Жанр: Драма
Улыбнись перед смертью
...хлопнув меня по спине.
- Давай, давай, разучивай новые слова.
Куролесов отошел два шага и вдруг быстро и неожиданно
смешался с толпой. Мы глядели ему вслед, но не видели никакого
следа, только взлетела над толпой какая-то рука, махнула
кому-то, но неизвестно, нам или не нам.
- Не хочу домой, - неожиданно сказал Крендель. - На
голубятню смотреть не могу.
В бане Крендель был молодцом и у метро, прощаясь с
Куролесовым, держался, как надо, и вдруг прямо на глазах скис.
Что ж поделаешь? Так бывает порой.
Порой приходится видеть человека, который куда-то бежит,
яростно звонит по телефону, требует билетов, пропусков,
ругается с продавцами, кипит и вдруг - скис. Никуда не бежит,
ничего не требует, смотрит блеклым взглядом на мутный мир и
видит плакат:
ХРАНИТЕ ДЕНЬГИ В СБЕРЕГАТЕЛЬНОЙ КАССЕ.
"Не могу, - думает он. - Не хочу смотреть и видеть все
это".
Тусклое висит над ним небо, и тупое солнце жалкими лучами
слабо освещает мелкий румянец на его невыпуклых щеках.
- Упадок сил, - говорит он сам себе. - Крушение надежд.
В шлепанцах на босу ногу сидит он в кресле, глядит
телевизор, нервно спит, скучно просыпается. Он может умереть,
потому что потерял надежду.
Мы с Кренделем тоже потеряли надежду, но умирать пока не
собирались.
Мы пошли потихоньку домой, к Зонточному переулку, а
надежда плелась где-то сзади, постояла у плаката "ХРАНИТЕ
ДЕНЬГИ", а скоро и вовсе отстала от нас.
Покупатель-разгильдяй
Между тем человек, в мозгу которого совмещались не
очень-то совместимые вещи, вышел из дома и направился к
трамвайной остановке.
"Странный все-таки у меня мозг, - думал он. - Сам не
пойму, как это в нем совмещаются голуби и телевизоры. Это,
конечно, мозг художника. С одной стороны, я люблю природу -
отсюда и голуби. Но с другой стороны, я же современный
человек, и вот вам пожалуйста - телевизоры. Удивительный мозг.
Двусторонний!"
Похититель улыбался, ласково гладил свою голову, в
которой заключался чудесный двусторонний мозг. У него было
хорошее настроение. Да и погодка, надо сказать, была сегодня
отличная.
На бульварах пахло тополиным клеем. По асфальту прыгали
воробьи цвета проселочной дороги. В небе летали голуби, и
Похититель любовался ими, весело похищая взглядом то одного,
то другого.
"Славная погодка, - думал он. - Самая погодка для сбыта
краденого. Хорошая, славная погодка. В такую погодку хочется
немножко любви".
У трамвайной остановки Похититель затормозил и оправил
висящий за спиной рюкзак, в котором был спрятан садок с
монахами. На остановке стояли пять милиционеров.
"Неважная примета, - подумал Похититель. - А не привел ли
Монька хвоста? Тайнинская смесь штука ненадежная, уж больно
воняет".
Сбоку придирчиво оглядел он милиционеров, незаметно
попытался заглянуть им в глаза. Но милиционеры глаза свои
прятали под козырьками, а когда подошел трамвай, дружно
вспрыгнули в него, осветив вагон пуговицами и значками.
Похититель подождал другого трамвая, на котором и
добрался до вокзала. По дороге он встретил не так уж много
милиционеров, человек десять, не больше. И на вокзале, и в
кармановской электричке они попадались редко, Похититель даже
подсчитал, сколько приходится на один вагон. Получилось -
полтора.
"Это еще можно жить", - думал Похититель.
На рынке в Карманове он вообще вздохнул свободно. Нигде,
куда ни кидал он взор, не было видно милиционера, только
рыночная толпа валила в ворота и вываливала из них. Слышался
пестрый базарный гул и равномерный, как морской прибой, шорох
подсолнечной шелухи под ногами.
У башни, на которой росла береза, Похититель наткнулся на
гражданина Никифорова. До этой минуты Похититель и гражданин
никогда в жизни не видели друг друга, и эта неожиданная
встреча поразила их.
"Какие у него бегающие глаза, - думал Похититель,
пристально глядя на гражданина. - Интересно, чем это он тут
промышляет? Ага, грабли продает, наверное, ворованные. Или нет
- рукоятки сам делает, а зубья ворует".
- Гражданин, - сказал гражданин Никифоров, - проходите,
не заслоняйте товар.
- Чего такое? - с яростью переспросил Похититель.
Неведомо по какой причине ему вдруг захотелось схватить грабли
и ударить гражданина изо всех сил.
Усилием воли Похититель подавил это желание, отошел в
сторону, достал из рюкзака садок с голубями. Но долго еще не
мог успокоиться, с ненавистью повторяя про себя:
"Товар ему, подлецу, не заслоняйте!"
Только через полчаса он немного успокоился, но тут же
заволновался по другому поводу: на голубей никто не обращал
внимания, а грабли расхватывали. Даже солидный седой
подполковник купил двое граблей, чем удивил Похитителя. Он
никак не мог сообразить, зачем подполковнику грабли.
"Огородничает понемногу", - решил Похититель и снова стал
шарить глазами по толпе, выискивая подходящего покупателя.
Рынок шевелился, бормотал и выкрикивал, топтался вокруг
голубей, но не замечал их.
"Голуби - отжившее явление, - убеждался Похититель. -
Садок с телевизорами им нужен".
Только после обеда явился покупатель. В вельветовой
кепочке, сдвинутой на нос, в рубашке с расстегнутым
воротником, откуда выглядывала тельняшка, он шел сквозь толпу,
и походку его хотелось назвать разгильдяйской. Вздорный нос
торчал из-под кепки, и по этому носу ясно было, что владелец
его готов каждую секунду кинуться в драку.
Голуби, мои вы милые,
Голуби, вы сизокрылые, -
напевал покупатель-разгильдяй, и слово "сизокрылые" он говорил
с таким упором, что получалось - "шизокрилые".
- Монахи? - спросил он, бесцеремонно обрывая песню и
указывая пальцем в садок.
- Три с полтиной хвостик, - немедленно ответил
Похититель.
- Два хвост, полтинник глазки, - сказал покупатель и
разгильдяйски поковырял в хулиганском своем носу.
- Монах доброкачественный, - пояснил Похититель.
Разгильдяй сомнительно покачал головой, присел на
корточки и ткнул пальцем сквозь прутья садка.
- У кого украл? - тихо спросил он.
Похититель вздрогнул, но тут же понял, что перед ним
человек очень опытный, бояться нечего.
- Далеко отсюда, в Вышнем Волочке. Крылья подрежешь,
подержишь месячишка, а там - выпускай.
- Беру по трояку.
- С тебя - пятнадцать, - согласился Похититель.
- Подставляй лапу, - сказал разгильдяй.
Похититель подставил лапу, на ладонь его лег небольшой и
круглый, похожий на монету, серебряный предмет. Это была
железнодорожная пуговица.
В первую секунду Похититель не узнал ее, но вдруг дрожь и
холод схватили его за плечи. Сжав пуговицу, он запустил ее
прямо в нос покупателю-разгильдяю и, забыв про монахов,
бросился бежать.
Виляя вправо-влево, он продрался через толпу, проскочил в
задние ворота рынка и мимо кармановского мостика, тира
"Волшебный стрелок" выскочил на шоссе и побежал вон из города
Карманова.
Плач похитителя
Слезы текли по щекам Похитителевым и блестели на солнце.
Километров десять отмахал он от Карманова и теперь,
задыхаясь, сидел в придорожной канаве, глядел на автомобили,
которые проносились мимо, и плакал.
"Неужели я попался? - думал он и с дрожью вспоминал
разгильдяйского покупателя, в котором сам черт не разобрал бы
работника милиции. - Нет, нет, не может быть! Про телевизоры
никому ничего не известно. Наверно, я попался только по
голубиной линии, а по телевизионной все пока в порядке".
Похититель успокаивал себя, но успокоиться не мог. Слезы
текли из глаз его непрерывным потоком, и в солнечном свете
казалось, что лицо Похитителя усыпано драгоценными каменьями.
Скосив глаза, пытался он рассмотреть свои слезы. Потом достал
из кармана зеркальце и, увидев утомленное лицо с черными
кругами под глазами, зарыдал еще сильней.
Одна слеза долго висела на кончике его носа, а повисев,
отпала наподобие капли из водопроводного крана. На ее месте
возникла новая, похожая на хрустальную подвеску из люстры
Большого театра. Она упала на лист подорожника и разлетелась
вдребезги.
"Надо начинать новую жизнь, - думал Похититель. -
Поступлю на работу, как все люди, буду иногда кататься на
лыжах. А телевизоры верну владельцам. Вот, скажу, было дело,
крал, а теперь возвращаю, потому что решил начать новую жизнь.
Вот будет здорово! Может, даже в газетах про меня напишут
статью под названием "Золотой человек". Пускай бы эта статья
так начиналась: "У этого человека самое главное - душа. Она у
него - золотая. Да, он был вором, но воровали его талантливые
руки, а душа рвалась им помешать. Руки и душа вступили в
борьбу, и вот наконец душа победила и направила руки на
служение общему делу. Так да здравствует душа, и да
здравствуют руки, и да здравствует же общее наше дело!"
Прикрыв глаза, Похититель ясно различал газетную
страницу, на которой напечатана статья, читал ее с горькой
радостью и плакал, чувствуя, как в груди его золотится душа,
а в карманах тяжело лежат талантливые руки.
"Надо, надо, - думал он. Надо начинать новую жизнь. И для
начала - брошу воровать. Но, конечно, не сразу брошу, а
постепенно. Сразу никто ничего не бросает. Даже курить и то
бросают не сразу. Брошу воровать голубей, а телевизоры пока
еще буду. Но немного. Раз в неделю. Этого мне пока хватит.
Потом - раз в месяц, а то сразу отвыкнуть трудно. Все-таки
телевизор - приятная вещь, включишь и глядишь. Да и для
будущей книги о преступных деяниях надо набрать побольше
материала".
Все эти мысли слегка успокоили Похитителя, он отер слезы,
выскочил из канавы на шоссе.
Вернувшись в этот день домой, Похититель достал "Краткую
опись" и записал:
"Сегодня пережил тяжелое душевное потрясение. Температура
моего тела - 37 и 2. Решить взять в руки штурвал своей жизни и
начать новую, совсем новую жизнь, потому что влачить старую
больше нету сил".
Одинокий голубь
Наш двор - колодец. И в колодце этом рано начинался вечер,
потому что солнечные лучи не могли проникнуть внутрь двора.
Они натыкались на пятиэтажные стены, и только буфет, стоящий
на крыше, да верхушка американского клена были освещены.
Бабушка Волк сидела, как всегда, под американским кленом
и, когда мы вышли во двор, сказала:
- Хочешь, Крендель, я тебе шифоньер отдам?
- Конечно, чего там! - крикнул дядя Сюва. - Бери
шифоньер, Крендель, купишь новых голубей. А сейчас сыграй
что-нибудь, душа просит. Воскресенье ведь.
Крендель вынул из кармана гармонику, безвольно дунул в
лады - жалобный, щемящий, печалящий душу звук выполз из нее и
поник в нижних ветках американского клена. Дядя Сюва
нахмурился.
- Ладно, Крендель, - сказал он. - Подкину тебе трояк на
голубей.
- "Трояк"! - встряла Райка. - Взялся давать - давай, а то
- "трояк"!
- Откуда у меня больше? - обиделся дядя Сюва. - Сама
знаешь, какая у меня пенсия. Даже телевизора нет.
- На лимонад хватает, - сказала Райка. - Только об своем
роту и думаешь. Я бы Кренделю и пятерку дала, если б он много
не воображал.
- Эх, - сказала бабушка Волк, - сейчас бы селедочки
баночной.
- Да что ж вы, бабушка! - крикнул дядя Сюва. - Сегодня на
Таганке селедку давали. С красными глазами.
- С красными всю разобрали! - крикнула сверху тетя Паня.
- Осталась только с голубыми!
- Люблю красноглазку, - сказала бабушка Волк.
- И правильно, - заметил дядя Сюва. - Если у селедки
красный глаз, значит, она посолена как надо, а если голубой -
пересол.
- Слазим на голубятню, - сказал Крендель, убирая гармошку
в карман. - Поглядим, может еще след найдем. А что? Так
бывает.
По пожарной лестнице через чердак вылезли мы на крышу.
Крендель стал шарить вокруг голубятни, а я и не искал никаких
следов, а я давно понял, что все эти поиски ни к чему. И
Крендель чувствовал это, но поиски как-то успокаивали.
Конечно, он переживал все сильней меня, но и он, в конце
концов, понимал, что не так уж велика беда, бывают в жизни
печали пострашней.
- Если б это были не голуби, а телевизор, я бы и не
волновался, - сказал Крендель. - Но голуби-то живые, сам
понимаешь.
- Еще бы, - сказал я.
- И летают, - добавил Крендель, глянув в пустое небо.
С крыши нашей не было видно так далеко, как с
кармановского мостика, но все-таки мы видели почти всю Москву.
Серые шпили высотных домов. Ново-Спасский, Андроньевский и,
конечно, весь наш Зонточный переулок лежал под нами. Рыбами
плавали по крышам предзакатные блики, соскальзывая вниз,
ныряли на дно переулка.
Как огромный зонт, с одной стороны пасмурный, с другой -
ослепительный, стояло небо над Зонточным переулком. Вдали, у
Крутицкого теремка, кто-то гонял голубей, и они совершали по
небу широкий круг от Москвы-реки до Крестьянской заставы.
- Чьи это голуби?.. - задумался Крендель, стараясь по
манере полета угадать, кому принадлежит стая. -
Широконосовы... - ответил он сам себе. - А это чей?
Одинокий голубь шел по небу и был еще далеко от нас, над
Вековой улицей. Светлой точкой, иголочным ушком светился он в
огромном небе.
- Одинокий, - печально сказал Крендель.
Да, бывают такие - одинокие голуби. Не дикие, не
домашние. Хоть и вывелись они в городе, на голубятне, а все
равно летают и живут одиноко - ни к сизарям не могут пристать,
ни к витютням, ни к домашним стаям. Что-то в них есть такое,
от чего они мучаются всю жизнь. Тянет дикая стая, но и от
дома, от города, где родились, не могут они оторваться. Так и
мечутся меж теплым городом и дальними лесами.
"Вот так же и я, - думал в это время совсем нами
позабытый жилец Николай Эхо. Он стоял у окна в двадцать
девятой квартире и тоже глядел на одинокого голубя. - Вот так
же и я, - думал он. - Такой же одинокий голубь - летаю, парю,
порхаю, а что толку?"
Жилец перегнулся через подоконник и глядел то на
одинокого голубя, то на окна Райки Пауковой. Глаза его
отчего-то покраснели, и сердце билось мягкими толчками.
"Куда ты летишь, мой пернатый друг?!" - хотелось крикнуть
Жильцу, но он удержался.
Одинокий голубь обошел Крестьянскую заставу, далеко
вверху, очень высоко пролетел над Широконосовой стаей и вдруг
остановился в воздухе, сложил крылья и вниз головой стал
падать на землю.
Перекувыркнувшись пятнадцать раз, он раскрыл крылья и
мягко опустился на резную буфетную верхушку.
Почта похитителя
День неумолимо клонился к вечеру. Солнце утопало в
оврагах за дальними кооперативными домами. Закатные полосы
бродили по стенам Похитителевой квартиры, по мертвым еще
экранам телевизоров, по глянцевым лицам киноактрис.
Похититель сидел в кресле, держа в руках журнал. Он
разглядывал в журнале две картинки, на вид совершенно
одинаковые. На одной был нарисован барсук, и на другой -
барсук. Под барсуками было напечатано мелким шрифтом: "Найдите
на этих картинках шестнадцать различий".
Прицеливаясь взглядом то в одного барсука, то в другого,
Похититель искал различия.
"Ага, - думал он, - у этого барсука две ноги, а у этого
три. Вот вам и различие".
Довольно скоро Похититель справился с этим нехитрым делом
и вдруг неожиданно для себя обнаружил семнадцатое.
"Что за чертовщина! - подумал Похититель и принялся
раздраженно подсчитывать различия, загибая пальцы. - Так точно
- семнадцать!"
Похититель отбросил журнал, достал лист бумаги и ручку.
Он решил немедленно написать письмо в редакцию и обругать
сотрудников покрепче. Некоторое время сидел он задумавшись.
Хотелось сразу же, с первой строчки, уязвить редакцию, но
ничего особо хлесткого он придумать не мог и начал так:
"Дорогие товарищи! Недавно я смотрел тут на ваших
барсуков..."
Похититель остановился, перевел дух и только хотел
сильней нажать на перо, как вдруг раздался звонок в дверь.
Похититель на цыпочках подошел к двери, заглянул в щель,
но ничего определенного не увидел. За дверью что-то чернелось,
а что именно, он не мог понять.
- Кто там? - аккуратно спросил Похититель.
- Почта, - ответили за дверью.
Похититель отворил, принял от почтальона заказное письмо,
расписавшись в синей почтовой книге.
Вернулся в комнату, неторопливо распечатал конверт,
достал письмо и только лишь глянул на него, побледнел
совершенно смертельным образом. На листе было изображено
следующее:
Меня <раскололи.> Скорей <бодай телевизоры.>
И рви <когти.>
От ужаса Похититель немедленно сунул письмо в рот и стал
его жевать, потом вынул и снова перечитал. Письмо было,
конечно, от Мони Кожаного и читалось так: "Меня раскололи
Скорей бодай телевизоры И рви когти".
Турман и Тучерез
К вечеру мы как-то поглупели.
Я давно заметил, что люди немного глупеют к вечеру. Днем
еще как-то держатся, а к вечеру глупеют прямо на глазах:
часами смотрят телевизоры, много едят.
Вот и мы слегка поглупели. Мы глядели на Моню - и не
могли понять, кто это перед нами. А он, белокрылый, в черном
капюшончике, прохаживался по крыше и клевал крошки.
Наконец Крендель упал на колени, схватил Моню, прижал к
груди, не замечая, что к ноге великого турмана прикручено
проволочное кольцо, в котором явно светит записка. Я хотел
указать на это, но не находил подходящих слов, а "еще бы" не
годилось к случаю. Крендель записки не замечал.
- Еще бы, - сказал все-таки я.
Крендель не обращал внимания, дул Моне в нос и считал
перья.
- Еще бы, а, еще бы, - продолжил я.
Крендель высунул язык, кончиком языка стал трогать Монин
клюв. Все это выглядело довольно глупо.
- Еще бы, черт, - не удержался я. - Моньку он видит, а
записку не видит. Что ты, ослеп, что ли?
Крендель дернулся, изумленно глядя на меня, прижимая Моню
к груди.
- Еще бы тебе очки протереть, - говорил я, меня прямо
понесло. - Разуй глаза, записка у Моньки на ноге.
Крендель пугливо глядел на меня, ничего не соображая.
Тогда я взял дело в свои руки, достал записку. Вот что было
написано в ней: "Пуговица сработала. Остатки монахов, в
количестве четырех, находятся в Кармановском отделении
милиции. Куролесов".
- Какой еще Куролесов? - нервно переспрашивал Крендель. -
Откуда?
Не выпуская Моню из рук, Крендель наконец побежал к
чердаку, по черной лестнице вниз - во двор. Только у
трамвайной остановки я догнал его. И как-то особенно медленно
добирался этот трамвай до вокзала, долго-долго ждали мы
электрички. Останавливаясь то и дело, ползла электричка, и
все-таки быстро добрались мы до Карманова и поспели в тот
самый момент, когда старшина Тараканов кормил голубей
колбасой.
- Как вещественное доказательство она устарела, - говорил
старшина. - А для голубей подойдет.
- Голуби колбасу не едят, - возражал Фрезер, - им надо
зерновых культур, типа гречки.
- Все в порядке, Кренделек! - смеялся Куролесов. - Можешь
гонять своих монахов сколько угодно.
Крендель смущался и краснел, жал руку Фрезеру, то и дело
пересчитывая голубей.
- Ну, а ты-то доволен? - спрашивал меня Вася. - Что ж ты
молчишь? Ну, скажи, давно тебя не слыхали.
- Еще бы, - говорил я, вытягивая Кренделя за рукав.
В этот же вечер мы вернулись домой и еще успели погонять
голубей. Весь двор, конечно, был заполнен жильцами, многие
залезли даже на крышу, чтоб увидеть это чудо - монахов,
летающих в вечернем небе.
Вдруг со стороны Красного дома послышался пронзительный
свист. Это свистел Тимоха-голубятник. И вслед за свистом из
глубины Зонточного вырвался голубь. Белый как снег, он
стремительно прошел мимо монахов, прямо подымаясь вверх.
Это был знаменитый Тимохин Тучерез.
Завидев его, Моня оторвался от стаи и дунул следом.
Тут бешено засвистел Крендель, засунув в рот буквально
все пальцы, и я поддержал, и дядя Сюва, и Райка Паукова, и
тетя Паня ужасно засвистела со своего этажа, и даже бабушка
Волк засвистела тем самым свистом, который называется
"Воскрешение Лазаря".
А Тучерез поднялся уже высоко и все шел вверх, чуть с
наклоном, набирая высоту... Просто жалко, что не было в небе
тучи, которую он бы с ходу разрезал пополам.
Вот он встал, как жаворонок, на месте, сложил крылья и
камнем стал падать вниз.
Тут же Моня подхватился вокруг него - завил спираль.
Тучерез упал на крышу Красного дома, раскрыв крылья в
самый последний момент, а Моня перевернулся через крыло, через
голову, пролетел у самой Тимохиной головы и снова взмыл
кверху, догоняя монахов.
А солнца уже и не было видно. Хвост заката торчал из-за
кооперативного дома, фонари зажглись в Зонточном, а в небе
появились две или три звезды. Сумрачный, фиолетовый лежал
Зонточный переулок под вечерним московским небом. Сверху, с
крыши, уже и не было видно лица бабушки Волк, сидящей под
американским кленом, и дяди Сювы в окне третьего этажа. До нас
долетали только отдельные их слова:
- Сейчас бы селедочки баночной.
- Да есть у меня пара красноглазок, заходите, бабушка.
Жильцы перебегали из подъезда в подъезд, хлопали дверями,
и в окнах уже зажигался свет.
На пустыре опять горели овощные ящики, и возле огня виден
был какой-то кривой силуэт с граблями в руках. Он то взмахивал
граблями, как будто гоняя ворон, то вскидывал их на плечо
наподобие винтовки, то шарил ими в огне. Переломивши грабли об
колено, он бросил, наконец, их в костер и долго сидел на
корточках, глядя, как сгорают они.
За Красным домом на Крестьянской заставе вспыхивали фары
троллейбусов и автомашин, из метро вылезали на площадь
разноцветные человеческие тени, рассыпались в разные стороны и
редко какая-нибудь их них поворачивала в наш переулок.
- Опять она повесила курицу между дверями, - послышался
сердитый голос. - Да купи же ты холодильник.
- Не твое дело, - отвечала Райка, - куда хочу, туда
вешаю. Отцепитесь от меня.
Райка подошла к окну, полила из лейки зеленый лук,
выглянула во двор, но никого не было уже видно во дворе - ни
бабушки Волк, ни дяди Сювы. И Жильца из двадцать девятой
квартиры не было видно.
Скучный сидел он дома и перебирал перья - красные и
золотые, скромные и многоцветные.
"Что в них толку, - думал он. - Взлететь они мне не
помогут".
Жилец вспомнил было сон про Райку Паукову, но тут же
подумал:
"Какая такая Райка? Эта грубая женщина?! Да она даже
улыбнуться не может. Только грубит".
Жилец захлопнул альбом, кинул его на шкаф, надел пиджак и
вышел на улицу.
Мрачный-мрачный постоял он под американским кленом,
вздохнул и пошел за ворота.
"Не жилец я на этом свете", - думал Жилец.
Мрачный-мрачный шел он по переулку, шел и шел и не
оглядывался назад. А зря не оглядывался, потому что следом за
ним шла Райка Паукова и улыбалась, как умела.
* ДОКУМЕНТЫ И ПРИЛОЖЕНИЯ К ПОВЕСТИ "ПЯТЬ ПОХИЩЕННЫХ МОНАХОВ" *
Отрывок из беседы старшины Тараканова и Мони Кожаного
- Итак, гражданин Кожаный, с алмазами все ясно. Осталось
выяснить последний вопрос: где вы взяли мешок?
- Сшил.
- Из каких материалов?
- Из кожаных.
- А где вы, интересно, взяли так много кожи?
- С детских лет собирал старые перчатки.
- С какой целью?
- Для производства мешка.
- Итак, вы сшили мешок из старых перчаток. Вы работали
один?
- Я только шил, а кроил Сопеля.
- Посмотрите внимательно. Узнаете ли вы какой-нибудь из
этих мешков?
- Эти мешки мне не знакомы.
- А вот этот, сшитый из замшевых варежек?
- Ах, этот. Этот я кроил, а шил Сопеля.
- Откуда вы взяли так много замшевых варежек?
- "Откуда, откуда"!.. Сами знаете...
- Да, мы знаем это, гражданин Кожаный. Знаем и многое
другое. Знаем, что вы собирались шить мешок из кожаных
кепок... но не вышло... Признаете себя виновным?
- Признаю.
Список вещественных доказательств по делу "Мешок"
1. Алмазы . . . . . . . . . . . . . . . . . . мешок.
2. Мешок . . . . . . . . . . . . . . . . . . один.
3. Лошадь . . . . . . . . . . . . . . . . . . чугунная.
4. Сундучок с музыкой . . . . . . . . . . . . потайной.
5. Винтовка духовая . . . . . . . . . . . . см. примечание.
Примечание. Из винтовки стреляли алмазами во время похищения с
четвертого этажа одного дома на пятый другого дома и точно в
мешок.
Загадочный рисунок, зашитый в воротник рубашки Барабана
Примечание. Следователем было установлено, что на рисунке
изображено дерево. Не ясно было происхождение полосочек,
торчащих из-за ствола. После долгих запирательств Барабан
сознался, что рисунок был прислан Моней и означал следующее:
"Не ходи в лес, там Тараканов".
Последняя запись в "краткой описи преступных деяний" Похитителя
...Корабль моей жизни дал сильную течь. Ударился дном об
скалу закона. Руки не удержали штурвала судьбы...
Сидел спокойно, искал различия в барсуках и вдруг как
осенний листок оторвался от ветки родимой и упал на сырую
землю.
Озеро моей жизни оковано теперь холодным льдом
наказания...
Я шел по грязной дороге преступлений... Зачем?!
Зачем мне четыре телевизора?! Зачем? Хватило бы и двух, в
комнате и в кухне, обычный и цветной. А теперь только сердце
плачет в груди...
Сердце мое! О сердце мое! Прошу тебя, не плачь! Не плачь,
слышишь?.. Нет, не слышит... Плачет... Тонет корабль... вот
уже трюм затопило... слышится команда "К насосам!"... Плачет,
плачет сердце!!!
Ну что ж ты плачешь, родимое?! Сожми зубы, прошу тебя,
сердце, сожми... Горемыка ты мое!.. Возьми себя в руки,
сердце, ведь тебе еще много стучать...
КРАТКОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ
некоторых слов, которы
Закладка в соц.сетях
