за плечи и запела, что
запела? Заиграла на арфе? Она взглянула на него с улыбкой. Он показался ей
озорником братом, в чьем обществе можно вытворять что угодно. Ульрих тоже
улыбнулся. Но его улыбка была как слепое окно, ибо, поддавшись соблазну
провести этот разговор с Диотимой, он чувствовал только стыд за него. Тем не
менее ей почудилось сейчас что-то от возможности полюбить этого человека; ей
представилась эта любовь такой же, какой была, на ее взгляд, современная
музыка,- совершенно не удовлетворяющей, но полной волнующей инородности. И
хотя она полагала, что это чудится ей, конечно, яснее, чем ему, ноги ее,
когда она стояла перед ним, начали тайно пылать, и потому, показав
выражением лица, что их разговор слишком уж затянулся, она несколько
внезапно сказала кузену:
- Дорогой мой, мы делаем что-то совершенно невозможное; побудьте здесь
еще минутку, а я выйду вервей и покажусь нашим гостям.
¶102"br"Борьба и любовь в доме Фишелей§
Герда тщетно ждала прихода Ульриха. Но правде, он забыл об этом
обещании или вспоминал о нем в минуты, когда у него были другие намерения.
- Оставь его! - говорила Клементина, когда директор Фишель
ворчал.Прежде мы были для него достаточно хороши, а теперь он, наверное,
зазнался. Если ты навестишь его, ты только ухудшишь дело; ты слишком неловок
для этого.
Герда тосковала о своем старшем друге. Она хотела, чтобы он явился, и
знала, что захочет, чтобы он исчез, когда он явится. Несмотря на свои
двадцать три года, она еще ничего не знала, кроме некоего господина Гланца,
осторожно ухаживавшего за ней с согласия ее отца, да своих
христианско-германских друзей, которые иногда казались ей не мужчинами, а
мальчишками-школьниками. "Почему он не приходит?" - спрашивала она себя,
когда думала об Ульрихе. В кругу ее друзей не подлежало сомнению, что
параллельная акция означает начало духовного уничтожения немецкого народа, и
она стыдилась его участия в ней; она была бы рада услышать, что думает по
этому поводу он сам, и надеялась, что у него есть причины, его
оправдывающие.
Мать говорила отцу:
- Ты упустил возможность войти в это дело. Для Герды это было бы
полезно и навело бы ее на другие мысли; у Туцци бывает множество людей.
Вышло так, что он вовремя не ответил на приглашение его сиятельства.
Теперь ему оставалось страдать.
Молодые люди, которых Горда называла своими товарищами по духу, засели
в его доме, как женихи Пенелопы, и обсуждали здесь, что должен делать
молодой немец перед лицом параллельной акции. "Есть обстоятельства, когда
финансист обязан показать себя меценатом!"- требовала от него Клементина,
когда он горячо уверял ее, что не для того нанял за свои денежки в домашние
учителя Ганса Зеппа, "духовного руководителя" Герды, чтобы из этого вышло
теперь такое!.. Ведь так оно и было: Ганс Зепп, студент, не подававший ни
малейшей надежды на обеспеченное существование, появился в доме как учитель
и только благодаря царившим там противоречиям превратился в тирана; теперь
он обсуждал со своими друзьями, успевшими стать друзьями Герды, как спасти
германскую аристократию, которая у Диотимы (о ней говорилось, что она не
видит различия между братьями по расе и расово чуждыми людьми) попала в сети
еврейского духа. И хотя в присутствии Лео Фишеля это разбиралось обычно
только с некоей щадящей объективностью, до слуха его доходило все же
достаточно много слов и утверждений, которые действовали ему на нервы.
Выражалась тревога по поводу того, что такая чреватая полной катастрофой
попытка предпринимается в век, которому не дано создавать великие символы, и
от одних уже таких слов, как "знаменательный", "путь к вершинам
человечности" и "свободные человеческие ценности", пенсне на носу Фишеля
вздрагивало всякий раз, когда он их слышал. В доме его расцветали такие
понятия, как "жизненность мысли", "кривая духовного роста", "парящее
действие". Потом выяснилось, что каждые две недели в его доме проводится
"час очищения". Он потребовал объяснений. Оказалось, что в этот час читают
вслух Стефана Георге. Лео Фишель тщетно искал в своем старом
энциклопедическом словаре, кто это такой. Но больше всего злило его, старого
либерала, то, что, говоря о параллельной акции, эти молокососы называли всех
участвовавших в ней министерских референтов, председателей банков и ученых
"напыщенными людишками", что они высокомерно утверждали, будто сегодня нет
больше великих идей или нет уже никого, кто их понимал бы; что даже
гуманность они объявили пустой фразой и признавали только нацию или, как они
это называли, народ и традицию чем-то реальным.
- У меня, папа, человечество не вызывает никаких представлений,отвечала
Герда, когда он выговаривал ей,- сегодня это уже лишено содержания; а вот
моя нация - это что-то осязаемое!
- Твоя нация! - начинал тогда Лео Фишель, собираясь сказать что-то о
великих пророках и о своем собственном отце, который был некогда адвокатом в
Триесте.
- Я знаю,- прерывала его Герда.- Но моя нация - это нация духовная; я
говорю о ней.
- Я запру тебя в комнате и буду держать там, пока не образумишься! -
говорил тогда папа.- А твоим друзьям откажу от дома. Это
недисциплинированные люди, которые без конца занимаются своей совестью,
вместо того чтобы работать!
- Я знаю, папа,- отвечала Герда,- твой образ мыслей. Вы, старшие,
думаете, что имеете право нас унижать, потому что нас кормите. Вы
патриархальные капиталисты.
Такие разговоры происходили из-за отцовской заботливости нередко.
- А на что бы ты жила, если бы я не был капиталистом?! - спрашивал
хозяин дома.
- Я не могу все знать,- отрезала обычно Герда такое продолжение
разговора.- Но я знаю, что ученые, воспитатели, духовные пастыри, политики и
другие люди действия уже начали создавать новые ценности, в которые можно
верить.
Директор Фишель иногда еще спрашивал: "А эти духовные пастыри и
политики, конечно, вы сами?!"- но делал он это только для того, чтобы
последнее слово осталось за ним; в сущности, он всегда бывал рад, что Герда
не замечала, до какой степени, уже по привычке, все неразумное сопряжено
было для него со страхом, что ему придется пойти на уступки. Доходило до
того, что в конце таких бесед он начинал даже осторожно хвалить
упорядоченность параллельной акции как противоположность диким контрмерам,
принимаемым в его доме; но случалось это только тогда, когда Клементины
поблизости не было.
Тихое мученическое упорство в сопротивлении увещаниям отца Герде
придавала ощутимая в этом доме и смутно чувствуемая Лео и Клементиной
атмосфера невинного сладострастия. В среде молодых людей говорилось о многих
вещах, насчет которых родители ожесточенно молчали. Даже в том, что они
называли национальным чувством, в этом желанном единстве, в которое
сплавлялись их непрестанно спорившие между собой "я" и которая называлось у
них германско-христианским содружеством граждан, было, в отличие от гнетущих
любовных отношений старшего поколения, что-то от крыльев Эрота. Они не по
годам мудро презирали "похоть", "прикрашенную ложь грубого наслаждения
жизнью", как у них это называлось, но о сверхчувственности и любострастности
говорили столько, что в душе пораженного слушателя невольно и по контрасту
возникало легкое воспоминание о чувственности и страстности, даже Лео Фишель
не мог не признать, что безудержная горячность, с какой они говорили, порой
заставляла слушателя чувствовать корни их идей чуть ли даже не чреслами,
чего он, однако, не одобрял, считая, что великие идеи должны вызывать у тебя
чувство, что ты смотришь на них снизу вверх.
Клементина, напротив, говорила:
- Тебе не следовало бы просто все отметать, Лео!
- Как могут они утверждать: "собственность ведет к бездуховности"? -
начинал он тогда спорить с нею.- Разве я бездуховен?! Ты, может быть, и
потеряла уже половину своей духовности, потому что всерьез принимаешь их
болтовню!
- Ты этого не понимаешь, Лео; они придают этому христианский смысл, они
хотят уйти от старого способа жизни к более высокой жизни уже на земле.
- Это не по-христиански, а просто заумно! - протестовал Лео.
- Истинную действительность видят, в конечном счете, может быть, не
реалисты, а те, кто смотрит внутрь,- отвечала Клементина.
- Мне смешно! - утверждал Фишель. Но он ошибался, он плакал; внутренне,
от неспособности совладать с духовными переменами в его окружении.
Директор Фишель испытывал теперь чаще, чем прежде, потребность в свежем
воздухе; по окончании работы его не тянуло домой, и когда он уходил из
конторы засветло, то любил немного побродить по городским садам, хотя и
стояла зима. Еще со времен, когда он был практикантом, у него осталось
пристрастие к этим садам. По непонятной ему причине муниципалитет
распорядился поздней осенью заново покрасить железные складные стулья; и
вот, прислонясь друг к другу, они стояли свежезеленые на белоснежных
дорожках и будоражили воображение весенними красками. Иногда Лео Фишель
усаживался в одиночестве на такой стул на краю площадки для игр или аллеи и,
закутавшись, смотрел на бонн, которые со своими подопечными принимали на
солнце здоровый по-зимнему вид. Они играли в диаболо или бросали снежки, и
девочки делали большие женские глаза... Ах, думал Фишель, это как раз такие
глаза, которые на лице взрослой красивой женщины создают то дивное
впечатление, что глаза у нее детские. Ему было отрадно глядеть на играющих
девочек, в чьих глазах любовь плавала еще в сказочном пруду, откуда ее
позднее вытащит аист; а иногда и на их воспитательниц. Зрелищем этим он
часто наслаждался в молодые свои годы, когда стоял еще перед витриной жизни
и, не входя в ее лавку за неимением денег, мог только гадать о том, что ему
позднее пошлет судьба. Вышло довольно жалко, думал он, и какое-то мгновение,
полное молодой напряженности, ему чудилось, что он снова сидит среди белых
крокусов и зеленой травы. Когда потом чувство реальности возвращало его к
снегу и зеленому лаку, он странным образом каждый раз думал о своем доходе;
деньги дают независимость, но теперь его жалованье целиком уходило на нужды
семьи и на самые необходимые сбережения; надо было, значит,- размышлял
он,заняться, кроме службы, еще чем-нибудь, чтобы стать независимым, может
быть, использовать приобретенное знание биржи, как то делают главные
директора. Такие мысли, однако, подступали к Лео только тогда, когда он
смотрел на играющих девочек, и мысли эти он отвергал, потому что отнюдь не
чувствовал в себе нужного для спекуляций темперамента. Он был управляющим,
он только назывался директором, у него не было видов на то, чтобы подняться
выше, и он сразу нарочно запугивал себя мыслью, что такая бедная рабочая
спина, как его, слишком уже согнулась, чтобы свободно выпрямиться. Он не
знал, что думал так только затем, чтобы возвести непреодолимую преграду
между собой и этими красивыми детьми и их красивыми боннами, которые в такие
мгновения в садах олицетворяли для него весь соблазн жизни; ибо даже в
мрачном настроении, не велевшем ему идти домой, он был неисправимым
семьянином и отдал бы все, чтобы только превратить домашний адский круг в
круг ангелов, парящих вокруг бога-отца титулярного директора.
Ульрих тоже любил эти сады и пересекал их, когда его путь это позволял;
так получилось, что в это время он снова встретился с Фишелем, и тому сразу
вспомнилось все, что он уже претерпел из-за параллельной акции у себя дома.
Он выразил свое неудовольствие по поводу того, что его молодой друг не
дорожит приглашениями старых друзей, во что он, Фишель, мог поверить тем
искреннее, что и мимолетные знакомства становятся со временем такими же
старыми, как самые близкие.
Старый молодой друг сказал, что он действительно очень рад видеть
Фишеля, и пожаловался на свою смешную деятельность, лишавшую его до сих пор
такой возможности.
Фишель пожаловался на плохие времена и скверные дела. Вообще падение
нравов. Во всем материалистичность и опрометчивость.
- А я-то думал, что вам можно позавидовать! - ответил Ульрих.Профессия
коммерсанта - это же просто санаторий для души! По крайней мере,
единственная профессия с идеально чистой основой!
- Это так! - подтвердил Фишель.- Коммерсант служит человеческому
прогрессу и довольствуется дозволенной выгодой. При всем при том ему так же
плохо, как любому другому! - прибавил он хмуро.
Ульрих вызвался проводить его домой.
Там они застали уже крайне напряженную атмосферу.
Все друзья были в сборе, и шла большая перепалка. Эти молодые люди еще
учились в гимназии или были студентами первых семестров, некоторые состояли
также на службе в торговых фирмах. Как сложился их кружок, они уже не
помнили. По цепочке. Одни познакомились в националистических студенческих
союзах, другие - благодаря социалистическому или католическому движению
молодежи, третьи - в туристских походах "Перелетных птиц".
Не совсем ошибочно предположение, что единственным, что всех их
связывало, был Лео Фишель. Чтобы духовное движение держалось и продолжалось,
ему нужно тело, и таким телом была фишелевская квартира вместе с угощениями
и известным контролем над этими контактами со стороны Клементины.
Принадлежностью этой квартиры была Герда, а принадлежностью Герды - Ганс
Зепп, а Ганс Зепп, студент с нечистым цветом лица и тем более чистой душой,
хотя и не был вождем, потому что молодые люди не признавали вождей, был
самым одержимым из них. Иногда они собирались в других местах, и тогда на их
встречах бывали и другие женщины, кроме Герды; но с ядром движения дело
обстояло так, как только что сказано.
Тем не менее истоки духа этих молодых людей столь же поразительны, как
возникновение новой болезни или несколько подряд выигрышей в азартной игре.
Когда начало гаснуть солнце старого европейского идеализма и белый дух
потемнел, из рук в руки стали передавать факелы,- бог весть где украденные
или изобретенные факелы идей! - и повсюду затрепыхались огненные озера
маленьких духовных общин. Вот почему в последние годы, прежде чем великая
война сделала из этого выводы, в среде молодых людей было много разговоров о
любви и общности, и особенно молодые антисемиты в доме директора банка
Фишеля пребывали под знаком всеобъемлющей любви и общности. Истинная
общность есть действие некоего внутреннего закона, и самый глубокий, самый
простой, самый совершенный и самый первый закон - это закон любви. Как уже
было замечено, не любви в низменном, чувственном смысле; ибо физическое
обладание есть изобретение мамоны и действует лишь разлучающе и разлагающе.
И, конечно, каждого человека любить нельзя. Но можно уважать характер
каждого, если он подлинно человечен в своих стремлениях и несет за себя
строжайшую ответственность. Так спорили они вместе обо всем во имя любви.
Но в тот день образовался некий фронт против Клементины, которая очень
рада была еще раз почувствовать себя молодой и, внутренне признавая, что в
супружеской любви действительно много общего с выплатой процентов на
капитал, упорно не позволяла все-таки осуждать параллельную акцию на том
основании, что арийцы способны будто бы создавать символы лишь тогда, когда
они находятся в чисто арийском обществе. Клементина с трудом сдерживала
себя, а у Герды горели щеки от гнева на мать, которую никак не удавалось
выпроводить из комнаты. Когда Лео Фишель с Ульрихом вошли в квартиру,
девушка стала тайком делать знаки Гансу Зеппу, прося его прекратить этот
разговор, и Ганс миролюбиво сказал: "Людям нашего времени вообще не удается
создать ничего великого!"- полагая, что этим свел дело к безличной формуле,
к которой уже привыкли.
Но в этот момент в разговор вмешался, на беду, Ульрих, который не без
ехидства по адресу Фишеля спросил Ганса, неужели тот совершенно не верит в
прогресс.
- Прогресс? - ответил Ганс Зепп свысока.- Сравните только, какие люди
были сто лет назад, пока дело не дошло до прогресса,- Бетховен! Гете!
Наполеон! Геббель!
- Гм,- сказал Ульрих,- последний сто лет назад был как раз грудным
младенцем.
- Точность в цифрах эти молодые люди презирают! - с удовольствием
объяснил директор Фишель. Ульрих не поддержал этой темы; он знал, что Ганс
Зепп ревниво презирает его, но ему самому были довольно симпатичны
диковинные друзья Герды. Поэтому он сел в их круг и продолжал:
- В отдельных областях человеческого умения
...Поділитися у соцмережах
