Жанр: Драма
Собака, которая не хотела быть просто собакой
...тт уже подобрал и принес нам американского гоголя и
поплыл снова, в полной уверенности, что вторая птица ожидает внимания с его
стороны. Зная, как бесполезно с ним спорить, мы дали ему действовать по
собственному усмотрению, хотя эта поганка была цела и невредима — по
крайней мере, наши выстрелы не причинили ей вреда.
Поганки редко летают, но зато ныряют как рыбы, и Матт битый час
преследовал эту птицу, в то время как папа и я присели в укрытии и пытались
не выдать звуками нашего веселья. Было бы очень плохо, если бы Матт услышал
наш смех. Он не одобрял юмор, когда предметом насмешек бывал он сам.
Матт сердился все больше и больше, и, хотя глубина была десять и даже
пятнадцать футов, он наконец бросил попытку утомить поганку и решился
нырнуть за ней. Но его тело не было создано для действительно глубокого
погружения. Его плавучесть была слишком большой, и балласт был размещен не
так, как надо. При третьей попытке его под водой опрокинуло, и он выскочил
на поверхность брюхом вверх. Тогда, и только тогда он с большой неохотой
выбрался на берег.
Мы тут же отправились охотиться на куропаток, чтобы он мог заглушить
горечь поражения, а попутно избавиться от доброго галлона 18 озерной воды.
Слухи о феноменальных способностях Матта вскоре распространились по
округе, так как ни папа, ни я не молчали о нем. Сперва местные охотники были
настроены скептически, но после того как некоторые из них увидели его на
охоте, их недоверие стало уступать место большой гражданской гордости,
которая в должное время сделала имя Матта символом совершенства в кругу
охотников Саскачевана.
Действительно, Матт стал чем-то вроде символа — чисто западного
символа, поскольку его подвиги порой несколько преувеличивались его
поклонниками ради неосмотрительных чужаков, особенно если они бывали с
Востока. Произошло, в частности, столкновение именно такого чужака с
несколькими местными почитателями Матта, которое принесло псу самый большой
и самый долговечный триумф — успех, который не забудут в Саскатуне, пока
существуют птицы и собаки, чтобы охотиться на птиц.
Все это началось в один из тех томительных июльских дней, когда прерии
задыхаются, как околевающий койот, пыль лежит тяжелым покрывалом, а воздух,
прикасаясь, обжигает кожу. В такие дни разумные люди удаляются в
пещеры-погребки.
В Канаде для благозвучия их называют пивными залами.
Залы эти почти одинаковы по всей стране — слабо освещенные,
переполненные трактиры с запахом пота, пролитого нива и табачного дыма, но в
большинстве случаев в них умеренно прохладно, а безвкусная жидкость, которую
выдают за пиво, обычно холодна как лед.
Именно в такой день пять жителей городка — все любители собак --
собрались в пивном зале. Они только что вернулись с испытаний охотничьих
собак в Манитобе и привезли с собой гостя. Это был осанистый джентльмен из
штата Нью-Йорк, столь же наделенный богатством, сколь и честолюбием. Потакая
своему честолюбию, он делал все, чтобы иметь лучших ретриверов не только на
этом континенте, но и во всем мире. После того как в Манитобе его собаки
победили, этот человек появился в Саскатуне по любезному приглашению местных
жителей посмотреть, каких собак выращивают они, и приобрести нескольких,
которые ему понравятся.
Собаки ему не понравились. Раздраженный этой безрезультатной поездкой в
знойную летнюю погоду, он повел себя несколько вызывающе.
Во время осмотра местных сворных охотничьих собак он делал ядовитые и
пренебрежительные замечания, чем уязвил чувства здешних собаководов, которым
захотелось не только позлословить, но и наказать его.
Поезд гостя отправлялся в четыре часа дня, и с половины первого до трех
все шестеро сидели в пивной, смакуя ледяной напиток и болтая о собаках.
Разговор был жарким, как и погода.
Само собой разумеется, что упомянули Матта, назвав его собакой
редчайшей породы, выдающимся экземпляром ретривера принца Альберта.
Приезжий присвистнул.
— Редкая порода! — фыркнул он. — Действительно редкая! Я никогда
даже не слышал о такой.
Этот скептицизм жителя большого города распалил аборигенов 19. Они сразу же стали рассказывать про Матта
всякую всячину, а если немного и заливали, кто же станет упрекать их за это?
Но чем больше они расхваливали Матта, том громче смеялся их гость и тем
меньше им верил. Наконец у кого-то лопнуло терпение.
— Бьюсь об заклад, — сказал поклонник Матта резко, — бьюсь с вами об
заклад на сто долларов, что эта собака может разыскивать и приносить убитую
дичь лучше, чем любая другая чертова собака во всех Соединенных Штатах.
Вероятно, он чувствовал себя в безопасности, так как охотничий сезон не
открылся. А возможно, он был слишком раздражен, чтобы рассуждать.
Чужестранец принял вызов, но шансов осуществить это пари, по-видимому,
не было. Кто-то так и сказал. Тут гость возликовал.
— Расхвастались, — сказал он, — теперь показывайте!
Оставалось только разыскать Матта и надеяться, что он и тут не
подведет. Шестеро мужчин покинули полутемную пивную и, храбро нырнув в
ослепляющий летний послеполуденный зной, направились к публичной библиотеке.
Уродливая, похожая на аквариум, эта библиотека стояла немного отступя
от главной улицы города. На непроезжую узкую улочку позади нее выходили два
китайских ресторана и разные лавки. Мой папа работал в задней половине
библиотеки, в комнате, выходящей на эту улочку. Открытая дверь с опущенной
москитной сеткой пропускала лишь то скудное количество воздуха, которое
задержалось и накалилось в узком пространстве позади дома. Делегация вошла
именно через эту дверь.
Лежа на привычном месте под письменным столом, Матт только приподнял
голову, чтобы взглянуть на вошедших, затем вернулся в состояние дремоты,
почти оцепенения, вызванное жарой. Возможно, он слышал невнятные звуки
разговора, взаимные представления и несколько резкий тон голоса незнакомца,
но не обращал на них никакого внимания.
Однако папа слушал напряженно, и ему с трудом удалось сдержать чувство
обиды, когда иностранец нагнулся, заглянул под письменный стол и сказал:
— Т е п е р ь я узнаю породу. Вы говорили, что это собака-крысолов
принца Альберта? Мой папа встал и произнес холодно:
— Джентльменам угодно увидеть мастерство Матта в охотничьем поиске, не
так ли?
Утвердительное бормотание своих было прервано замечанием гостя.
— Покажите его искусство, — сказал он вызывающе. — Что вы скажете об
этом переулке — он, должно быть, полон крыс?
Папа не сказал ничего. Вместо этого он отодвинул стул и, подойдя к
большому шкафу, где хранил некоторые принадлежности для стрельбы, чтобы они
были всегда под рукой для охотничьих вылазок после работы, широко распахнул
дверцу и вытащил ружейный футляр. Он вынул стволы, накладку, ложу и собрал
ружье. Потом закрыл казенник и опробовал курки. При этих знакомых звуках
Матт ожил, как от удара током, выполз из-под стола и, не совсем еще понимая
в чем дело, стал рядом с напой, поводя носом. Что-то тут было не так, как
обычно. Ведь это не был охотничий сезон. Но ружье было вынуто.
Пес вопросительно заскулил, и папа погладил его по голове.
— Дружище, — сказал он и, сопровождаемый Маттом, который следовал за
ним по пятам, двинулся к распахнутой двери.
К этому моменту группа наблюдавших оказалась не менее озадаченной, чем
Матт. Эти шестеро стояли в дверях комнаты и с любопытством смотрели, как
папа вышел на крыльцо, поднял незаряженное ружье, навел его вдоль переулка в
сторону главной улицы, спустил курки и сказал спокойным голосом:
— Бах, бах. Принеси, малыш!
До сих нор папа хранит упорное молчание относительно того, какими были
его истинные намерения. Он не говорит, что ожидал всего того, что
последовало, но не говорит и обратного.
Матт спрыгнул с крыльца и с предельной скоростью понесся по улочке.
Видели, как он свернул на главную улицу, напугав двух старушек, которые чуть
не столкнулись лбами. Наблюдавшие видели, как прохожие в дальнем конце улицы
останавливались, оборачивались, чтобы поглазеть, и потом застывали в
изумлении. Но сам Матт уже исчез из виду.
Он пропадал не более двух минут, но стоявшим на ступеньках библиотеки
показалось, что прошло намного больше времени. Человек из Нью-Йорка только
откашлялся, готовясь к новой и еще более саркастической реплике, когда
увидел нечто, от чего слова застыли у него на языке.
Все видели это нечто — и не верили глазам своим.
Матт возвращался по улочке. Он трусил не спеша. Его голова и хвост были
горделиво подняты, а в пасти он держал великолепного воротничкового рябчика.
Он бесстрастно взбежал по ступенькам крыльца, положил птицу к папиным ногам
и с удовлетворенным вздохом заполз на свое место под письменным столом.
Стояла тишина, нарушаемая только частым и тяжелым дыханием Матта. Затем
один из своих, словно в забытьи, приблизился и поднял птицу.
— Подумать только, уже набита! — пробормотал он почти шепотом.
Именно в этот момент появился продавец из лавки скобяных изделий
Ашбриджа. Волосы его растрепались, он был вне себя. Взбежав по ступенькам
библиотеки, продавец заорал:
— Вашу проклятую собаку надо держать на привязи. Влетела в лавку и
схватила это чучело прямо с витрины. Мистер Ашбридж рвет и мечет. Лучшую
птицу во всей его коллекции...
Я не знаю, уплатил ли человек из Нью-Йорка свой долг. Знаю только, что
рассказ о случившемся в тот памятный день вошел в историю, так как вся
пресса Канады заимствовала его из "Стар Феникс", и слава Матта
распространилась по всей стране, от побережья до побережья. Пес, несомненно,
заслуживал такого признания.
Боевая тактика
После нескольких лет жизни в Саскатуне моя семья переехала в другой
район этого города. Улица Ривер-Роуд проходила по низкому и более
плебейскому берегу реки Саскачеван. Общество на Ривер-Роуд было гораздо
менее чопорным и более терпимым к людям с оригинальным складом ума.
На этой улице, через три дома от нас, жил отставной школьный учитель,
который провел много лет на Аляске и привез с собой в отставку упряжку
эскимосских лаек. Псы были великолепны. Они требовали к себе уважения не
только от местных собак, но и от людей. Трое из них как-то поймали в своем
доме грабителя и превратили его в кусок мяса с быстротой, которая восхитила
нас, детей.
Через переулок от нас жил парикмахер, который содержал своеобразное
временное убежище для бездомных дворняжек. Ходил недобрый слушок, якобы он
приваживает этих несчастных для того, чтобы практиковаться на них в своей
профессии. Слушок опирался на тот неоспоримый факт, что некоторые собаки из
этой странной компании щеголяли причудливыми прическами. В последующие годы
я близко познакомился с этим парикмахером, и он поведал мне свой секрет.
Однажды, много лет тому назад, он увидел французского пуделя — выбритого и
подстриженного — и проникся убеждением, что способен придумать для собак
еще более эффектные стрижки и, возможно, на этом прославиться и нажить
состояние. Его опыты не были лишены художественных достоинств, хотя
некоторые из его фантазий кончались появлением инспекторов общества защиты
животных.
Мне не составило труда поладить с новыми соседями, но оказалось, что
Матту приспособиться к новому месту не так-то просто. Собак на Ривер-Роуд
было не перечесть. Матт должен был наладить с ними отношения и столкнулся с
большими трудностями. Его длинная шелковистая шерсть и роскошные "клеши"
придавали ему добродушный и задумчивый вид, который вводил в заблуждение и,
казалось, толкал местных псов-хулиганов на активную враждебность. Собаки эти
обычно бродили стаями, а вожаком самой большой стаи был хорошо сложенный
бультерьер из соседнего дома. Матт, который никогда не был общительным,
предпочитал гулять в одиночку, и это делало его для других собак особенно
подозрительным. Собаки начали охотиться на него.
От природы Матт не был бойцом. Я не припомню, чтобы за всю свою жизнь
он когда-нибудь ввязался в драку, разве что только если не оказывалось иного
выхода. Его позиция была самой что ни на есть миролюбивой и тем самым
совершенно непонятной для других собак. Потому-то они приставали к нему.
Это миролюбие обычно ставило маму в затруднительное положение. Когда во
время прогулки им двоим случалось повстречать какого-нибудь воинственного
пса, Матт не тратил времени на пустую браваду. При первом же взгляде на
незнакомца он прятался под мамину юбку, и ни физические усилия, ни горькие
упреки не могли выдворить его из этого убежища. Иная собака не понимала, что
это всерьез неприкосновенное убежище, и маме подчас приходилось туго.
Несмотря на свое отвращение к драке, Матт не был трусом и мог постоять
за себя. Он имел свои собственные представления о том, как драться, --
представления оригинальные, но опасные. То, насколько они были эффективны,
он продемонстрировал всем нам в первую неделю после прибытия на новое
местожительство.
Ничего не зная о соседях, Матт посмел забежать туда, куда даже бульдоги
боялись соваться. Однажды утром, по глупости преследуя кошку, он попал во
двор отставного школьного учителя. Его мгновенно окружили четыре хищные
эскимосские лайки. Это была безжалостная свора, и моего пса окружили, чтобы
уничтожить.
Матт сразу понял: на этот раз придется драться. Одним быстрым движением
он опрокинулся на спину и начал как сумасшедший брыкаться всеми четырьмя
лапами. Это выглядело так, как будто он вверх ногами мчался на двухместном
велосипеде. Кроме того, он включил свою сирену — звук, который пес
непонятно каким образом создавал в самой глубине глотки: какой-то
оглушительный и безумный вой. По мере того как лапы увеличивали число
оборотов в минуту, звук этот нарастал, становился все более высоким, и в
конце концов его можно было сравнить разве что с оглушающим воем сирены
пожарной машины.
От такого неожиданного и необычного поведения все четыре лайки
остолбенели: их уши развернулись вперед, хвосты выпрямились, а брови
сдвинулись в мучительном желании понять, что же происходит. Затем медленно,
один за другим псы начали отступать, растерянно отводя взгляд от удручающего
зрелища. Отойдя от Матта футов на десять, они разом повернулись и, потеряв
всякое чувство собственного достоинства, бежали на задний двор.
Одного зрелища "велосипедной" обороны Матта (как мы ее назвали) обычно
оказывалось достаточно, чтобы предупредить кровопролитие. Исключением из
этого правила явился случай, когда одна безрассудно храбрая собака
отказалась впасть в панику. Тут последствия могли быть плачевными, так как
странная оборонительная поза Матта выглядела беззащитной, но не сулила
ничего хорошего.
Однажды, когда Матт охотился на гоферов, на него напала собака-колли с
соседней фермы, по-моему, малость шальная. Один глаз у собаки был белым, а
другой синим, это-то и придавало ей сходство с полупомешанной. Пес и
действовал как безумный: он без малейшего колебания бросился на
перевернувшегося на спину Матта.
Матт заворчал, когда колли навалился на него, и на какое-то мгновение
темп "кручения педалей" замедлился. Затем Матт собрался с силами и перешел
на спринт. Колли повис в воздухе, взлетая и опускаясь, как мячик на конце
вертикальной водяной струи. Каждый раз, когда он опускался, по нему
проходились туда и сюда четыре набора быстро двигающихся когтей; в конце
концов колли упал на землю: из дюжины глубоких царапин лилась кровь; наглец
получил сполна и бежал. Матт не преследовал его; победив, он становился
великодушным.
Если бы он добровольно пожелал провести несколько таких дуэлей с
собаками из округи, то они несомненно быстро признали бы его. Но он
оставался верен мирному принципу отказа от насилия, по крайней мере в
отношении других собак, и продолжал избегать стычек.
Местные стаи собак и особенно та, во главе которой был бультерьер из
соседнего дома, старались вовсю, чтобы вызвать Матта на драку, и некоторое
время ему приходилось держаться поблизости от нашего жилища, когда его не
сопровождали мама или я.
Прошел почти месяц, прежде чем он отыскал выход из столь
затруднительного положения.
Принятое наконец решение было типичным для него.
Почти все задние дворы в Саскатуне были обнесены заборами из
вертикальных планок, прибитых гвоздями к двум горизонтальным прямоугольным
брусьям сечением два на четыре дюйма. У каждого забора верхний брус
находился в пяти-шести футах от земли и примерно на пять дюймов ниже верхних
концов вертикальных планок. Много поколений эти высокие горизонтальные
мостики служили кошкам местом для безопасных прогулок. В один прекрасный
день Матт решил, что изящные мостики могут послужить и ему.
Я чистил зубы после завтрака, когда услышал, как Матт взвизгнул от
боли. Я тут же подошел к окну и выглянул. Мне удалось увидеть, как пес
старательно карабкается с мусорного ведра у ворот на наш задний забор. Пока
я смотрел, он сделал несколько вихляющих шагов по верхней перекладине,
потерял равновесие и свалился, но тут же решительно вернулся к мусорному
ведру и повторил попытку.
Я вышел во двор и постарался его урезонить, но пес не обратил на меня
никакого внимания. Когда я уходил, он повторял все то же: вскарабкивался,
неуверенно проходил несколько футов и снова падал.
Во время обеда я упомянул о новом увлечении Матта, но никто из домашних
не придал этому значения. Мы привыкли к странностям нашей собаки и
совершенно не подозревали, что за этой кажущейся глупостью скрывается метод.
И вот несколько вечеров спустя я понял, что это был именно метод.
Отряд бенгальских улан (двое моих приятелей и я) с копьями из
бамбуковых удилищ провел послеобеденное время в охоте на тигров (уличных
кошек), за которыми гонялись на велосипедах по всем переулкам. Когда подошло
время ужина, мы, лениво нажимая на педали, направлялись домой по переулку
позади Ривер-Роуд, как вдруг один из моих товарищей, ехавший немного
впереди, испуганно вскрикнул, повернул свою машину так, что я врезался в
нее, и мы оба шлепнулись в раскаленную солнцем пыль. Я вскочил и увидел, что
мой друг тычет пальцем на забор перед нами и глаза его стали квадратными от
изумления.
Источник нашего столкновения небрежно двигался по верху забора ярдах в
пятидесяти от нас. За этим забором жили эскимосские лайки, и хотя мы не
могли их видеть, но мы и большая часть Саскатуна слышали, как их
захлебывающийся от бешенства лай прерывался звуками глухих ударов при каждой
попытке добраться до искусителя и беспомощном падении на землю.
Матт никогда не спешил. И сейчас он семенил по своей воздушной трассе с
неторопливым безразличием пожилого джентльмена, прогуливающегося во время
вечернего моциона. Лайки были вне себя от бессилия, и я радовался тому, что
между нами — забор.
Мы, мальчишки, еще не оправились от первого изумления, когда на сцене
появилась новая группа собак. Группа эта состояла из шести или семи местных
псов во главе с бультерьером: их привлекли вопли лаек. Псы увидели Матта, и
терьер с ходу повел их в атаку. Он сам бросился на забор с такой отчаянной
силой, что после этого столкновения остался в живых только потому, что был
бультерьером.
Нас испугало близкое к безумию состояние собак, и мы взяли пики
наизготовку, не зная, пытаться спасти Матта или нет. Нашей помощи, как
оказалось, в данном случае не требовалось.
Матт оставался невозмутимым или создавал иллюзию невозмутимости, так
как, сосредоточив все свое внимание на сохранении равновесия, уже не мог
уделить никакого внимания нападавшим. Он шел медленно, но уверенно и,
благополучно пройдя по забору, за которым жили лайки, вспрыгнул на более
высокий соседний забор и шагал по нему, пока не добрался до гаража. Изящным
прыжком он оказался на его крыше, где и растянулся на несколько секунд,
якобы для того, чтобы передохнуть, но на самом деле — я в этом уверен --
чтобы насладиться своим торжеством.
Внизу иод ним бурлила ярость. Потом я никогда не видел такой
рассвирепевшей собаки, как тот бультерьер. Хотя стена гаража, выходившая на
переулок, была высотой в добрых восемь футов, бультерьер продолжал
бессмысленно кидаться на нее, пока не превратился — я тоже в этом уверен --
в одну большую дрожащую ссадину. Матт наблюдал весь этот спектакль две-три
минуты, потом встал, бросил презрительный взгляд через плечо, спрыгнул на
забор между двумя домами и неторопливо направился по нему на другую улицу.
Суматоха в переулке приутихла, и свора стала таять. Большинство собак,
должно быть, поняло, что им пришлось бы обогнуть полквартала, если б они
снова захотели напасть на след Матта, но к тому времени он, по-видимому, был
бы уже далеко. Они начали уныло расходиться, пока наконец не остался лишь
один бультерьер. В припадке бешенства он все еще бросался на стену гаража,
когда я направился домой, чтобы рассказать об увиденных мною чудесах.
С того дня собаки, жившие по соседству, отказались от нападений на
Матта и молчаливо признали его превосходство, — разумеется, все, кроме
бультерьера. Возможно, что, бросаясь, подобно мячу, на стенку, он повредил
свой ум, а может быть, был просто слишком упрям, чтобы сдаться. Что там ни
говори, но он продолжал устраивать засады на Матта, а Матт достаточно легко
их избегал до того дня в начале зимы, когда бультерьер, к тому времени уже
совершенно потерявший разум, пытался перебежать улицу в погоне за своим
врагом, не обращая внимания на транспорт, и его, беднягу, переехал старый
автомобиль модели "Т".
Удивительная способность Матта гулять по заборам могла бы сделать из
него вожака соседских собак, пожелай он этого, так как его уникальный талант
давал ему значительное преимущество в популярной у них игре "Поймай кошку",
но Матт оставался любителем прогулок в одиночку, довольствуясь тем, что ему
не мешают делать то, что ему хочется.
Он не бросил прогулки по заборам и тогда, когда необходимость в них
отпала. Он очень гордился своим достижением и поддерживал себя в спортивной
форме. Я много раз показывал его своим друзьям и не мог удержаться от
заключения мелких пари с незнакомыми мальчишками относительно способностей
моего лохматого акробата. Когда я выигрывал — а это случалось каждый раз,
— то награждал Матта жевательной резинкой в сладкой оболочке. Это было
одним из его любимых лакомств, и он жевал тягучий комок до тех пор, пока в
жвачке совсем не исчезал запах мяты, после чего он глотал безвкусный
остаток. Мама считала, что это повредит собаке, но, насколько я знаю, это
никогда не оказывало вредного действия на его органы пищеварения,
безнаказанно поглощавшие массу неудобоваримых предметов.
Кошки и лестницы
Матт всегда не любил кошек, но до тех пор, пока он не стал
замечательным надзаборным акробатом, он не мог продемонстрировать свое
отношение к ним достаточно наглядно. Обнесенные заборами задние дворы
Саскатуна, казалось, были построены специально для кошек и специально чтобы
препятствовать исполнению желаний саскатунских собак. Возможно, именно в
результате этой благоприятной обстановки кошачье население в нашем городе
было огромным, а сами кошки стали беспечными и самонадеянными.
Понятно, что после многих лет безопасного существования они должны были
чувствовать себя недосягаемыми, но их беспечность была недостаточно
обоснованна,-- Матт вскоре доказал это.
Когда он достиг совершенства в искусстве ходьбы по заборам, то стал
бичом и рукой карающей для кошек нашего квартала. Пришло время, по соседству
кошек осталось мало и они стали осторожными. Матт начал совершать более
дальние вылазки, прочесывая переулки всего Саскатуна в поисках кошек, еще не
подозревающих о его уникальных способностях. Менее чем за год он привил
кошкам нашего города такое чувство неуверенности в своей безопасности, что
они почти полностью переселились на деревья.
Лишь только Матт замечал кошку, он, как это свойственно любой другой
собаке, мчался к ней, но, увы, безрезультатно. Кошка вовремя взлетала на
ближайший забор и сидела там, чувствуя себя непринужденно и в безопасности.
С удрученным видом Матт удалялся, явно признав поражение, а кошка посылала
ему вслед оскорбительные звуки. Дойдя до угла забора, Матт внезапно
поворачивался и большим прыжком оказывался на верхней перекладине. Не
успевала кошка поднять шерсть дыбом, как Матт уже мчался к ней — по ею же
выбранной стезе.
Кошка испытывала двойное неудобство. Она не могла одновременно
удерживать равновесие на заборе и пытаться выцарапать глаза нападающему. Не
могла она и резко развернуться, чтобы убежать. Если бы она спрыгнула на
землю, то сразу же оказалась бы в родной для Матта стихии. Попытайся она
отступать по забору — длинные ноги Матта тотчас же нагнали бы ее. Только
если совсем рядом оказывалось дерево, у кошки появлялся шанс уйти целой и
невредимой.
Для такого экземпляра, как Матт, было неизбежным, что в один прекрасный
день он решит последовать за намеченной жертвой и на высокое дерево. И в
этом его устремлении не было ничего невероятного, как могло бы показаться в
первый момент
...Закладка в соц.сетях
