Жанр: Драма
Улыбнись перед смертью
.... Пусти! Мне надо бидоны сдавать!
- Проходи, проходи, - торопил Тараканов, подсаживая
возчика в автомобиль. - Там разберемся.
- Где это там? Ведь я же ничего такого не сделал! Мне
надо за тару отчитаться!
С трудом удалось водворить его в машину. Старшина запер
дверь на железный засов, и, объезжая кармановскую лужу, фургон
двинулся к милиции. Возчик сразу же прилип к решетчатому окну.
Неожиданно большими глазами глядел он на мир.
- Мне надо бидоны сдавать! - кричал он.
- Чего раскричался, - сказал Крендель, поднимаясь наконец
из лопухов. - Отпустят его. Нас отпустили и его отпустят.
Какой нервный, только попал в милицию - сразу орет. Съедят его
там, что ли? В милиции тоже надо держаться с достоинством.
- Еще бы, - сказал я.
- Ты вообще-то неплохо держался, - снисходительно добавил
Крендель и похлопал меня по спине.
В милиции я, может, и правда держался, как надо, но
сейчас чувствовал себя "подкидышем". Кожаный-то сбежал. А ведь
это мы сказали капитану, кто играет в лото. Я-то особо не
болтал, кроме "еще бы", слова не сказал, но и в этом "еще бы"
был некоторый смысл. Капитан спросил: "И ты видел монахов?" -
"Еще бы", - ответил я.
- Да не волнуйся ты, - сказал Крендель. - Догонят они
его. Они же на мотоцикле. Сейчас поедем домой. Только давай на
капитанский мостик слазим. А то чепуха получается: были в
Карманове, а на мостик не залезли.
И мы полезли наверх, на кармановский капитанский мостик.
Ступеньки заскрипели у нас под ногами, запели на разные
лады.
Снизу, с земли, мостик не казался таким уж высоким, но
когда мы забрались на самый верх, встали на капитанское место,
я понял, что никогда так высоко не поднимался.
Здесь, наверху, дул свежий ветер, мостик скрипел, как
старый корабль, и лужа, лежащая внизу, добавляла морских
впечатлений. Но я и не глядел на лужу, слишком мелка,
незначительна была она и становилась все меньше, зато шире
разворачивался город Карманов, с его переулками, красными и
серыми крышами, рынком, вокзалом, башнями бывшего монастыря.
А ведь Карманов был, оказывается, красивый город. Во всех
садах его цвела черемуха, по кривым переулкам ездили дети на
велосипедах, на лавочках у ворот и калиток сидели старушки,
лаяли собаки, серые козы бродили на пустырях. В лучах
заходящего солнца Карманов казался тихим, спокойным городом, в
котором хотелось жить.
Ветер задул сильней, и капитанский мостик поплыл, качаясь
по волнам над городом Кармановом, который стал отчего-то
уменьшаться, и все шире открывался горизонт. Я увидел за
городом озимые поля, речку Кармашку с вековыми ивами,
склонившимися над водой, синие далекие леса, а сразу за лесами
близко, совсем близко показалась Москва, будто из-под земли
выросла Останкинская башня и высотное здание у Красных ворот.
Оказывается, с кармановского мостика видно было очень
далеко, и чем дольше стоял на нем человек, тем дальше, тем
шире видел он. Скоро видели мы не только Москву, а совсем уж
далекие южные степи и горы, которые синели над ними. Ясно была
видна двуглавая снежная вершина - Эльбрус.
- Смотри-ка, смотри! - закричал Крендель и больно схватил
меня за локоть. - Сюда смотри, ближе, ближе.
Я перевел взгляд с Эльбруса на черноземные степи, миновал
Москву, вплотную приблизился к городу Карманову и вдруг ясно
увидел внизу, под нами, сразу за городом, зеленое озимое поле,
которое точно посередине разрезала проселочная дорога.
По дороге мчалась лошадь, запряженная в телегу, а за нею
с коляской мотоцикл.
Погоня
Мотоцикл ревел.
Отсюда, с мостика, слышен был этот рев, перекрывающий
мирные кармановские звуки.
- Наддай! Наддай! - кричал из коляски капитан.
Вася наддавал. Выкручивал рукоятку газа, изо всех сил
прижимался к баку с бензином.
- Вот-вот! - волновался Крендель. - Сейчас накроют.
Но накрыть Кожаного Вася и капитан никак не могли, хоть и
мчались изо всех сил. В этом было что-то загадочное, ведь
телега с Моней на борту была недалеко, от силы метров
тридцать.
- Да что такое? - горячился Крендель, переживая. - Что
он, заколдованный, что ли?
Но Кожаный не был заколдован. Заколдована была дорога.
Много лет подряд колдовали над нею бульдозеры и коровьи стада.
Они-то наколдовали столько колдобин, что превратили дорогу во
что-то, не похожее ни на что. Только сбоку, в профиль, имела
она сходство с гребнем гребенчатого тритона. Но если
гребенчатый тритон сам живет в воде, то здесь вода находилась
в колдобинах, куда ранней весной и приползали нереститься
гребенчатые тритоны из кармановского пруда. В иных колдобинах
водились и караси.
Мотоцикл, вгрызаясь в дорогу, порой скрывался из глаз, а
вместо него бил фонтан, будто на этом месте открылась нефтяная
скважина.
Лошадь была умней мотоцикла, даже и милицейского. Она
знала колдобины наизусть, чувствовала, куда надо шагнуть.
Впрочем, телега иногда подскакивала на всех четырех колесах, а
то и плавала, подобно барже.
- Поберегись! - крикнул Кожаный и метнул бидон. С
реактивным свистом бидон пролетел над головой капитана.
- Наддай же! Наддай! - просил капитан, но Вася и так
работал на предельных оборотах.
Надо было что-то придумать, и капитан рискнул. На полном
ходу отвинтил он коляску, прыгнул на заднее седло. Не проехав
и сантиметра, коляска затонула.
Мотоцикл сразу рванулся вперед. Расстояние между ним и
телегой медленно сокращалось.
- Давай! - орал с трибуны Крендель. - Жми!
- Береги бензобак! - крикнул Кожаный и снова метнул
бидон. Расстояние между лошадью и мотоциклом стало
увеличиваться.
Увидев такое дело, Моня развеселился. Он оглядывался,
улыбаясь, показывал фигу, приветственно подымал кепку и
прощально ею махал. Полы его пальто трещали на ветру, как
пиратский флаг.
Капитан достал пистолет.
Левой рукой он покрепче обнял Куролесова, а правой стал
целиться. Но мотоцикл так кидало в стороны, что выстрел грозил
самоубийством.
На полном скаку мотоцикл ворвался в особенно коварную
колдобину, и капитан Болдырев вылетел из седла.
Он висел в воздухе, держась рукой за Васину шею, а
мотоцикл по-прежнему мчался вперед. Волей-неволей капитан
вынимал Васю из седла.
Дело могло плохо кончиться. Оба они могли сию же секунду
оказаться в грязи, а это грозило плохими последствиями. Это
грозило тем, что Вася и капитан отстанут от Кожаного раз и
навсегда.
Надо было немедленно что-то решать, и капитан принял
решение. Он отпустил руку. Вася остался в седле, а сам капитан
пролетел над дорогой и, чувствуя, что падает в грязь, проделал
в воздухе двойное сальто. Он приземлился на обочине, вполне
устояв на ногах. На сером его костюме не было и пятнышка.
Мотоцикл рванулся вперед, догоняя телегу, а капитан
поднял пистолет.
Грянул выстрел. Пуля ударила в колесо, вышибла в нем
особо важную спицу - колесо отвалилось. Кожаный выпал из
телеги в лужу и камнем пошел на дно.
Коричневый пузырь вырос посреди лужи, медленно лопнул, а
когда Вася подъехал, водная гладь уже успокоилась. На
поверхности не было даже и кругов. Вася заглушил мотор, слез с
мотоцикла, изогнувшись, заглянул на дно лужи.
- Утоп! - крикнул он, беспомощно оглядываясь на капитана.
Вдруг впереди и дальше по дороге, метров за двадцать от
Васи, из другой лужи показалась мокрая кепка. Кожаный выскочил
из воды, встряхнулся так, что вокруг него на миг появилась
радуга, и побежал через озимое поле.
- Стой! - крикнул Вася и побежал следом.
С кармановского мостика хорошо были видны маленькие
фигурки, которые двигались к темнеющему вечернему лесу. Вот на
поле осталась одна фигурка, вот и она скрылась под березами.
Капитан Болдырев подошел к лошади, ласково похлопал ее.
Потом насадил на ось отвалившееся колесо, развернул телегу и
поехал назад, к городу Карманову, подбирая по дороге пустые
бидоны, коляску, мотоцикл.
Но мы уже не видели этого. Мы сами давно уж ехали на
электричке домой. В Москву. В Зонточный переулок.
Сны похитителя
Приключения в городе Карманове так захватили нас, что мы
совсем забыли о монахах, о тех белокрылых в черных
капюшончиках, которые в этот субботний вечер по-прежнему
сидели в квартире Похитителя.
Монахи истомились. Похититель ушел куда-то на весь день,
не оставил даже блюдца с водой. Монахи дремали в садке,
прижавшись друг к другу.
К вечеру вернулся Похититель. В садке слышно было, как он
кряхтел и громко топал. Он тащил четвертый телевизор - "Темп".
Похититель был не в духе, потому что этот "Темп" дался ему с
трудом. Три с половиной часа пришлось Похитителю лежать под
кроватью, ожидая, когда уйдут из дома хозяева, а потом еще
лезть по пожарной лестнице на двенадцатый этаж с телевизором
на плечах. К тому же он забыл оставить на месте преступления
милицейскую пуговицу.
Пнув ногой садок с голубями, Похититель плюхнул "Темп" на
диван и стал раскидывать комнатные антенны. Наладил дело,
включил сразу все телевизоры, и тут же перегорели пробки.
Чертыхаясь, Похититель взгромоздился на табурет, починил
пробки и снова включил телевизоры. С полчаса смотрел он четыре
передачи: "Сплав науки и производства", "Хочу все знать", "С
песней вдоль околицы" и "Немецкий язык для химиков".
В голове его за полчаса образовалась такая каша, что
Похититель плюнул, выключил телевизоры и достал "Краткую опись
своих преступных деяний". Сегодня он не чувствовал особого
вдохновения и записал коротко:
"Спер "Темп". Влажность воздуха... А черт ее знает, какая
сегодня влажность, я не мерил. Но, в общем, влажно. Пока лез
на крышу, совсем сопрел. А телевизор - барахло, прыгает все
время и какие-то веревки на экране".
Захлопнув книгу, Похититель подошел к зеркалу.
- Ну что, рожа, - сказал он своему отображению. - Опять
психуешь?..
- Как же не психовать-то. Веревки на экране...
- А с монахами что будешь делать?..
- Завтра повезу в Карманов. Встану пораньше, часиков в
шесть...
- Ну, тогда спокойной ночи, - сказал Похититель своему
собеседнику, лег спать и мгновенно уснул.
Приснились ему ромашки. Ромашки, колеблемые ветром, и
маленький мальчик - это был он сам, Похититель, - бегающий
посреди ромашек.
Как приятно, как весело было маленькому будущему
Похитителю бегать среди ромашек, срывать их, нюхать, считать
лепестки. Похититель смеялся, а ромашки взмахнули крыльями и
улетели, превратившись в голубей. Вот голуби опустились
обратно на лужок и превратились в телевизоры. Засияли на
зеленом лугу голубые экраны. Похититель прыгал вокруг них и
баловался, переключая программы. Вдруг все экраны разом
запрыгали, на них появились какие-то веревки, и Похититель
проснулся.
За окном на улице было темно и тихо. Изредка доносилось
шуршание автомобильных шин. Вдруг под окном кто-то закричал:
- Держите его! Держите! Держите, товарищ милиционер!
Похититель вскочил с кровати и бросился к окну. На улице,
под окном, никого не было.
Почему-то захотелось пить. Он побрел на кухню, достал из
холодильника бутылку молока и, утоляя жажду, невольно подумал,
не переключиться ли на холодильники.
- Ведите его, ведите! - снова послышался голос с улицы. -
Ведите, товарищ милиционер.
Похититель снова подбежал к окну и опять никого не
увидел.
"Кого-то взяли", - подумал он, укладываясь в кровать.
Второй сон его начался ровно и гладко. Начался он с того,
что Похититель просто вышел из дому. Только прошел десяток
шагов, глядь - на углу милиционер. Стоит спокойно, смотрит в
сторону, но это как раз Похитителю и не понравилось. На всякий
случай он нырнул в подворотню и сразу увидел милиционера. Тот
качался на качелях и показывал издали блестящую пуговицу. Это
был уже намек.
Сердце Похитителя забилось, он прыгнул в сторону и
оказался в лесу. Здесь было тихо и спокойно, но это только так
казалось. На самом деле лес был набит милицией до отказа.
Милиционеры глядели из-под каждого куста, стояли под каждой
осиной, как подосиновики.
Выход был один - взлететь. Похититель взмахнул руками - и
полетел. Огромное облегчение почувствовал он, свежий воздух
омыл его измученное лицо, ворвался в грудь.
"Только не оглядывайся", - твердил себе на лету
Похититель, но оглянулся.
В сером, пасмурном небе ровным строем, журавлиным клином
летели за ним милиционеры. Впереди на мотоцикле летел вожак с
огромными погонами на плечах.
- Проснись! Проснись! - закричал сам себе Похититель и не
мог проснуться.
Да и никто в Москве в этот поздний час не мог уже
проснуться. Спал Крендель, спал жилец Николай Эхо, спал
Тимоха-голубятник и весь наш Зонточный переулок. Да что
Зонточный! В этот час спала вся Московская область, и с
кармановского мостика сквозь голубую дымку видно было, как
легко шевелится она во сне. Спящие города и деревни видны были
с кармановского мостика, болота, над которыми подымался
блеклый ночной туман, влажные от росы шоссейные дороги, на
которых не было ни души, ни машины.
Только где-то у станции Перловка шевелилась в кустах
маленькая, еле заметная фигурка. Это шел по следу Вася
Куролесов.
* ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ВОСКРЕСЕНЬЕ *
Утро Похитителя
Милиционер, летящий на мотоцикле, догнал Похитителя,
ударил колесом по пяткам, сшиб, как голубя, на лету.
"Проснись!" - отчаянно закричал Похититель, рухнул на
землю и, наконец, проснулся.
Он лежал на полу в своей квартире. Телевизоры на тонких
ножках стояли над ним, в садке хлопали крыльями монахи.
- Дракончик! - вздрогнул Похититель.
Раздался звонок в дверь - и Похититель вздрогнул
вторично. Это ему не понравилось. Собрав волю в кулак, он
мысленно приказал себе больше не вздрагивать, отворил дверь и
все-таки, не удержавшись, снова вздрогнул.
За дверью стоял человек, с ног до головы забрызганный
грязью, из карманов кожаного его пальто торчала серая солома.
- Монька? - сказал Похититель. - Ты?
- Не узнал, что ли? - ворчливо ответил Моня Кожаный,
вытирая пот со лба. - Я к тебе от самого Карманова
пешкодралил. Капитан Болдырев всех накрыл. И Сопеля попал, и
Цыпочка.
- А Барабан?
- И Барабан погорел.
- А хвоста ты за собой не привел?
- Ты что! Я след посыпал тайнинской смесью.
- Чем?
- Тайнинской смесью, не слыхал, что ли? В Тайнинке один
старикан изобрел. Порошок против ищеек. Махорка, перец,
толченый чеснок да еще коровяк - медвежье ухо. У собаки не то
что чутье пропадает - нос начисто отваливается. Я тебе с
полстакана отсыплю, сам попробуешь.
Кожаный достал из кармана крокодилий портсигар, высыпал
на ладонь немного бурого порошка. Похититель хотел было
понюхать, но глаза его сразу превратились в недозрелые
черешни, а нос подпрыгнул и принялся плясать, отчаянно чихая.
Кожаный тем временем оглядывал квартиру.
- Все пустяками занимаешься? - сказал он, когда
Похититель отчихался.
- Как то есть?
- На ящики переключился?
- Какие ящики? - не понял Похититель. Он сегодня с самого
утра неважно соображал, да и тайнинская смесь его ошеломила.
- Вот эти, с дыркой.
- Голуби устарели, а телевизоры - современные штуки.
- Чепуха, - недовольно сказал Кожаный. - Детские игрушки.
А ты взрослый человек, тридцать семь стукнуло. Пора подумать о
чем-нибудь серьезном.
- Чем же телевизоры несерьезное дело?
- А чего в них серьезного? Ящики для огурцов.
- Ну все-таки четыре программы, передачи разные.
- Смотреть не на что, - сказал Моня и так раздраженно
махнул рукой, что Похититель переменил тему разговора.
- А я вот в Карманов собрался, - сказал он. - Голубей
надо загнать.
- Не монахов ли?
- А ты откуда знаешь?
- Вчера у нас на рынке два червяка монахов искали, я было
подумал, что они из нашей конторы.
- Один - переросток, а другой с космами?
- Точно.
- Похожи на моих клиентов. Значит, вчера они были в
Карманове, а сегодня на Птичий пойдут. Что ж, самое время
ехать в Карманов.
- Валяй, а я пока у тебя останусь. Помыться надо.
- Ничего не выйдет, - сказал Похититель. - Воду
отключили.
- Как же так?
- У нас это часто бывает. Все чего-то ремонтируют. Да ты
в баню иди. Воронцовские выходные. Иди в Тетеринские.
- Ладно врать-то, - сказал Моня, пристально взглянув на
Похитителя. - Связываться со мной не хочешь. Боишься.
- Да чего мне бояться! - возмутился Похититель. -
Отключили воду - и все дела.
Моня подошел к водопроводному крану и открыл его. Медный
кран забулькал, как тетерев, выдавив ржавую каплю.
- Мда, - сказал Моня, завинтил кран и, хлопнув Похитителя
по плечу, пошел к выходу.
Закрывши за ним дверь, Похититель облегченно вздохнул.
связываться с Кожаным Похититель действительно никак не хотел.
Моня Кожаный был опасный человек, а с опасными людьми
Похититель сроду не связывался.
"Зачем я буду связываться с опасными, - рассуждал он. - Я
уж лучше с неопасными свяжусь. Но, честно сказать, и с
неопасными связываться порой опасно. Сегодня он неопасный, а
завтра такой опасный станет - только держись. Лучше вообще ни
с кем не связываться".
Сквозь занавеску Похититель внимательно смотрел, как Моня
выходит из подъезда, переходит улицу, садится в трамвай.
"Не привел ли Кожаный хвоста?" - думал Похититель.
След на асфальте
Вяло, лениво подымался Крендель в это воскресное утро.
Спешить ему никуда не хотелось, да и спешить-то было некуда.
Нам явно некуда было спешить.
- А чего нам спешить, - сказал Крендель. - Нам спешить
некуда.
Я промолчал, и Крендель посмотрел на меня удивленно:
дескать, а ты что скажешь? Но мне и говорить ничего не
хотелось, я вынул из кармана табличку, на которой печатными
буквами было написано:
ЕЩЕ БЫ.
- Как это некуда спешить? - крикнула из кухни бабушка
Волк. - Вчера весь день проболтались неведомо где, а приборку
кто будет делать? Нет уж, сегодня я выходная, делайте
приборку, а я пойду во двор сидеть.
- Какую приборку, бабушка? - ответил Крендель. - Все
прибрано.
- Такую. Полы надо мыть. Хватит тебе, Крендель,
болтаться, все - монахи, монахи. Ребенка только портишь. Мойте
полы.
Крендель вздохнул, взял ведро, мне дал тряпку, и,
наверно, только через час мы кончили мыть полы, вышли во двор
и стали под американским кленом, под которым давно уж сидела
на лавочке бабушка Волк.
- Какие-то рожи, - говорила она. - Все время ходят
какие-то рожи. Позавчера голубей украли, сегодня, гляди, до
ценностей доберутся. До фамильного серебра.
- Какие рожи? - крикнул с третьего этажа дядя Сюва. - Про
каких рож вы говорите, бабушка?
- Про тех, которые к нам во двор ходят. Чего им здесь
надо? Кто их звал?
- Не знаю, сказал дядя Сюва. - Я никаких рож не видал.
- А я видала, - сказала Райка. - Это все небось к тому
Жильцу ходят. Жалко, что не о убрал голубей, а то мы бы его
живо отсюда выперли.
- Да ладно вам, - сказал дядя Сюва. - Ну, зашел человек в
гости, хочется же людям культурно отдохнуть.
- Знаю я эту культуру, - сказала из окна Райка.
А бабушка Волк добавила:
- Я бы к нам во двор по пропускам пускала.
- А Жилец-то этот, - продолжала Райка, - дурак дураком.
Перышки собирает. Верно Крендель говорит: надо из них подушку
сделать.
- Да чего ты к Жильцу привязалась? - сказала бабушка
Волк. - Паковалась бы лучше. Не сегодня-завтра дом снесут.
- Пускай все вокруг сносят - я одна останусь! - крикнула
тетя Паня со своего этажа. - Меня им сроду не снести!
- Ты, Паня, неправа, - рассудительно сказал дядя Сюва. -
Ты новому дорогу дать не хочешь. Где ж твоя сознательность?
- Знаю где, - ответила тетя Паня и, подумав, добавила: -
Где надо, там и есть.
- Не могу их слушать. Надоело, - сказал Крендель,
посмотрев на буфет, стоящий на крыше.
Одинокая ворона пересекла небо над Зонточным переулком.
Крендель потускнел. Вчерашние кармановские события
захватили его, отвлекли, а сегодня мы снова вернулись к
старому, покоробленному буфету, Два дня назад буфет казался
чудом, когда из него вылетали голуби, а сейчас стал никому не
нужной глупостью, хотелось сбросить его с крыши, расшибить
вдребезги.
- Не могу, - сказал Крендель. - Сердце разрывается.
Выведи меня на улицу.
Он навалился на меня, обнял за плечи, и я буквально вынес
его из ворот.
Залитый воскресным солнцем лежал перед нами Зонточный
переулок. Кто-то играл на аккордеоне. Над пустырем за Красным
домом подымался столб дыма. Там жгли овощные ящики.
Мы постояли у ворот, поглядели, как горят ящики, Крендель
ткнул пальцем в тротуар:
- Погляди-кось.
На асфальте был ясно виден отпечаток босой ноги. Это была
правая нога Кренделя. В прошлом году, когда здесь
ремонтировали тротуар, он разулся, отпечатал подошву на мягком
горячем асфальте, надеясь, что этот след останется на века.
- Обжегся тогда невероятно, - вспомнил он, присел на
корточки, поковырял след щепкой, проверяя, крепко ли тот сидит
на месте.
След сидел крепко, обтерся совсем немного, но Крендель
печально вздохнул:
- Вряд ли этот след останется на века. Дом снесут - будут
тротуар перекрывать. Да так ли уж важно оставлять свой след на
века? Если все начнут оставлять следы - плюнуть некуда будет.
Не глядя больше на свой след, Крендель побрел к
Воронцовке. Всем своим видом он показывал, что жизнь его
сложилась криво: и голубей-то украли, и след не останется на
века.
Только на Таганской площади он немного выпрямился,
поглядел по сторонам и вдруг изо всей силы толкнул меня в бок:
- Смотри!
Быстрым шагом, почти бегом прямо перед нами пересек
Таганскую площадь человек в кожаной кепке и замызганном
кожаном пальто.
Запахи Тетеринского переулка
Не заметив нас, да и не глядя особенно по сторонам, он
смешался с толпой которая вываливала из метро, и быстро пошел
вниз по Садовой.
- Узнаешь? Ты его узнаешь? Смотри же! Смотри! Узнаешь или
нет? Ведь это же Моня! Пойми, это - Кожаный! Что ж делать-то?
Что делать, по-моему, было ясно: бежать в Зонточный. А
то, что это был Кожаный, скрывающийся от милиции, нас не
касалось. В эту историю мы влипли только из-за голубей, а
Кожаный с голубями не был связан.
- Смотри же! Смотри! - говорил Крендель, боком двигаясь
вслед за Моней. - Узнаешь или нет? Надо в Карманов звонить.
Так и так - Кожаный на Таганке. Да узнаешь ты его или нет?
Я узнавал, но это-то и удивляло меня. Казалось, никак,
никаким образом Кожаный не мог очутиться в Москве. Я давно
понял, что между Москвой и городом Кармановом огромная
разница. И те события, которые происходят в Карманове, никак
не могут происходить в Москве. И все-таки факт оставался
фактом: в Москве, на Таганской площади, мы попали в совершенно
кармановское положение.
Дунул ветер, и я почувствовал, как запахло в воздухе
пивом, подсолнечными семечками, мишенями из тира "Волшебный
стрелок". К этим запахам подмешался какой-то острый,
неприятный запах, от которого я немедленно чихнул. И Крендель
чихнул, и некоторые прохожие тревожно зачихали.
- Идти за ним или нет? - говорил Крендель, прибавляя
шагу. - А вдруг он оглянется? Возьмет да и зарежет, что тогда?
Но Кожаный не оглядывался и только у Тетеринского
переулка остановился, вынул руку из кармана и высыпал на
асфальт пригоршню какой-то трухи. Постоял с минуту и свернул в
переулок.
Я всегда любил Тетеринский переулок. Здесь было тихо,
тенисто, прохладно. Высокий, битый молниями тополь склонился
над входом в переулок. Ранним летом, в начале июня, пух
тетеринского тополя - белоснежный, сухой, как порох, не пух, а
высушенные на солнце снежинки - заваливал подворотни, накрывал
лужи хрустящей шапкой, стаями кружил у бочки с квасом, с весны
до осени стоящей под тополем. Любителю кваса сдувать
приходилось тополиный пух вместе с пеной.
Спрятавшись за бочкой, мы следили, как идет Кожаный по
переулку, потом перебежали на другую сторону и укрылись за
солидные спины двух мужчин, которые медленно шли в том же
направлении. У каждого из них в руке был березовый веник, в
другой - портфель.
- Коль, у тебя чего в портфеле? - спросил один.
- Хамса, - коротко, но достойно ответил Коля.
- А у меня - копчушка, - нежно прошептал спутник и так
нажал губами, когда говорил "чуушшка", что от этого стала его
копчушка еще копченей, еще сочней.
В Тетеринском переулке всегда пахло рыбой.
Помахивая вениками, обсуждая, что вкусней, хамса или
копчушка, приятели подошли к мрачному, казенному на вид
трехэтажному дому, сложенному из черно-красного кирпича. Из
потных его окон валил влажный, тяжелый пар, а на вывеске, что
висела над дверью, белым по голубому, будто паром по воде,
было написано:
ТЕТЕРИНСКИЕ БАНИ
Из-за солидных спин мы видели, как Моня вошел в баню, а
следом - и хамса с копчушкой.
Крендель остановился, потоптался на месте, вдруг взял
меня за плечи и поглядел прямо в глаза.
- Надо его задержать! - сказал он и вздрогнул от
собственных слов.
Я закашлялся, махнул рукой, стараясь отогнать от нас эту
явную кармановщину, но Крендель крепко держал меня за плечи.
Тут от дверей оттеснили нас сразу человек пять с портфелями,
раздутыми от снеди, с авоськами, в которых виднелась и вобла,
и мочало, и пиво в трехлитровых банках. Размахивая вениками,
смеясь и разговаривая, они ворвались в баню. А навстречу им
повалили люди, отсидевшие свой банный срок. Сумки и портфели
их похудели, банки опустели, зато щеки у них были такие
...Закладка в соц.сетях
