Жанр: Драма
Хроники заводной птицы
...сом и
предпочитали держаться в стороне,
ограничиваясь охраной станции и своих казарм. То, что происходило на шахте и в
лагере, их не интересовало.
В этой гвардии у Бориса был любимчик - заключенный-монгол, которого все
звали Татарином. Он всегда и везде
тенью следовал за Громовым. Когда-то Татарин был чемпионом по борьбе. Всю его
правую щеку покрывал след от ожога -
ходили слухи, что он прошел через пытки. Борис арестантской робы больше не
носил, жил в ухоженном домике, в котором
убирала женщина из заключенных.
Николай рассказал мне (хотя в последнее время он стал избегать
разговоров), что несколько его знакомых куда-то
пропали. Исчезли ночью, как сквозь землю провалились. По документам они
проходили как без вести пропавшие или
погибшие в результате несчастного случая, но никто не сомневался, что их убрали
подручные Бориса. Стоило не
подчиниться его воле или приказанию - и человек подвергал себя смертельной
опасности. Были случаи, когда недовольные
пробовали жаловаться на творимый произвол напрямую в ЦК, и больше их никто не
видел. "Я слышал, это зверье не
остановилось даже перед убийством семилетнего ребенка, чтобы сломить его
родителей, - шептал побледневший Николай. -
Забили его насмерть у них на глазах".
Первое время Громов особенно не вмешивался в жизнь зоны, где содержались
японцы. Для начала он
сосредоточил усилия на том, чтобы полностью подчинить себе русских охранников и
взять зону под контроль, дав японцам
возможность пока разбираться между собой. Так что первые месяцы после
происшедших перемен стали для нас короткой
передышкой, когда можно было жить спокойно. Я вспоминаю эти мирные, как штиль на
море, дни. Нашему комитету
удалось добиться некоторого, пусть и незначительного, смягчения режима. Не надо
было больше бояться, что на тебя
набросятся охранники. Впервые с тех пор, как мы оказались в лагере, у людей
появилась какая-то надежда. Они думали, что
жизнь понемногу стала меняться к лучшему.
Впрочем, это не означало, что те недели, что длился наш "медовый месяц",
Борис вообще не обращал на нас
внимания. Просто он медленно и уверенно готовился к игре, расставляя на доске
нужные ему фигуры. Обрабатывал по
очереди членов комитета - кого запугивал, кого подкупал - и незаметно,
потихоньку подчинял себе. Открытого насилия он
избегал, действовал крайне осторожно, поэтому мы ничего не замечали. А когда
заметили, было уже поздно. Разговорами о
самоуправлении Борис усыплял нашу бдительность, а сам тем временем устанавливал
железный порядок. Он был
дьявольски хладнокровен и точен в своих расчетах. Бессмысленное, ненужное
насилие над японскими пленными
действительно прекратилось, но лишь затем, чтобы уступить место новому насилию -
холодному и расчетливому.
Прошло примерно полгода. Теперь, когда Борис полностью господствовал на
доске, он сменил тактику и принялся
давить на нас. Первой его жертвой стал подполковник - главная фигура в комитете.
Он несколько раз напрямую
сталкивался с Громовым, отстаивая интересы японских пленных, за что его и
убрали. К тому времени в комитете оставалось
всего несколько человек, не подчинявшихся Борису. Это были подполковник и его
сторонники. Однажды ночью на него
навалились, заткнули рот и задушили, накинув на лицо мокрое полотенце.
Расправились с подполковником, конечно же, по
приказу Бориса, хотя он сам рук не запачкал. Его ликвидировали руками японцев;
комитет выполнил его команду - и все.
Смерть подполковника списали на болезнь. Все знали, кто его убил, но говорить об
этом не смели. Было известно, что среди
нас есть доносчики, работавшие на Бориса; открыто высказывать свои мысли стало
невозможно. Новый председатель
комитета, которого выбрали после расправы над подполковником, послушно плясал
под громовскую дудку.
Изменился комитет - и тут же начали быстро ухудшаться условия, в которых
приходилось работать японским
пленным. Скоро они стали совершенно невыносимыми. В обмен на самоуправление мы
обещали Борису выполнять норму,
и это нам дорого обошлось. Под разными предлогами норму все время повышали, и
работа превратилась в каторгу. Пошли
чередой несчастные случаи, много японцев оставили кости в чужой земле, став
жертвами безудержной гонки за все новыми
тоннами угля. Самоуправление в итоге обернулось тем, что вместо русских
надзирать за работой стали японцы.
Среди пленных, естественно, зрело недовольство. В лагерном мирке, где
прежде мы поровну делили все лишения,
стала править несправедливость, прорастала глубокая ненависть и
подозрительность. Прислужников Громова ставили на
легкие работы, они имели привилегии; уделом остальных стала невыносимая жизнь
или даже смерть. Жаловаться было
нельзя - открытый протест означал гибель. Могли бросить в карцер умирать от
холода и голода, удушить ночью во сне
мокрым полотенцем, раскроить в шахте череп ударом кирки и столкнуть тело в шурф.
Кто будет разбираться, что делается
там, под землей, в темной шахте? Подумаешь, пропал человек! Ну и что?
Меня не переставала мучить мысль, что это я свел подполковника с Борисом.
Конечно, не будь меня, Громов все
равно каким-нибудь другим путем рано или поздно пролез бы в наши ряды - и
результат был бы тот же самый. Но мне от
этого легче не становилось. Я тогда жестоко просчитался.
Вдруг меня однажды вызвали в барак, где обосновался Борис. С тех пор как
мы встречались последний раз,
времени прошло порядочно. Он сидел за столом и пил чай, как тогда, у начальника
станции. За его спиной по обыкновению,
как шкаф, возвышался Татарин, и у него на поясе висел большой автоматический
пистолет. Когда я вошел, Борис обернулся
и жестом приказал монголу покинуть помещение. Мы остались одни.
- Ну что, лейтенант? Сдержал я свое слово?
Сдержал, ничего не скажешь. Выполнил все, что мне обещал. Я словно
заключил сделку с дьяволом.
- Вы получили самоуправление, я - власть, - проговорил сияющий Борис,
широко разводя руками. - Мы оба
получили, что хотели. Добыча угля растет, в Москве довольны. Что еще нужно? Ты
мне очень помог, и я должен как-то тебя
отблагодарить.
- В этом нет необходимости, мне ничего не нужно, - сказал я.
- Мы же старые знакомые, лейтенант. Не надо так, - продолжал улыбаться
Борис. - Буду краток. Я хочу, чтобы ты
находился при мне, стал моим помощником. К сожалению, с мозгами у нас здесь
плохо, соображать мало кто умеет. Я
вижу: хоть ты и без руки, зато голова у тебя варит. Согласишься стать моим
секретарем - не пожалеешь, устрою тебе жизнь
полегче. Тогда наверняка выживешь и, может, вернешься в свою Японию. Держись за
меня - тебе от этого одна польза.
Вообще-то, нужно было сразу прекратить этот разговор. Я не собирался
поступать в прислужники к Громову,
продавать своих товарищей, хорошо жить за их счет. Откажись я от его
предложения, Борис убил бы меня. Смерть бы все
решила. Но когда он заговорил об этом, в голове моей родился план.
- Что я должен делать? - спросил я.
Работа, которую собирался взвалить на меня Борис, была не из легких. Дел,
где требовалось навести порядок,
накопилась уйма, и самое главное - надо было разобраться с накопленным Громовым
богатством. Он присваивал часть
(порядка сорока процентов) продовольствия, одежды, медикаментов, которые
присылали в лагерь из Москвы и от
Международного общества Красного Креста, прятал это добро на подпольных складах
и сбывал на сторону. Еще он целыми
вагонами отправлял на черный рынок уголь. Топлива хронически не хватало, и нужда
в нем была очень большая. Подкупив
железнодорожников и начальника станции, Борис практически распоряжался составами
как хотел и на этом наживался.
Солдаты, охранявшие железную дорогу, за продукты и деньги закрывали глаза на
все. Благодаря своей предприимчивости
Борис разбогател страшно. Мне он говорил, что все деньги в конечном итоге пойдут
госбезопасности. Мол, органам в их
работе требуются очень крупные суммы, не учтенные ни в каких официальных
документах, и он здесь занимается тайным
сбором этих средств. Но Борис лгал. Какая-то часть денег в Москву, конечно,
уходила. Однако больше половины Громов
наверняка оставлял себе. Деталей я не знал, но, по-моему, он тайными каналами
переправлял деньги в банки за границу или
обращал их в золото.
По каким-то непонятным причинам Борис, похоже, полностью мне доверял.
Кажется, ему и в голову не приходило,
что я могу выдать его секреты. Странно, не правда ли? К русским и вообще к белым
людям он относился с крайней
подозрительностью, а монголам и японцам верил безоглядно. Может, думал, что
вреда от меня все равно не будет, даже
если я кому и разболтаю о его делах. А кому мне было рассказывать? Меня окружали
только подельщики и подручные
Бориса, жившие за счет его махинаций, кормившиеся из его рук. А беспомощные
заключенные и пленные страдали и
умирали от недостатка еды, одежды и медикаментов, которые он из корысти продавал
спекулянтам. Кроме того, вся
почтовая корреспонденция проходила через цензуру, и любые контакты лагерников с
внешним миром были запрещены.
Как бы то ни было, став секретарем Громова, я ревностно и добросовестно
занялся его делами. Заново переписал
всю бухгалтерию и составил новую опись того, что было на складах. До меня в
хозяйстве Бориса царила полная
неразбериха. Я систематизировал и наладил оборот товаров и денег, завел
специальную тетрадь, заглянув в которую сразу
можно было понять, сколько чего и где имеется, как колеблются цены. Я составил
список всех, подкупленных Борисом, - он
получился длинным - и подсчитал "необходимые затраты" на этот контингент. Я
работал на него без отдыха, с утра до
вечера, и в результате лишился тех немногих друзей, что у меня были. Они стали
презирать меня, считая, что я продался
Борису (быть может, они до сих пор так обо мне думают, как это ни печально). Да,
наверное, по-другому и быть не могло.
Николай перестал со мной разговаривать. Несколько японцев, с которыми я прежде
дружил, стали обходить меня стороной.
В то же время были и такие, кто, увидев, что я в фаворе у Бориса, старались со
мной сблизиться, но с этими типами я
никаких дел не имел. Получилось, что я оказался в лагере в изоляции. Не убили
меня только потому, что за мной стоял
Громов. Кто посмел бы поднять руку на такую важную птицу? Это же означало верную
смерть. О жестокости Бориса знали
все. В лагере ходили легенды о том, как он сдирал с людей кожу.
Чем дальше отдалялся я от остальных, тем больше Борис мне верил. Он был
очень доволен моей работой, ценил
созданную мной рациональную систему и не скупился на похвалы.
- Что бы я без тебя делал! Если среди японцев много таких, как ты, ваша
Япония обязательно возродится после
разгрома. А вот Союз обречен. Перспектив, к сожалению, почти никаких. При царе и
то лучше было. Царям, по крайней
мере, над всякими дурацкими теориями не надо было голову ломать. Ленин понял
что-то у Маркса, позаимствовал и сделал
из этого то, что ему выгодно. То же самое Сталин - взял у Ленина что ему нужно
(так, самую малость). Как у нас
получается? Чем меньше человек понимает, тем больше власти захватывает. Чем
меньше понимаешь, тем лучше. Только
так здесь можно выжить, лейтенант. И чтобы никаких фантазий. Как только начнешь
что-то воображать, мозгами шевелить
- все! Считай, тебе конец. Вот я начисто лишен всякого воображения. Пусть другие
воображают, а я им в этом деле
помогаю. В этом мой хлеб. Запомни это как следует. Пока ты здесь, если вдруг на
какие-нибудь фантазии потянет, сразу
вспоминай меня: "Нет, ни за что! Из-за этих фантазий и жизни можно лишиться".
Этот совет дорого стоит. Оставь
фантазии другим.
Так незаметно пролетело полгода. К концу осени 47-го года я сделался для
Бориса совершенно незаменимым. На
мне лежали все его дела, в то время как Татарин и созданный Громовым "эскадрон
смерти" разбирались с неугодными.
Вызова в Москву от госбезопасности Борис еще не получил, но к тому времени он,
похоже, уже не горел желанием
возвращаться в столицу. Лагерь и шахта превратились в подчиненную ему
территорию; жил он со всеми удобствами под
охраной личной армии и накапливал все больше богатства. Впрочем, вполне
возможно, что московское начальство
предпочитало не отзывать его в Москву, а держать в Сибири, тем самым укрепляя
там свою власть. Между Москвой и
Борисом шла активная переписка, не по почте, конечно, - письма доставляли по
железной дороге секретные курьеры, все
как на подбор высокие, с холодными как лед глазами. Когда такой человек входил,
в комнате, казалось, тут же опускалась
температура.
А заключенные, работавшие на шахте, тем временем продолжали умирать один
за другим, и тела их, как и раньше,
сбрасывали в шахтные выработки. Борис всесторонне оценивал, на что способен тот
или иной лагерник; физически слабых с
первого же дня нещадно эксплуатировали, урезали рацион питания и, чтобы
избавиться от лишних едоков, выжимали из
них все соки и быстро спроваживали в могилу. Отнятые у слабаков продукты
отдавали сильным, повышая таким образом
производительность труда на шахте. В лагере воцарился "закон джунглей": сильные
забирали себе все, слабые мерли как
мухи. Как только рабочих переставало хватать, в товарных вагонах, как скот,
откуда-то привозили новую партию
заключенных. Бывали случаи, когда до двадцати процентов людей умирали в дороге.
На это никто внимания не обращал.
Большинство новичков прибывали с запада - это были русские и выходцы из
Восточной Европы. К счастью для Бориса,
сталинская машина насилия не сбавляла там оборотов.
Мой план был - убить Бориса. Конечно, отправив его на тот свет, никаких
гарантий, что положение в лагере
изменится к лучшему, я бы не получил. Так или иначе, ад, наверное, продолжался
бы. Просто нельзя было допустить, чтобы
такой человек существовал и дальше в этом мире. Верно говорил Николай: он - как
ядовитая змея. И кто-то должен
отрубить ей голову.
Жизнью своей я не дорожил и был готов обменять ее на жизнь Громова. Но
действовать следовало наверняка.
Приходилось дожидаться момента, когда я буду абсолютно уверен в том, что уложу
его сразу, одним выстрелом. В
предвкушении удобного случая я по-прежнему продолжал разыгрывать роль преданного
секретаря. Но, как я говорил,
Борис был очень осторожен. И днем и ночью Татарин следовал за ним, словно тень.
Но даже если мы останемся наедине,
как я его убью - без оружия, да еще с одной рукой? И все же я набрался терпения
и ждал, когда придет мое время. Верил:
если есть бог, он даст мне когда-нибудь этот шанс.
В начале 1948 года по лагерю поползли слухи, что японских военнопленных в
конце концов все-таки отправят на
родину. Якобы весной за ними придет судно. Я спросил у Бориса, правда ли это.
- Все правильно, - ответил он. - Так оно и есть. Скоро всех вас
репатриируют в Японию. Мировая общественность,
видите ли, недовольна. Мы не можем вас больше здесь держать, заставлять
работать. Но у меня есть к тебе предложение,
лейтенант. Может, останешься здесь, у нас - уже не пленным, а свободным
советским гражданином? На меня ты здорово
работал, уедешь - где я замену найду? Тебе рядом со мной будет куда лучше, чем в
Японии. Вернешься без гроша и будешь
мучиться... Говорят, у вас там есть нечего, народ с голода мрет. А здесь у тебя
все - деньги, женщины, власть.
Серьезное предложение. Я знал слишком много секретов Бориса, и он, по
всей видимости, боялся меня отпускать.
Стоило отказаться - и он вполне мог меня ликвидировать, чтобы заткнуть рот. Но
страха не было. Поблагодарив его, я
сказал, что переживаю за родителей и сестру и хотел бы вернуться домой. Борис
пожал плечами и больше ничего не сказал.
Исключительный шанс покончить с Громовым представился однажды мартовским
вечером, когда до репатриации
оставалось совсем немного. Мы оказались с ним наедине - Татарин, неизменно
находившийся при нем, куда-то отлучился
из комнаты. Еще не было девяти; я, как обычно, сидел за бухгалтерией; Борис,
редко засиживавшийся в конторе так поздно,
за столом писал письмо. Он потягивал из стакана коньяк, авторучка бегала по
лежавшему перед ним листу бумаги. На
вешалке вместе с его кожаным пальто и шляпой висел пистолет в кожаной кобуре. Не
тот громоздкий неудобный ствол, что
имелся на вооружении Советской армии, а немецкий "вальтер-ППК". Говорили, что
Борис отобрал его у эсэсовского
подполковника, взятого в плен при форсировании русскими Дуная. На рукоятке
"вальтера", всегда начищенного до блеска,
были выгравированы похожие на две маленькие молнии буквы - SS. Я много раз
наблюдал, как Борис чистил свой пистолет,
и знал, что в обойме всегда - восемь боевых патронов"Неточность автора. Магазин
"вальтера-ППК" вмещает не восемь,
а семь патронов.".
Раньше Борис ни разу не оставлял кобуру с оружием на вешалке. Никогда не
терявший бдительности, работая за
столом, он неизменно держал пистолет под рукой, в правом ящике. В тот вечер он
почему-то был очень оживлен, много
говорил и поэтому, наверное, забыл об осторожности. Вот он, мой шанс! Сколько
раз я прокручивал в голове, как одной
рукой снимаю оружие с предохранителя, быстро досылаю патрон в патронник.
Наконец, решившись, я встал со своего места
и прошел мимо вешалки, делая вид, что мне понадобилась какая-то бумага. Борис
погрузился в письмо и в мою сторону не
смотрел. Не останавливаясь, я на ходу вытянул пистолет из кобуры. Небольшой, он
целиком помещался в ладони, и по
тому, как надежно и удобно лежал в ней, я сразу понял, какое это замечательное
оружие. Встав напротив Бориса, я снял
пистолет с предохранителя, зажал его между колен и правой рукой взвел затвор.
Патрон с негромким металлическим
лязгом вошел в патронник. При этом звуке Борис поднял взгляд, и он уперся в
наведенное ему в голову дуло.
Он покачал головой и вздохнул.
- Вынужден огорчить тебя, лейтенант, но пистолет не заряжен, - проговорил
Борис, надевая колпачок на авторучку.
- По весу же понять можно, есть в нем патроны или нет. Достаточно чуть-чуть
рукой покачать - вот так, вверх-вниз. Восемь
патронов калибра 7, 65 мм, вес порядка восьмидесяти граммов.
Его словам я не поверил, тут же направил дуло ему в лоб и без колебаний
спустил курок. Но услышал только сухой
щелчок. Борис не врал: патронов в пистолете не было. Опустив оружие, я стоял
перед ним, кусая губы. Думать ни о чем не
мог. Выдвинув ящик стола, Громов достал пригоршню патронов и на ладони показал
мне. Он заранее вынул их из обоймы,
поставил мне ловушку. Все было подстроено.
- Я давно догадался, что ты хочешь меня убить, - спокойно продолжал
Борис. - Все время представлял, как будешь
это делать. Разве не так? А ведь я предупреждал: не надо будить воображение, а
то можно и жизни лишиться. Ну да бог с
ним со всем. Ты просто не способен меня убить.
Борис взял пару патронов и бросил на пол. Они со стуком покатились мне
под ноги.
- Настоящие, боевые, - сказал он. - Я не шучу. Ну что? Давай, заряжай и
стреляй. Это твой последний шанс.
Хочешь меня убить? Тогда целься хорошенько. Но если промахнешься, обещай, что
никому не расскажешь о том, чем я
здесь занимаюсь. Мои дела должны остаться в тайне. Как тебе сделка?
Я кивнул головой в знак согласия: "Хорошо, обещаю".
Снова зажав пистолет в коленях, я надавил рычажок, вынул обойму и вставил
в нее два патрона. Одной рукой
получалось не очень здорово, вдобавок меня колотила мелкая дрожь. Борис
хладнокровно следил за моими движениями. На
губах его даже мелькнула улыбка. Вставив обратно обойму, я навел пистолет точно
между глаз Громова и, уняв дрожь в
пальцах, нажал курок. Прогремел выстрел, но пуля даже не задела Бориса - прошла
в нескольких миллиметрах от уха и
застряла в стене. Мелкая пыль от штукатурки полетела во все стороны. Я не считал
себя совсем никудышным стрелком, но
промазал, хотя стрелял всего с двух метров. В Синьцзине я с удовольствием ходил
на стрельбище. С одной рукой стрелять,
конечно, труднее, зато правая была у меня сильнее, чем у обычных людей, да и
"вальтер" - пистолет надежный и хорошо
откалиброванный - позволял прицелиться точно. Как можно было промахнуться? Я
снова взвел курок и прицелился. Сделал
глубокий вдох, сказав себе: "Ты должен его убить!" Тогда можно будет считать,
что жизнь прожита не напрасно.
- Целься лучше, лейтенант. Этот патрон - последний. - Улыбка не сходила с
лица Бориса.
В этот миг на выстрел в комнату влетел Татарин с огромным пистолетом в
руке.
- Не лезь! - рявкнул на него Громов. - Пусть стреляет. Убьет - тогда
делай что хочешь.
Татарин послушно кивнул и направил на меня свой пистолет.
Я выставил вперед правую руку с зажатым в ней "вальтером" и, прицелившись
прямо в надменную ледяную
улыбку Бориса, с покорным равнодушием выстрелил. Пистолет дернулся в руке, но я
держал его крепко. Хороший
получился выстрел. Только пуля снова прошла мимо - буквально на волосок от
головы, угодив в часы на стене за спиной
Бориса. Часы разлетелись вдребезги. А он даже бровью не повел. Откинувшись на
спинку стула, не сводил с меня змеиных
глаз. Пистолет с громким стуком упал на пол.
Несколько секунд мы молчали, никто не пошевелился. Наконец Борис встал и,
не спеша наклонившись, поднял
выпавший из моих пальцев "вальтер". Задумчиво посмотрев на пистолет в руке, чуть
покачал головой и сунул его в
висевшую на вешалке кобуру. Потом два раза легонько похлопал меня по руке, будто
хотел утешить.
- Ведь говорил же я, что ты убить меня не сможешь. Говорил? - Борис
достал из кармана пачку "Кэмел" и, щелкнув
зажигалкой, закурил. - Стрелял нормально. Просто ты на это не способен. Не дано,
понимаешь? Потому и упустил свой
шанс. Придется тебе возвращаться домой с проклятием. Не видать тебе счастья, где
бы ты ни был. Ты никого не будешь
любить, и тебя никто не полюбит. Я тебя проклинаю. Убивать не буду, нет. И не
потому, что такой добрый. За эти годы я
порядочно народу на тот свет отправил, и, наверное, еще немало пойдет тем же
маршрутом. Но я никого не убиваю без
нужды. Прощай, лейтенант Мамия. Через неделю ты уедешь в Находку. Бон вояж, как
говорят французы. Больше мы с
тобой не увидимся.
Это была моя последняя встреча с Борисом Живодером. Спустя неделю я
покинул лагерь; меня вместе с другими
пленными отправили поездом в Находку, где нас тоже ожидало немало злоключений.
Наконец, в начале 1949 года я
вернулся в Японию.
Сказать по правде, Окада-сан, я совершенно не представляю, имеет ли для
Вас мой длинный и странный рассказ
хоть какое-то значение. Может быть, это сплошное старческое нытье. Я непременно
хотел рассказать Вам эту историю. У
меня было чувство, что я должен это сделать. Прочитав мое письмо, Вы поняли, что
я все проиграл, всего лишился. Стал ни
на что не способен. Сбылись предсказания и проклятия: я никого не люблю, меня
тоже никто не любит. Ходячая тень - вот
что от меня осталось. Придет время - и я просто растворюсь в темноте. Теперь,
посвятив Вас в свою жизнь, я могу уйти со
спокойной душой.
Живите с миром, и чтобы Вам никогда не пришлось ни о чем жалеть".
35
Опасное место * Люди перед телевизором * Человек Пустое Место
Дверь приоткрылась внутрь комнаты. Коридорный с легким поклоном вошел,
держа поднос двумя руками. В своем
укрытии за вазой я ждал, когда он выйдет из номера, и думал, что делать дальше.
Можно войти в номер после того, как
коридорный удалится восвояси. За этой дверью с номером 208 определенно кто-то
есть. Если события дальше будут
развиваться так же, как в прошлый раз (а все к тому и шло), значит, дверь должна
быть не заперта. Или номер подождет и
лучше пойти за коридорным? Тогда, быть может, я попаду туда, откуда он
появляется.
Я колебался, не зная, на чем остановиться, и в конце концов решил
последовать за коридорным. В номере 208
притаилась какая-то опасность - нечто такое, что может погубить меня. Мне хорошо
запомнился тот резкий стук во мраке,
резанувший глаз серебристый отблеск какого-то предмета, похожего на нож. Надо
быть осторожным. Сначала поглядим,
куда направляется этот тип. А сюда можно вернуться потом. Только как? Пошарив в
карманах брюк, я обнаружил
бумажник, немного мелочи, носовой платок и маленькую шариковую ручку. Провел
линию на ладони, чтобы убедиться, что
в ней есть паста. Ага! По пути можно ставить метки на стенах - тогда я смогу
найти дорогу обратно. Должен найти.
Отворилась дверь, и на пороге возник коридорный. В руках у него ничего не
было - поднос он оставил в номере.
Затворив дверь, парень выпрямился и, снова принявшись насвистывать "Сорокуворовку",
быстрой походкой стал
удаляться. Я отделился от тени вазы и пошел за ним. Там, где коридор
разветвлялся, я рисовал шариковой ручкой на
оклеенной бежевыми обоями стене маленькие синие крестики. Коридорный ни разу не
оглянулся. У него была какая-то
особая походка. Он спокойно мог бы выступать на Всемирном Конкурсе Коридорных И
Официантов На Лучшую Походку.
Весь его облик говорил: "Вот как надо: голова кверху, подбородок вперед, спина
прямая, движения рук - в такт музыке из
"Сороки-воровки", шаги большие". Парень проходил поворот за поворотом,
поднимался и спускался по ступенькам. Лампы
в коридоре светили то ярче, то тусклее; их свет, преломляясь в многочисленных
углублениях и нишах, отбрасывал
причудливые тени. Чтобы остаться незамеченным, я немного приотстал, но потерять
своего проводника не боялся, даже
когда он исчезал за углом, - свистел он громко и держаться за ним было совсем не
сложно.
Подобно тому как рыба, поднимающаяся вверх по течению, в итоге выходит на
спокойную воду, коридорный
вышел в просторный вестибюль. Тот самый, где я когда-то видел по телевизору
Нобору Ватая. В вестибюле, который тогда
был переполнен людьми, сейчас было тихо: у огромного телеэкрана сидели всего
несколько человек и смотрели новости
"Эн-эйч-кей". Подойдя ближе, парень оборвал свист, чтобы не мешать собравшимся
перед телевизором людям, пересек
вестибюль и скрылся за дверью с надписью: "Только для персонала".
Я стал прогуливаться по вестибюлю с видом человека, который не знает, как
убить время. Пересаживался с
...Закладка в соц.сетях
