Жанр: Драма
Собака, которая не хотела быть просто собакой
... в борьбе за
свое существование, выскочил из подвала сразу же вслед за собакой. Я остался
один, а шланг все еще в неистовстве подскакивал у меня в руках.
В напряженной тишине, откуда-то издалека, сверху, я услышал зычный
голос Ханны.
— Матерь божья, — кричала она. — Матерь божья, я ухожу, ухожу
отсюда!
Но в этот раз Ханна не ушла, правда, лишь потому, что мы находились
далеко от Саскачевана, а она не знала, в какой стороне ее родной дом. В
сложившейся ситуации выхода не было ни для кого из нас троих.
Долгое время в нашем доме царило уныние. Несмотря на очень морозную
погоду, печь пришлось отключить, так как она всасывала из подвала бьющие в
нос ароматы и они свободно циркулировали по всем жилым помещениям. Даже при
окнах и дверях, распахнутых навстречу зимним ветрам, подвал оставался
вместилищем зловония.
Маслянистая защитная струя скунса, смешанная с водой, пропитала
земляной пол так глубоко, что едва ли даже к сегодняшнему дню там мог
полностью улетучиться отвратительный запах.
Что касается наших соседей, далеких от желания сблизиться с нами в
трудный час, то они отдалились от нас еще больше, и только их общее мнение
дошло до нас.
— Чего же еще можно ожидать, — сказала одна из соседок с чопорным
самодовольством, — от людей, которые живут в таком доме, как этот? — Было
ясно, что в ее голове все смешалось: скунсы, культура моих родителей и
репутация приобретенного нами дома.
Мои родители не наказали меня на месте преступления, но настояли на
том, чтобы я отправился в школу на следующий же день после этого
происшествия. Я молил о пощаде, но безуспешно. Пришлось идти в школу. Я
удалился медленно, с опущенной головой.
День выдался холодный, а в школе было слишком жарко. Первый урок еще не
окончился, а в радиусе пяти футов от меня все парты опустели. Я остался
сидеть один — униженный комочек страданий, — пока наконец учительница --
ее звали мисс Ледерботтом — не подозвала меня и не вручила мне записку с
кратким указанием: "Иди домой".
Унижение от пережитого было очень сильным, но оно не может идти в
сравнение с душевной мукой, причиненной мне несколько лет спустя Маттом и
его пристрастием к скунсам.
Мои дедушка и бабушка со стороны мамы владели коттеджем и озером в
отдаленной гористой местности Квебека, и туда члены семьи привыкли
съезжаться в летние месяцы. В целом это было место, которое оставило у меня
приятные воспоминания, так как было свободно от суеты и неудобств
большинства летних курортов. Там не было подвесных моторов на лодках,
несущихся со скоростью пятьдесят миль в час неизвестно куда, которыми
управляют, как правило, толстые и неуклюжие мужчины. Там не было скопления
дрянных маленьких коттеджей, прилипших вплотную один к Другому вдоль всего
берега, — сельского подобия городских трущоб. Вместо этого стоял один
скромный бревенчатый дом, плюс одно еще более скромное помещение --
сочетание сарая для лодок и хижины для спанья; и кругом ничего, кроме
древних холмов, одетых темной щетиной леса, лес смотрелся в воды озера,
черпая в нем успокоение.
Для Матта и меня после ужасов Торонто и почти равноценных ужасов
деревни в Онтарио это было благословенным уголком. Здесь я впервые полюбил.
Она была дочерью состоятельного доктора, владельца коттеджа на соседнем
озере. Девочка не осталась равнодушной ко мне, проявляла склонность к
поэзии, которой в ту пору я был особенно увлечен. Я писал меланхолические
стихи, а она терпеливо слушала, когда я их декламировал. Помню, ее сильно
растрогал отрывок о судьбе покинутого всеми влюбленного.
Одно из этих стихотворений звучало следующим образом:
Безжизненный, недвижный, тусклый взор
Устало в синий устремлен простор.
Лишь муха то и дело выдает
Жизнь впалых век, свершая к ним полет 39.
Я считал, что сказано лихо, и моя юная дама была того же мнения. Наша
дружба могла бы породить великие свершения, если бы в течение последующей
недели ей не был грубо положен конец.
Каждую субботу в соседней деревне Казабазуа (вы найдете это название на
любой солидной географической карте) устраивали танцы, и я договорился
как-то сводить туда мою подружку. Внезапная летняя гроза, разразившаяся в
пятницу вечером, как раз накануне танцев, не огорчила меня; я продолжал
возлежать в постели, погруженный в мечты. Однако эта гроза сыграла в моей
жизни роковую роль.
Первый бурный порыв ветра вырвал с корнями и повалил величественную
старую сосну, простоявшую две сотни лет недалеко от нашего дома. Своим
падением старый исполин лишил крова семейку скунсов, которые выкопали нору в
корнях дерева. Скунсы бросились искать другое убежище и нашли его под полом
хижины, там, где для вентиляции была прорыта щель. К несчастью, Матт,
который все еще панически боялся грозы, уже давно занял этот укромный
уголок, и для всех новоприбывших там едва ли оставалось достаточно места.
Когда старое дерево рухнуло, мои родители, бабушка и дедушка сидели у
камина. Бабушка, всегда воспринимавшая акты "божественного промысла" как
личное оскорбление, вышла из себя. Она шагала из угла в угол; проходя мимо
окна, бросала взгляд на поверженного великана, и из ее уст вылетали гневные
слова.
— Я отказываюсь, — кричала она, — я категорически отказываюсь сажать
другое дерево! Какой смысл стараться, когда их снова повалит ветер?
Дедушка, умудренный опытом, пропускал ее слова мимо ушей, но мои
родители, как всегда, пытались осознать услышанное и поспорить; но тут все
четверо услышали новые звуки, которые должны были стать поводом для нового
разногласия. Из-под пола донесся очень странный, приглушенный шум: топанье,
пофыркивание, глухое рычание и какое-то таинственное бормотание. Бабушка,
которая редко, как она утверждала, чего-нибудь не понимала, на этот раз была
озадачена. Она топнула ногой и крикнула:
— В чем дело?
Половицы были пригнаны неплотно. Черный пол отсутствовал, и бабушкино
обоняние помогло ей найти ответ. С черствым безразличием, которое я до сих
пор считаю непростительным, мои дорогие четверо взрослых быстро освободили
дом, чтобы обрести укрытие в хижине-спальне у озера. Меня они предоставили
своей собственной судьбе.
Вскоре после этого я проснулся один в доме. Возня под ногами
становилась все интенсивнее, и от вони перехватывало дыхание. Схватив
стеганое пуховое одеяло и уткнувшись в него носом, я мотнулся вон из дома и
заскользил по крутой тропинке к берегу озера. Над головой рокотал гром,
дождь лил как из ведра. Вспышка молнии осветила мой путь, и в двух-трех
шагах перед собой я увидел испуганную мордочку скунса, очевидно
улепетывавшего от шума сражения, из-под дома.
Я не мог остановиться. Мои босые ноги скребли крутую, глинистую
тропинку, пытаясь зацепиться, но все было напрасно. И я и скунс катились по
хорошо смазанной катальной горке и остановились только внизу — почти
неразъединимый клубок из двух тел, закрученных в одеяло.
Родные не пустили меня в хижину-спальню.
Бабушка не отперла мне дверь.
— Эта проклятая собака — твоя. Иди и спи с ней, — сказала она, и в
тоне старухи прозвучала непривычная язвительность.
Остаток ночи я проспал под перевернутой лодкой.
Как только забрезжило воскресное утро, я уже стоял в озере и натирался
куском карболового мыла. В тот ужасный день я перепробовал все возможные
очистительные средства: томатный сок, керосин, скипидар и пемзу, и, хотя ни
одно из этих средств не привело к желательному эффекту, к вечеру мне
показалось, что я избавился от запаха скунса. По крайней мере, я сам его
больше не улавливал. С этой необоснованной уверенностью в отсутствии запаха
я отправился сопровождать свою даму на танцы.
Нам надо было пройти вместе всего несколько сотен ярдов; дул свежий
вечерний бриз, так что с помощью ветра, который дул с ее стороны, я избежал
немедленного разоблачения. Но что-то ее, видимо, тревожило.
— Поспешим, — неожиданно сказала она. — Мне кажется, что где-то
поблизости скунс.
В голосе ее звучали панические нотки, и это удивило меня, так как она
всегда казалась такой бесстрашной.
Танцы происходили в сарае, и пришло много народу. Керосиновые лампы не
только освещали помещение, но и повышали температуру воздуха, которая и без
того была невыносимой, как па пышущем вулкане. Еце до окончания первого
танца я мог надеяться, что мне удастся остаться необнаруженным. Я избрал
тактику не пропускать ни одного танца и двигаться очень быстро в самой
толкучке танцующих — не рисковать, чтобы подозрение пало именно на меня. Я
почувствовал огромное облегчение, когда после получаса непрерывного танца
моя девушка взяла меня за руку и сдавленным шепотом стала умолять немедленно
отвести ее домой. Она продолжала вглядываться в других танцующих, и лицо ее
выражало панический ужас.
Как только мы вышли, я понял, что обязан признать свою вину. Моя дама
всегда обладала чувством юмора, и я был уверен, что это происшествие ее
только позабавит. Мы остановились на тропинке у ее коттеджа, и я рассказал
ей все.
Она судорожно глотнула воздух, отвернулась — и вдруг бросилась бежать
от меня так, как если бы за ней гнались все черти ада. И с того часа я
больше никогда ее не видел.
Я встретил как-то ее старшего брата в местном универмаге и упросил его
сказать мне, почему его сестра больше не хочет меня видеть.
Он весело рассмеялся.
_ А ты не знаешь? — спросил он, и это был очень глупый вопрос, так как
откуда же мне было знать? — О, это поразительно! Все из-за запаха скунса,
— заговорил он, когда наконец смог подавить приступ своей неуместной
веселости. — У Джейн на него аллергия... ее начинает сильно тошнить и рвать
от него... где угодно... и эти приступы, как правило, длятся целый месяц.
На плаву и на берегу
Первое, что папа сделал после возвращения на жительство в провинцию
Онтарио, это осуществил свою десятилетнюю мечту: он купил судно, и не каноэ,
а настоящее судно — судно, которым мог гордиться любой моряк.
Оно пришло из Монреаля, представляло собой судно с симметричной линией
носа и кормы, принадлежащее к типу, впервые спроектированному в Норвегии для
плавания в Северной Атлантике и зарегистрированному как "спасательное
судно". Оно было черного цвета, крупное и такое прочное, с такими красивыми
формами, как "ширококостные, с крупным бюстом, пышущие здоровьем женщины
Запада", о которых папа любил помечтать вслух.
Судно было оснащено под кеч 40. Его
паруса ярко-красного цвета изготовили в Люненберге. Все было надежным и
мореходным.
Мой папа привел судно из Монреаля в одиночку, и среди яхт Торонто, яхт
лакированных, из красного дерева, на которых вместо вымпела иногда
развевался кусок тиккерной ленты 41, судно
выделялось, словно корова породы Абердин-Ангус 42 в стаде ланей. Пижоны в шерстяных
фланелевых костюмах кремового цвета и яхтсменских фуражках были склонны
позубоскалить насчет папиного судна, а когда они прочитали его название,
раздался громкий смех.
— "Скотч-Боннет"! 43 — кричали они.
— Что за название для судна? Почему вы не назвали его "Рей-Мар", или
"Билл-Джин", или "Соуси-Сью VIII", как это делаем мы?
Когда они увидели наши "яхтсменки"-- шотландские шапочки,
импортированные прямо из Кейтнесс, — то поняли, что мы люди совершенно не
их круга, и с тех пор игнорировали нас полностью.
"Скотч-Боннет" эта болтовня не трогала. Судно знало, откуда взято его
имя, и гордилось им. Черная гранитная скала, которая выступает из вод озера
Онтарио южнее графства Принс-Эдвард, называется Скотч-Боннет-Рок; она в свое
время тревожила умы настоящих мореходов, служивших на шхунах, перевозивших
зерно; им принадлежали Великие озера еще задолго до того, как пар обрек эти
суда на забвение.
"Скотч-Боннет" было и есть судно, вызывающее глубокое чувство восторга
у своего экипажа, и даже Матт не остался слеп к его привлекательности. Он
пришел на парусник не новичком в морском деле, так как уже ходил под
парусом, на "Концепции". Однако его первое плавание на борту "Скотч-Боннет"
могло бы у собаки, менее мужественной, чем Матт, навсегда отбить охоту
выходить в море.
В первую неделю сентября папа объявил, что вместе со мной и Маттом
пройдет по озеру до залива Куинт. Мы подъехали на автомобиле к якорной
стоянке под защитой волнореза гавани Торонто, и, когда прибыли, нас
приветствовал штормовой ветер.
Были вывешены знаки штормового предупреждения, и волны, разогнавшись на
сорока милях открытой воды, громыхали о бетонные ограждения берега.
В маленьком ялике нам еле удавалось держаться на плаву, когда мы
выгребали к месту стоянки нашего судна, но Матту, по-видимому, все это
доставляло удовольствие, и он был полон энтузиазма, когда наконец прыгнул на
прочную палубу "Скотч-Боннет".
Только мы успели поставить бизань, перед тем как сняться с бочек, к нам
направился полицейский катер. Это было крупное судно с мощным двигателем,
но, как все ему подобные, рассчитанное на стоячие мельничные пруды. Я с
благоговейным страхом наблюдал, как его швыряло и кренило на волнах все-таки
защищенной от ветра гавани, и был почти готов учесть предостережения,
которые прокричали нам в мегафон, когда катер приблизился.
— Эй вы, там, на палубе! — прогремел начальственный голос. — Сегодня
выход в озеро закрыт. Подняты штормовые сигналы!
Папа знает, как надо разговаривать с полисменами. Он просто улыбнулся и
ответил по-гэльски 44. Полисмены попались
смелые, они сделали несколько попыток добраться до папы, но в конце концов
зачерпнули бортом большую волну. Опасность пойти ко дну была настолько
близка, что блюстители порядка решили предоставить нас, иностранцев,
избранной нами судьбе.
Папа увидел выражение моего лица.
— Держись! — крикнул он, перекрывая рев ветра. — Такое судно, как
"Скотч-Боннет", дважды пересекло Атлантику. Это всего лишь легкий бриз для
redningsskoite 45. Теперь приготовься
сняться с бочек, когда я поставлю кливер.
Я изготовился, но без особой радости. Несколько мгновений спустя
"Боннет" уже шло, и рассекаемая его форштевнем вода шумела, как горный
каскад.
Мы вышли в открытое озеро только под бизанью и кливером. При таком
ветре парусности этой было более чем достаточно. Не успели мы миновать
острова Торонто-Айленд, как увидели впереди странное зрелище. Сначала
казалось, что к нам из штормового сумрака с трудом приближается пьяный лес.
Мы изумленно глазели на это явление, пока папа не понял, в чем дело.
— Гляди, — завопил он радостно, — это парусные гонки через озеро из
Рочестера!.. Яхтсмены... салаги... они идут в укрытие с голыми мачтами.
Когда мы приблизились к яхтам, то смогли убедиться, что они
действительно без парусов. Ни на одном из двух десятков судов не было
поднято и клочка парусины, даже на больших восьмиметровых яхтах. На них было
жутко смотреть, они так глубоко зарывались носом, что зеленая вода
прокатывалась по всей длине их палуб, а их кокпиты 46 походили на частные плавательные бассейны.
Вообще-то папа не был человеком мстительным, но тут он не смог не
покичиться своим превосходством.
— Держи румпель! — крикнул он и начал поднимать наш большой красный
грот 47.
Мы пронеслись сквозь потрепанную флотилию, подобно "Летучему
голландцу", и при этом во все горло орали песню "Молодцы шотландцы из
доброго старого Данди".
То был опьяняющий миг, но, когда мы пошли дальше и лавировали, держа
курс вдоль берега на восток, я вспомнил, что уже с полчаса не видел Матта; я
спустился в каюту и нашел его па моей койке впереди грот-мачты, где качка
ощущалась сильнее всего.
Пес растянулся во всю длину, причем голова его лежала на подушке, а
лапы безжизненно свесились с койки. У него был такой вид, как будто он верил
и даже надеялся, что уже мертв. Не обращая внимания на мое появление, он
только закатил глаза так сильно, что вид налитых кровью глазных яблок
внезапно напомнил мне о состоянии моего собственного желудка, и я поспешил
вернуться на палубу.
Папе я сказал, что Матт умирает.
— Выкарабкается, — усмехнулся папа.
Конечно, так оно и случилось. На рассвете следующего дня Матт снова был
на ногах и не отставал от нас; но позже, когда вывешивались штормовые
сигналы, он уже не проявлял того энтузиазма к плаванию, как в первый день
нашего выхода в озеро.
Матта больше всего устраивало "плавание", когда мы стояли на якоре в
той или другой из многочисленных бухточек у высоких берегов графства
Принс-Эдвард. Тогда он мог наслаждаться лучшей из двух стихий. Мы обычно
швартовали ялик вплотную к борту "Скотч-Боннет", и, когда бы Матту ни
вздумалось растянуться на земле, ему надо было только прыгнуть в ялик,
перевалиться через его борт и плыть к берегу. Мы, конечно, предпочитали
стоять в уединенных и довольно диких бухточках, что позволяло Матту вдоволь
наслаждаться одной из своих любимых забав — ловлей раков.
Ловля раков — водный вид спорта. Для этого Матт заходил с берега в
озеро, пока вода не доходила ему по плечи. Тогда он опускал голову в воду и,
широко открыв глаза, выискивал плоские камни, под которыми любят прятаться
раки. Он орудовал носом, чтобы переворачивать камни, а в прозрачной воде ему
было отчетливо видно, как намеченная жертва поспешно удирает в поисках
нового пристанища. Принадлежа к семейству омаров, рак имеет грозные клешни,
но клешни были совершенно бесполезны против Матта, который откусывал их
передними зубами и сразу же лишал рака его оружия. Когда раки оказывались
беззащитными, он брал их в пасть, поднимал голову из воды и с явным
наслаждением пережевывал.
Во время ловли раков Матт представлял собой действительно забавное
зрелище, от которого мне было не оторваться. Впрочем, я знал одного фермера
с залива Куинт, который мог стоять и наблюдать добрый час за этой ловлей, в
то время как за его спиной впряженные в плуг лошади беспокойно били копытами
по нетронутой пашне.
Если раков оказывалось маловато или бухточка была болотистая, то Матт
охотился на лягушек. Он делал это только ради развлечения, так как никогда
не ел пойманных лягушек. Лягушку на суше он не ловил, такая ему была не
нужна. Фокус состоял в том, чтобы загнать ее в воду и под воду и там
постараться обнаружить ее, когда она застынет на дне. Тогда голова Матта
врезалась в воду со скоростью и точностью, которой обладает только главный
его конкурент — большая голубая цапля. Обычно он выныривал с лягушкой,
бережно зажатой зубами. Он относил ее на сушу, отпускал на землю, а затем
опять загонял в воду — на второй раунд.
Если ему надоедало пребывание на суше или если у него были неприятности
с каким-нибудь фермером в результате давней склонности гонять коров, ему
надо было только броситься в воду бухточки и доплыть до ялика. Такая жизнь
была ему как раз по нутру.
Устраивала она и меня, но я предпочитал "Скотч-Боннет" под парусами,
идущее в отличную погоду между островами по протокам залива Куинт. В то
время у меня уже было разрешение на кольцевание птиц, а мириады островков и
песчаных отмелей, разбросанных вокруг графства Принс-Эдвард, изобиловали
колониями чаек и крачек. "Скотч-Боннет" в конце концов доставило меня почти
на все эти гнездовья, и в течение двух летних плаваний я окольцевал более
тысячи оперившихся птенцов.
Самым запомнившимся плаванием для кольцевания было то, которое мы
совершили к тезке нашего "Скотч-Боннет".
Скала Скотч-Боннет-Рок лежит в девяти милях от берега графства
Принс-Эдвард, и автоматический маяк, который стоит на ней, не обслуживается
смотрителем. Этот скалистый островок посещают только один-два раза за сезон,
когда необходимо пополнить газовые баллоны. Освобожденные от вмешательства
человека, огромные стаи чаек и больших бакланов избрали теперь эту скалу
своим домом, местом для выведения птенцов.
Мы прибыли на сей островок со стороны, обращенной к озеру, в бурный
июньский день, когда ровный бриз наполнял наши паруса, а сверкающее солнце
освещало вздымающиеся волны. Из-за большого волнения и усиливающегося бриза
папа был вынужден ходить под парусами контркурсами и лавировать, в то время
как я греб к скале на ялике. Матт попросился со мной, так как мы уже
довольно долго не подходили к берегу и он страдал от отсутствия деревьев.
Грести было тяжелым трудом. Крутые короткие волны швыряли маленький
ялик, он взлетал и падал, и я часто не видел ни островка, ни нашего судна.
Но зато я мог видеть больших бакланов, черных и тяжелых, наблюдать их
медленный полет с районов промысла рыбы к своим гнездам, спрятанным на этом
островке.
Я пристал с подветренной стороны и втащил ялик выше линии волн. Повсюду
вокруг меня чайки взлетали с сердитыми криками возмущения, а так как ветер
дул поперек острова и прямо мне в лицо, я мог убедиться, что это место
населено густо. Матт бросился искать дерево, но деревьев, увы, не было, и
после некоторого замешательства он в конце концов воспользовался маяком,
несомненно слишком грандиозным столбом, по мнению собаки, которой
приспичило.
Кольцевание молодых бакланов — не занятие для людей со слабыми
желудками. Птенцы бакланов остаются голыми, пока не достигнут половины роста
взрослой птицы, и их длинные шеи и некрасивые животы не делают их
обаятельными. Гнезда представляют собой примитивные сооружения, замусоренные
рыбными отбросами и перепачканные пометом. Когда к молодым бакланам
приближается кто-то подозрительный, они встречают незваного гостя
укоризненными взглядами, а затем, подпустив на близкое расстояние, внезапно
делают конвульсивное движение и отрыгивают на него свои обеды, частично уже
переваренные.
Зная об этой отвратительной привычке, я подходил к своим жертвам с
осторожностью. Матт же не обладал предварительным опытом.
Покончив с неотложными делами около маяка, он побежал ко мне напрямик
через гнездовье. Сперва он огибал молодых бакланов, но любопытство взяло
верх, и он приблизился к одному, в знак дружбы выставив свой нос-картошку.
Баклан мигом сделал соответствующее моменту движение и угодил Матту прямо в
морду.
Вопль возмущения оторвал меня от работы, и я поднялся как раз вовремя,
чтобы увидеть, как Матт не разбирая дороги мчится через центр птичьей
колонии, вдоль всего пути представляя собой соблазнительную мишень для
каждого молодого баклана.
Увидев меня, пес повернул в моем направлении, но даже дружба и братская
любовь имеют свои пределы, и я поспешно вскарабкался на выступ скалы, куда
он не мог добраться. Под этим выступом Матт на миг остановился, в отчаянии
бросил на меня укоризненный взгляд и затем, повернувшись к берегу озера, не
раздумывая бросился в воду.
Я с большим трудом спустил ялик, но к тому времени, когда прибрежные
буруны остались позади, Матт бесследно исчез. Когда маленькая лодка
оказывалась на гребне волны, я обшаривал воды взглядом. Наконец мелькнула
черная голова, и я сообразил, что пес плывет к берегу озера в девяти милях
от островка.
Матт тут же исчез из моего поля зрения, но некоторые из его прежних
врагов с островка теперь пришли ему на помощь. Стая чаек с криками носилась
над ним и ныряла вниз, создавая таким образом ориентир, которым я мог
воспользоваться.
Папа видел, как я покинул островок, и понял, что что-то неладно. Он
круто повернул и устремился ко мне. Я помахал в сторону чаек, и папа сразу
же сообразил, что Матту не встретиться с яликом.
Матта пришлось втаскивать на борт судна, но он не проявил ни малейших
признаков благодарности за свое спасение. Заплыв отмыл его тело, но
воспоминание о перенесенном унижении осталось. Он заполз в уютное местечко
под банкой в кокпите, оставался там весь остаток дня и вышел с опаской,
только когда мы в тот вечер вошли в док на канале Марри. Даже тогда он не
поспешил на берег, как ему хотелось, а долго стоял на палубе, подозрительно
разглядывая зеленые луга и соблазнительные деревья.
Матт считал длительные переходы мучительными. Мы никогда не могли
убедить его, что с нашей стороны не будет никаких возражений, если он
использует вместо телеграфных столбов мачты судна. Но во время плавания он
наотрез отказывался удовлетворять требования природы, либо потому, что
воспринимал "Скотч-Боннет" человеческим жилищем — а он был хорошо
воспитанным псом и знал, как следует вести себя, — либо движение судна
делало для него затруднительной, если не невозможной, стойку на трех лапах.
В соответствии со сказанным, когда мы приближались после
продолжительного плавания к нашему берегу, Матт начинал проявлять страстное
желание достигнуть берега поскорее. Он чуял сушу задолго до того, как мы
могли различать ее, и, когда он начинал суетиться, скулить и с тоской
смотреть на горизонт, мы знали, что берег близок.
Однажды летом мы всей семьей поплыли по озеру от Ниагары с конечной
целью доплыть до Кингстона и из-за маловетрия находились в плавании почти
тридцать шесть часов. Когда Кингстон наконец появился на горизонте, Матт
едва мог сдерживать себя.
Кингстон был построен в раннюю
...Закладка в соц.сетях
