Жанр: Драма
Собака, которая не хотела быть просто собакой
...этого вопроса.
Они столкнули "Лысуху" с последнего песчаного бара и поплыли вниз по
реке навстречу тьме. В полночь они наткнулись на трос от парома и потеряли
руль.
Эта потеря не была настолько серьезной, как им показалось сперва, так
как еще до рассвета они снова сели на мель — и им снова пришлось
мученически тащиться через илистые банки, причем буксирные тросы впивались в
их голые плечи, а "Лысуха" упрямо скребла килем по дну.
Мореплаватели сделали короткую остановку, чтобы приготовить жалкий
завтрак, когда мой папа, случайно взглянув на высокий берег, увидел лошадь.
Его осенила мысль, и он вскочил на ноги, громко крича от радости. Он
перестал кричать только после того, как, отмахав пять миль по знойной
прерии, чтобы найти хозяина лошади и договориться с ним об ее временном
найме, усталый вернулся на берег реки к "Лысухе". Эрон встретил его с
неуместной веселостью и важным сообщением.
— Ангус, я нашел это! — закричал он и поднял вверх одну из
драгоценных бутылок, которые считались потерянными.
Это был поворотный момент в их путешествии.
К полудню славная лошадь протащила "Лысуху" через двухмильпые отмели до
чистой воды. Эрон позволил лошади пройти по воде еще немного, чтобы "Лысуха"
всплыла. Он собирался остановить животное и отвязать буксирный трос, когда
папу озарила еще одна гениальная мысль.
— Зачем останавливать ее сейчас? — спросил папа.
Эрон посмотрел на своего помощника с возросшей любовью и передал
бутылку.
— Ей-богу, Ангус, — сказал он, — для библиотекаря у тебя вполне
приличные мозги.
Так "Лысуха" двинулась дальше с двигателем в одну лошадиную силу, а
поскольку глубина реки редко бывала больше чем три фута, то странная
обязанность не доставляла лошади больших хлопот. Когда же она попадала в
глубокую яму, то просто плыла до тех пор, пока снова не ступала на дно. Если
вода мелела, уступая место очередному песчаному бару, пассажиры "Лысухи"
спрыгивали на берег и помогали лошади тащить лодку.
Использование плавающей лошади явилось блестящим образчиком
импровизации. Одного этого было бы вполне достаточно, чтобы доставить
путешественников до озера Виннипег, где они определенно утонули бы, не
случись на их пути наводнения.
Когда в субботу после полудня начался дождь, папа и Эрон подвели
"Лысуху" к берегу, вытащили на отмель, накрыли большим куском просмоленной
парусины и заползли в образовавшийся шатер, чтобы переждать ливень. Лошадь
отпустили попастись на высоком берегу, в то время как двое мужчин и собака
уютно отдыхали в своем укрытии, уплетая консервы для собак, сдобренные
солидными порциями красного рома.
Дождь усилился. Началось одно из устрашающих явлений, характерных для
засушливых канадских прерий. В облаках как будто прорвало плотину. Менее чем
за три часа на затвердевшую от солнца почву прерий в районе Саскатуна выпало
три дюйма осадков, а это было больше, чем все осадки за предыдущие три
месяца. Почва не могла впитать всю дождевую влагу, и узкие глубокие ущелья,
ведущие в долину реки Саскачеван, начали сердито реветь ливневыми потоками.
Уровень воды в реке быстро поднимался, река пожелтела и впала в бешенство.
Первый приступ наводнения докатился до "Лысухи" примерно в пять часов
вечера. Команда не успела выкарабкаться из укрытия, лодка оказалась на
середине потока и неслась вниз по реке с ужасающей скоростью. Лишенная руля,
при наличии только одного оставшегося весла команда "Лысухи" была
беспомощной. (Несколькими днями раньше Эрон использовал второе весло, чтобы
подвесить над костром ведро с водой для чая, а затем отошел в сторонку
посидеть, поразмыслить и о весле, чае и костре, конечно, забыл.) Дождь все
еще лил. Ошеломленные даже коротким созерцанием разбушевавшейся реки,
мужчины благоразумно укрылись под своим брезентовым пологом и стали по
очереди прикладываться к бутылке с ромом.
К семи часам ливень перешел в монотонный мелкий дождь, но уровень воды
все еще поднимался.
В Саскатуне те, кто с нетерпением ожидали вестей относительно "Лысухи",
были наконец вознаграждены. Меры, принятые газетой, начали приносить плоды.
От паромщиков по всему течению реки стали поступать сообщения, причем одно
сообщение следовало за другим с таким коротким промежутком времени, что они
становились просто непрерывными. Телефонный коммутатор в редакции газеты
засыпали доклады вроде следующего:
Только для "Стар". Плывущее судно "Лысуха", вышедшее с грузом из
Саскатуна, видели у Индиан-Кроссннг в 7.43 вечера на пути в Галифакс, то
есть если оно не ударится о бар у Биг-Айленд, прежде чем минует ручей
Койот-Крик.
"Лысуха" без приключений миновала и островок Биг-Айленд и Койот-Крик, и
в 7.50 вечера наблюдатель в Барнс-Форд доложил, что она как раз проплыла
мимо, в компании двух утонувших коров, которые, предположительно, тоже
направлялись в Галифакс. В 8.02 она миновала Индиан-Кроссинг... В 8.16 она
бортом задела паром возле Синкхол... В 8.22 о ней сообщили из Сент-Луиса (в
провинции Саскачеван, а не в штате Миссури)... и далее продолжалось в таком
же роде. Паромщики пытались переговорить с командой несущегося судна, но
никто им не отвечал и даже не удостаивал сообщением своего номера. Судно
продвигалось так быстро, что работник со скотоводческой фермы, который
заметил его вблизи озера Дак-Лейк, хотя и скакал на лошади во весь опор, все
же не мог угнаться за ним.
В рабочем зале газеты репортеры отмечали каждое новое местонахождение
на крупномасштабной карте реки, и кто-то высчитал с помощью логарифмической
линейки, что если бы "Лысуха" смогла сохранить этот темп, то уже через шесть
дней она завершила бы свое плавание до Галифакса.
К девяти часам того же вечера темнота облачной и безлунной ночи
настолько скрыла реку, что можно было не ожидать новых донесений от
бодрствовавших паромщиков. Однако мы предполагали, что в воскресенье утром
наблюдатели снова нападут на след. На рассвете из Принс-Альберта даже
выехала группа людей, чтобы посмотреть, как "Лысуха" пройдет место слияния
двух притоков реки. Они проехались зря. Наводнение кончилось, река вернулась
в свое обычное вялое состояние, но никакой "Лысухи" не появилось. В ту
непроглядную ночь она бесследно исчезла.
Напряженно и томительно целое воскресенье мы ждали известий, но их не
было. Наконец зять Эрона обратился за помощью в Королевскую Канадскую конную
полицию, и этот знаменитый род войск приказал одному из патрульных самолетов
произвести поиск. В то же самое воскресенье, до наступления темноты, самолет
не обнаружил ничего, но на рассвете следующего дня он поднялся снова.
В одиннадцать часов утра в понедельник в Саскатуне приняли следующую
радиограмму:
"Лысуха" находится в пяти милях северо-западнее Фентона и в двух милях
от Ривербэнка. На суше, в центре обширного пастбища, густо окруженная
коровами гольштинской породы. У команды, по-видимому, все в порядке. Один
человек играет на банджо, другой загорает, а собака гоняется за коровами.
Это был замечательный доклад, отличающийся высокой степенью точности в
сочетании с краткостью, чем справедливо славится вышеупомянутый род войск.
Однако, как указал мой папа позднее, доклад не отразил всего положения
вещей.
Матт, Эрон и папа провели всю субботнюю ночь под шатром из парусины.
Они не вылезли даже после того, как дождь прекратился. Папа утверждал, что
он поступил так только из желания умереть мужественно, а сохранить остатки
мужества он мог, только не видя ужасного кипения вздувшейся реки. Эрон же
сказал, что остался под брезентом, ибо обнаружил вторую бутылку рома. Матт,
как всегда, смолчал.
Когда наступило воскресное утро, папа начал надеяться, что еще есть
шанс уцелеть, и, отогнув край брезента, высунул нос, чтобы осмотреться. То,
что он увидел, ошеломило его. "Лысухе", очевидно, удалось покрыть все
расстояние до озера Виннипег менее чем за десять часов. Озадаченный мозг не
смог найти другого объяснения беспредельному пространству коричневой воды,
которая простиралась вокруг них и терялась далеко за горизонтом.
Только во второй половине дня, когда паводок пошел на убыль и по
сторонам начали появляться макушки тополей, эта иллюзия частично рассеялась.
Она рассеялась полностью к утру понедельника, когда путешественники
проснулись на судне, возлежащем на большом зеленом лугу в окружении стада
любопытных коров.
Теперь для команды "Лысухи" настали самые счастливые часы их
путешествия. Воды не было ни в самой лодке, ни под ней. Не было даже ни
песка, ни ила. Солнышко грело. Эрон нашел третью из пропавших бутылок, а
папа приобрел по соседству у фермера свиной бок домашнего копчения и пять
буханок душистого хлеба. Матт развлекался, гоняясь за коровами. Это было
прекрасное местечко для того, чтобы заброшенные штормом мореплаватели могли
стать на якорь.
Идиллия была нарушена появлением патрульного самолета и несколько часов
спустя сведена на нет прибытием зятя Эрона, пассажиром на большом красном
грузовике. Открыли экстренное совещание; плавание было объявлено
законченным, и, невзирая на грубые протестующие выкрики Эрона, "Лысуха"
позорно возвратилась в Саскатун на грузовике.
Оказавшись целым и невредимым в своем собственном доме, папа честно
признался, что рад этому и что, по правде говоря, он даже не надеялся
увидеть нас снова. Остальную часть лета он был верен "Концепции", и мы
провели много счастливых уик-эндов на озере Лотус-Лейк, плавая под парусом
между пляжем перед англиканской церковью и пивным баром
Мил-фордс-Бир-Парлор.
Но к истории с "Лысухой" существует забавный постскриптум.
Осенью следующего года папа получил из Галифакса письмо. В конверте не
было ничего, кроме любительского снимка забавного маленького судна
(несомненно "Лысухи"), пришвартованного рядом со знаменитым люненбергским
судном "Блюноуз". На обороте фотокарточки была загадочная надпись, неуклюже
нацарапанная красными чернилами: "Отступник!"
Это было бы папе крайне неприятно, если б несколько раньше его друг,
Дон Чисхолм, помощник управляющего одной из железных дорог в Саскатуне, не
показал ему некую транспортную накладную, любопытнейший документ, касательно
отправки одного вагона-платформы "с грузом, из Саскатуна в Галифакс". А
название, которое дал вагону-платформе для этой перевозки какой-то
железнодорожник-юморист, было крупно написано внизу накладной. Оно гласило:
"Для перевозки лысух".
Путевые зарисовки
Моуэты были семейством неугомонных — папа-то уж точно был неугомонным.
Мама мирно соглашалась остаться навсегда почти в любом месте, которое вскоре
оказывалось для нас временным пристанищем; папу же всегда манили далекие
горизонты.
В период жизни в Саскатуне мы совершали дальние поездки — от Черчилла
на Гудзоновом заливе до Ванкувера на берегу Тихого океана. Это были нелегкие
поездки для нашего семейства.
Библиотекарю, как правило, платят слишком мало. Однако уроки, которые я
извлек из злоключений тех путешествий, сослужили мне хорошую службу в моих
собственных странствиях, — ведь писателей тоже оплачивают не слишком щедро.
Перелистывая наши путевые дневники, я каждый раз поражаюсь, какое
большое место занимает в них Матт, — например, во время поездки на Тихий
океан. Возвращаясь к ней теперь, я могу припомнить ряд маленьких историй,
если хотите, зарисовок, в каждой из них в центре внимания оказывался всегда
Матт, а остальное — нечто бесформенное и расплывчатое.
Мы начали это путешествие июньским днем 1934 года, после того как я
написал в школе свое последнее экзаменационное сочинение. У меня все еще
хранится снимок, сделанный в тот момент, когда мы двинулись по Ривер-Роуд,
и, когда я гляжу на этот снимок, меня всегда потрясает, как мы нагрузили
нашего Эрдли. Ни одна из ваших нынешних кичливых красавиц из хрома и стекла
не проехала бы с таким грузом и одной мили. Наш Эрдли был способен на эти
подвиги только потому, что он был итогом пяти тысяч лет стремления человека
создать совершенный экипаж. Нет никакого сомнения, что модель "А" стоит на
вершине эволюции колеса. И мне очень горько — возможно, как и всем людям на
свете, — что за этим величественным апогеем последовало быстрое и ужасающее
вырождение автомобильной породы — превращение автомобилей в механические
кошмары расслабленного человеческого мозга, которые в наши дни нещадно давят
людей на всех шоссейных дорогах мира.
Размеры груза, который Эрдли нес на своих плечах, когда он бодро
тронулся в путь, чтобы доставить нас через далекие горы к морю, просто не
укладываются в сознании. К запасному колесу была привязана большая
палатка-зонт. Высоко над нами на хлипких опорах лежала "Концепция". К
передним крыльям были приторочены три деревянные раскладушки. На правой
подножке (бесценном изобретении, уже давно принесенном в жертву чрезмерной
полноте современного автомобиля) стояли два деревянных ящика с книгами --
большая часть их была о море. На другой подножке находились два дорожных
чемодана, канистра с пятью галлонами бензина и второе запасное колесо. Кроме
того, погружены были еще мачты, паруса и шверцы для каноэ; папины дождевик и
зюйдвестка, секстант, судовой компас с нактоузом 30 мамины хозяйственные принадлежности,
включая кастрюли и сковородки, и огромный джутовый мешок с лоскутками
материи для изготовления плетеных ковриков, и, не в последнюю очередь,
брезентовый мешок, содержащий мои силки для гоферов, ружье двадцать второго
калибра и другие не менее необходимые вещи.
Когда Эрдли, выгнув спину от перегрузки, подъезжал к окраине города
мимо городского озерка, на котором утки уже выводили птенцов, было бы
уместно описать (в манере Стейнбека 31) то,
чего нам не хватало.
Матт любил ездить в автомобиле, но это был крайне беспокойный пассажир.
Ему была присуща свойственная мальчишкам и собакам уверенность в том, что
когда они смотрят направо, то пропускают что-то еще более интересное слева,
и наоборот. Кроме того, он никогда не мог решить, предпочитает ли он сидеть
на переднем сиденье и смотреть вперед, или на откидном — и смотреть назад.
Матт выехал на переднем сиденье с мамой и папой, а мне досталось откидное.
Не проехали мы и пяти миль, как мама и пес уже перессорились: оба хотели
сидеть с краю, и стоило любому временно лишиться этого места, как начинались
рычание, бормотание и пихание, пока он или она не добивались своего. К концу
первого часа путешествия мама потеряла терпение, и Матта выставили на
откидное сиденье.
От езды на откидном сиденье с ним стало твориться что-то странное, и у
меня сложилась теория, что от усиленного вдыхания плотного воздушного
потока, которое вызвало кислородное опьянение, у Матта произошло нарушение
обмена веществ. В глазах у него появился странный блеск, и, хотя в
нормальной обстановке он не был слюнявой собакой, теперь он истекал слюной.
Он то и дело клал передние лапы маме на плечи и пускал слюни на нее, пока
она не взрывалась и не откидывала его резким толчком в подбородок. После
этого он обиженно ворчал и приноравливался пускать слюни на меня.
Но его любимая позиция, когда он действительно перенасыщался
кислородом, сводилась к тому, что он понемногу высовывался за пределы одного
из задних крыльев автомобиля так далеко, что в кузове оставались только его
задние лапы и хвост. Он рискованно балансировал, сунув нос в самый воздушный
поток, а его длинные уши трепались на ветру.
Дороги в прерии были ужасно пыльные, и нос и глаза у Матта скоро так
забивало пылью, что он почти ничего не видел и не мог учуять даже запаха
дохлой коровы с расстояния в двадцать шагов. Против этого он, казалось, не
возражал, но, подобно неудачнику, которому в жизни уже все безразлично, он
порой высовывался за борт так далеко, что терял равновесие. Тогда я
вцеплялся в его хвост и только таким образом предотвращал несчастье. И все
же один раз, когда моя хватка немножко ослабла, он на какой-то миг повис в
воздухе, а затем грохнулся на дорогу.
Когда это случилось, мы подумали, что потеряли его навеки. К тому
времени, как папа остановил машину, Матт лежал, распластавшись, посреди
дороги в ста ярдах позади нас и жалобно скулил. Папа представил себе самое
худшее и решил тут же избавить бедное животное от мучений. Он выпрыгнул из
автомобиля и помчался в кузницу при дороге; через несколько минут он
вернулся, размахивая старым револьвером кузнеца. Но он опоздал. За время его
отсутствия Матт обнаружил глазевших на него из-за плетня двух телок и
моментально вскочил, чтобы с лаем погоняться за ними. Хотя во время этого
несчастного случая собака не получила серьезных ранений, одно небольшое
последствие его падения позволило мне занять в семейной хронике определенное
место, так как только я заметил и потом много раз рассказывал, как Матт от
страха, так сказать, напустил огромную лужу...
Мы, трое путешественников, пользовались мотоциклетными очками для
защиты от пыли. Однажды вечером папе пришло в голову, что это похоже на
потакание любимчикам — Матт должен иметь очки. В это время мы как раз
въезжали в селение Элбоу, типичную для прерий деревню с немощеной главной
улицей, широкой, как целый участок средней руки фермы в Онтарио. Два ряда
домиков издали смотрели друг на друга фасадами, обшитыми досками. Когда мы
прибыли, единственным открытым заведением в Элбоу оказался аптекарский
магазин.
Папа, Матт и я вошли в магазин все вместе, и, когда из задней комнаты
вышел пожилой продавец, папа попросил у него шоферские очки.
Старик долго искал и наконец принес нам три пары очков. Хотя они были
сконструированы на заре автомобильной эры, их можно было носить, и папа стал
примерять очки Матту.
Случайно во время этой процедуры, оторвав глаза от пса, я поймал взгляд
продавца. Он был ошеломлен. Его бритое лицо вытянулось, как мокрая замша, а
пожелтевшие от табака остатки зубов, казалось, готовы были выпасть из
опустившейся нижней челюсти.
Папа не заметил всего этого, но его ждала еще более внушительная сцена,
когда он поднялся, протягивая вторую пару очков.
— Эти подойдут. Сколько я вам должен? — спросил он и, внезапно
вспомнив, что перед отъездом из Саскатуна забыл упаковать свой бритвенный
прибор, добавил: — Да, еще нужны кисточка для бритья, мыло и безопасная
бритва.
Старичок укрылся за прилавок: по-видимому, оп готов был разрыдаться.
Костлявой рукой он несколько секунд хватал воздух не в силах вымолвить ни
слова.
— О, боже! — простонал он — и в голосе его была искренняя мольба. --
Не пытайтесь меня уверить, что эта собака еще и б р е е т с я!
Из-за необычной формы головы Матта пришлось срочно изменить способ
крепления очков, но они псу очень шли и нравились. Когда очки не
требовались, мы передвигали их ему на-лоб, но через несколько дней он
научился делать это сам, а когда было нужно, снова надвигал их на глаза.
Если не считать того впечатления, которое они производили на лишенных
воображения прохожих, очки Матта имели невероятный успех. Однако они не
защищали его нос, и как-то на скорости сорок миль в час он столкнулся с
пчелой. Левую половину носа-картошки страшно раздуло. Это не создавало ему
большого неудобства, так как он устроился у другого борта машины. Но удача
покинула его, и вскоре он столкнулся с другой пчелой (может быть, впрочем,
на этот раз это была оса). Общий результат этих двух укусов оказался весьма
причудливым. С очками, надвинутыми на глаза, Матт был теперь похож на гибрид
рыбы-молота и глубоководного ныряльщика.
Нашу вторую ночь по дороге на запад мы провели в Свифт-Ривер в южной
части Саскачевана. Свифт-Ривер находился почти в самом центре этой пыльной
провинции и выглядел тощим и голодным. Нам было очень жарко; покрытые пылью,
усталые, мы въехали в его северное предместье и стали искать городской
кемпинг для туристов. В те времена еще не было никаких мотелей и приходилось
выбирать между собственной палаткой и очень тесной комнатушкой в раскаленной
душегубке, которая, явно в насмешку, называлась "отель".
Однако Свифт-Ривер гордился своим туристским кемпингом, расположенным в
некоем жалком подобии парка, неподалеку от искусственного озерка.
Мы принялись устанавливать патентованную палатку, справиться с которой
часто бывало нелегко. Вскоре мимо прошел полицейский и посмотрел на нас так
подозрительно, словно не сомневался, что мы — нежелательные элементы,
маскирующиеся иод респектабельных туристов. Его очень рассердило, когда мы к
тому же еще попросили помочь нам установить палатку.
Когда наконец в тот вечер мы все забрались под одеяла, нервы у нас были
взвинчены до предела. Настроение не улучшилось от того, что ночной отдых
прерывался тучами москитов с соседнего озерца, а также печальными стонами
нары тощих оленей-вапити, которые жили по соседству в загоне для диких
животных.
Мы метались и бормотали сквозь сон в жаркой и душной палатке и на
рассвете вставать не собирались. Мы все еще были в постели, в полусне, когда
раздавшиеся рядом голоса, вопреки нашему желанию, вернули нас к
действительности нового дня.
Голоса были женские, возмущенные. Сначала я был еще в слишком обалделом
состоянии от утомления, чтобы ухватить суть разговора, но пришел в себя,
когда услышал внезапное сердитое ворчание папы и шепот мамы, пытавшейся
успокоить его. Все было достаточно интересно, и стоило проснуться
окончательно. Я сел на постели и прислушался к голосам.
Диалог был примерно следующий.
Голос снаружи: "Позор — вот что это! Обычное нарушение общественного
порядка! Не могу себе представить, о чем думают ответственные лица, если
допускают такое".
Бормотание папы, который, по-видимому, знал, о чем идет речь: "Старые
ведьмы! Кого, черт побери, они из себя воображают?"
Мама, успокаивающе: "Послушай, Ангус!"
Снова голос снаружи: "Просто ядовитый запах... Вы думаете, что это
действительно собака?"
От этого мой папа вздрогнул, а я вспомнил, что Матт отказался от
сомнительных удобств палатки и, когда начало светать, прошагал по мне к
выходу. Папино раздражение стало мне понятно. Никто чужой не смел говорить о
Матте в таких выражениях. А выражения становились все более резкими. 32 взлетали выше облаков и пели свои звонкие
короткие песенки. С зеленого пастбища позади опрятного белого домика
поднялись с кудахтаньем луговые тетерева. Мы вернулись к палатке через
рощицу тополей, листья которых трепетали и шептались, как и положено живой
листве.
За следующий день мы пересекли большую часть провинции Альберта и к
вечеру уже углубились в предгорья. Матту этот день запомнился надолго. Он
никогда не подозревал, что где-то может быть такое множество коров. Стада
так поразили его своими размерами, что он потерял всякий интерес к
преследованию рогатых. Он был настолько подавлен численным превосходством
коров, что остался в автомобиле, даже когда мы остановились, чтобы
позавтракать. Вечером мы разбили наш лагерь возле маленькой лавки, где
торговали бензином и газированной водой. Вот здесь Матт попытался
восстановить уважение к себе, погнавшись за весьма низкорослой, совсем
одинокой маленькой коровенкой, которая жила позади гаража. Чаша его
испытаний переполнилась, когда маленькая коровенка оказалась козлом --
первым козлом в жизни Матта. Козел преследовал его до самой палатки, да еще
попытался ворваться за ним внутрь.
Утром мы углубились в горы и выбрали северный путь, который в то время
был труден даже для модели "А". Дороги узкие, крутые и покрытые гравием, без
каких бы то ни было ограждений. Время от времени мы заглядывали за обочину
дороги в глубокое узкое ущелье, куда с гулом летели из-под колес Эрдли
мелкие камешки.
Казалось, в нас происходил странный процесс: мы уменьшались в росте, по
мере того как горы становились выше и грандиознее. Я чувствовал, что мы
всего лишь четыре микроорганизма, какие-то бесконечно малые точки. Горы
пугали меня, потому что я знал: они последние представители Устрашающей
Природы — безмолвные великаны, облик которых еще не успели
изменить-люди-термиты, обезобразившие шрамами половину поверхности земного
шара.
Сначала Матт тоже чувствовал себя приниженным. Свое почтение к горам он
проявлял особым образом — отказывался использовать уступы для своих
насущных потребностей, а так как не было ничего, на что можно было бы
поднять ногу, кроме гор, то некоторое время он страдал, но терпел. К
счастью, это благоговение со временем прошло. Его, по-видимому, сменило
желание лазать: ведь желание добираться до высоких мест всегда гнездилось у
Матта в крови — оно повлекло его сперва на изгороди, затем вверх по
приставным лестницам и наконец на деревья. Теперь пес видел, что может
достичь облаков, а Матт был не из тех собак, которые упускают подобные
возможности.
Два дня выпали из графика нашего путешествия: мы потеряли Матта. Он по
собственному почину отправился штурмовать пики Трех Сестер. Достиг ли он
своей цели или нет, мы так и не узнали, но, когда он вернулся в наш
растре
...Закладка в соц.сетях
