Жанр: Драма
Улыбнись перед смертью
...е же, раз
пришли.
- А чего нам заходить, - повторил Крендель, проходя в
комнату. - Нам заходить нечего.
В пасмурной комнате Жильца Крендель помрачнел и был похож
сейчас на слесаря-сантехника, которого вызвали чинить
умывальник. Неприветливо глядел он на измятую кровать, на
ботинок, который стоял у кровати и на другой ботинок,
отошедший от первого на несколько шагов.
- Вот видите, - сказал Жилец. - Живу монах монахом. Один
как перст.
- Монахом? - спросил Крендель.
- Да, - подтвердил Жилец. - Монах монахом.
- Как же это?
- А так. Один в двухкомнатной квартире и во всем мире.
Так что близкого существа не имею. А ты один живешь или нет?
- Я? - удивился Крендель.
- Ты, - подтвердил Жилец.
- Не один я. Вон Юрка - брат, да мама с папой на Севере.
- Ерунда все это, - сказал Жилец, - Мираж.
- Как это так! У меня и мать, и отец, и бабушка Волк да в
школе приятели, в голубином клубе, да вон Юрка-брат.
- И Юрка-брат, и мать, и отец, а все равно один ты на
этом свете. Понимает ли тебя кто-нибудь?
- Да вон Юрка-то брат, - сказал Крендель, показывая на
меня. - Чего ж ему не понять?
- До глубины души понимает он тебя, Юрка-то брат? -
допытывался Жилец.
- А чего ж ему не понять?
Я ему головой киваю: еще бы, дескать.
- Нет, милый, - сказал Жилец. - Не понимает он тебя, и
никому тебя не понять - не только Юрке-брату.
Я и вправду ничего не понимал, а только глядел на Жильца.
Но тут Крендель, которого никто не понимает, прищурился,
подошел поближе к Жильцу и сказал:
- Где монахи?
- Какие монахи?
- Которых вы увели.
- Я? Монахов? - вскипел Жилец. - Что вы дурака валяете?!
- А это что такое, гражданин? - сказал тогда Крендель и
поднес к самому носу Жильца голубиное перо.
Жилец слегка покраснел, взял в руки перо, дунул на него и
сказал:
- Ах это! Ну, это - виноват.
Четырнадцать подушек
- Виноват, - сказал Жилец, и тут же мне стало стыдно.
Был Жилец как Жилец - Николай Эхо, и до самой последней
минуты я был уверен, что он не брал голубей. А теперь, как ни
крути, надо было посмотреть ему в глаза.
- Виноват, - повторил Жилец. - Они под кроватью.
Крендель упал на колени и заглянул под кровать.
- Что такое? - сказал он. - Здесь ничего нету.
- Как нету? - возразил Жилец, нырнул под кровать и
вытащил оттуда плоский деревянный чемоданчик.
- Что это? - вздрогнул Крендель, и глаза его расширились.
- Чемодан, - объяснил Жилец. - Вы уж меня простите
великодушно.
Он нажал большим пальцем серебряный замок, и крышка
чемоданчика открылась.
- Сожрал! - закричал Крендель. - Всех сожрал, окаянный!
В чемоданчике лежал ворох сизых, белых и коричневых
перьев.
- Всех монахов сожрал! - повторил Крендель, и слеза
покатилась по его лицу.
- Что это вы городите? Не ел я никаких монахов.
- Слопал, слопал, - твердил Крендель. - Сожрал. По глазам
вижу.
- Позвольте, - сказал Жилец, раздражаясь. - Я не ел
никаких монахов.
- А это что?
- Перья. И вообще попрошу вас не орать и разговаривать со
мной на "вы", а не то живо отсюда вылетите.
- Всех монахов сожрал, - в отчаянии повторил Крендель. -
А из перьев хочет подушку сделать!
- Подушку? - изумился Жилец, широко раскрыв свои голубые,
оказывается, глаза.
- А что ж еще? Конечно, подушку.
- "Подушку", - повторил Жилец с недоумением и затаенной
болью, сморщился, задумался, устало потер лоб. - Что ж, -
сказал он, горько усмехнувшись. - Наверно, и вправду надо бы
сделать подушку. Кому все это нужно? Зачем?
Он рассеянно прошелся по комнате, придвинул стул к шкафу,
обреченно взгромоздился на него.
- Надо сделать подушку. Вы правы, ребята.
Вздыхая, Жилец достал со шкафа четырехугольный коричневый
предмет, и вправду похожий на подушку, рукавом обтер с него
пыль и кинул сверху прямо на стол. От тяжкого удара стол ухнул
и присел.
- Вот, - сказал Жилец, - таких подушек у меня
четырнадцать штук.
Перед нами на столе лежал увесистый и пухлый, в кожу
оплетенный альбом. На обложке его золотом было вытиснено:
ПЕРЬЯ ПТИЦ ВСЕГО ЗЕМНОГО ШАРА.
СОБРАЛ НИКОЛАЙ ЭХО.
МОСКВА.
Крендель протянул к альбому руку, открыл обложку, и мы
увидели яркие, веером разложенные перья перепелок и кекликов,
удодов и уларов, сарычей и орлов. Каждое перо имело
собственный карманчик с надписью вроде: "рулевые балабана" или
"маховые буланого козодоя".
- Птицы летают и роняют перья, - говорил Жилец. - А я
хожу и собираю их, ведь каждое перо - это письмо птицы на
землю. Вот посмотрите - перо вальдшнепа. На вид скромное, но
какой цвет, какая мысль, какое благородство...
- "Какая мысль, какое благородство"! - потерянно повторил
Крендель. - А там что, в чемоданчике?
- Ничего особенного, - махнул рукой Жилец. - В основном -
сойка, свиристель. Неразобранная часть коллекции. Маховые
перья вашего монаха. Вчера подобрал у голубятни.
Крендель побелел.
- "Какая мысль, какое благородство"! - бубнил он и
пятился к двери. - Вы это... вы уж это... Простите уж...
- Еще бы, - смущался я.
- Да ладно, чего там, - говорил Жилец, - заходите еще, о
жизни потолкуем, на перья поглядим.
- Еще бы, еще бы, - твердил я, глядя на закрывающуюся
дверь.
Появление гражданина Никифорова
В переулке фонарей еще не зажгли. Сумрачно было во
дворах, темно в подворотнях.
К вечеру многие жильцы вышли на улицу поболтать, подышать
воздухом. Вдаль по всему переулку до Крестьянской заставы, по
двое, по трое, кучками, они торчали у ворот и подъездов. У
нашего дома даже собралась небольшая толпа: Райка Паукова,
бабушка Волк, а с ними знакомые и незнакомые люди из соседних
домов и пришлый народ, из Жевлюкова переулка.
Из толпы доносились обрывки слов и разговоров:
- И что ж, их прямо в рясе повели?
- Денег полный чемодан...
- Да разве они залезут в корзинку?
- Тьфу! - плюнул Крендель. - Болтают, не зная чего.
Сраженный коллекцией перьев, он увял, устало сел на
лавочку под американским кленом.
- Монахов я и новых могу завести, но такого, как Моня, на
свете нет.
- Еще бы, - сказал я.
Крендель вздохнул, обхватил колени руками, сгорбился и
сейчас в точности оправдывал прозвище. Он вообще-то был очень
высокий, выше меня на три моих головы и на четыре его. Раньше
все его звали Длинным, тогда он нарочно стал горбиться, чтоб
быть пониже, тут и стал Крендельком.
- Вот уж в ком было благородство, так это в Моне. В нем
была мысль. А как он кувыркался - акробат!
От ворот послышалась какая-то возня, толкотня, народу еще
прибавилось, послышались крики типа: "Нет, постой! Погоди!"
- Крендель! - крикнул кто-то. - Крендель, сюда!
Подозреваемого поймали!
Мы выскочили за ворота.
- Вот он! - кричала бабушка Волк. - Вот он,
Подозреваемый, - и крепко держала за рукав какого-то
гражданина, который отмахивался граблями.
- Кто ты такой? - приставал с другого бока дядя Сюва. -
Чего ты тут ходишь? Вынюхиваешь?
- Я - Никифоров, - объяснял Подозреваемый, пытаясь
освободиться. - Иду, ни к кому не прикасаюсь, и вдруг -
попался.
- Теперь тебе, милый, не отвертеться.
- Не отвертеться, - соглашался гражданин Никифоров. -
Попался я, наконец.
- Попался, попался, - подтвердила бабушка Волк и толкнула
локтем гражданина Никифорова. - Ходит здесь, вынюхивает, где
что плохо лежит.
Тут бабушка нарочно носом показала, как именно вынюхивает
гражданин Никифоров, и получилось действительно некрасиво.
- Признавайся, ты лазил в буфет?
- Лазил.
- Ну и куда монахов девал?
- Каких монахов?
- Сам знаешь каких.
- Не знаю никаких монахов, - заупрямился покладистый, в
общем-то, гражданин. - Надо же мне было зайти в этот переулок.
По всем улицам ходил - не попадался.
- Ты нам зубы не заговаривай! - сказала бабушка Волк. -
Залез на крышу, грабли свои выставил - и нету голубей.
- Ничего подобного, - снова заупрямился гражданин
Никифоров. - Не лазил я на крышу и грабли не выставлял.
- Выставлял, выставлял. Я сама видела. Залез на крышу и
давай грабли выставлять, под антенну маскироваться, - сказала
бабушка Волк и размахнулась.
Но тут Крендель мягко сказал:
- Бабуля.
- Что еще? - недовольно обернулась бабушка Волк.
- Бабуля, - повторил Крендель. - Вы же не видели, как он
на крышу лазил. Вы в лифте сидели.
- А может, у меня бинокль был! - задиристо сказала
бабушка Волк, но тут же замолчала, потому что при чем здесь
бинокль.
- При чем здесь бинокль? - сказал гражданин Никифоров. -
Вы, мадам, что-то перепутали. Ну, я пошел.
Он повернулся к нам спиной, вздрогнул и вдруг бросился со
всех ног по переулку. Через секунду не было уже нигде
гражданина Никифорова, и след его простыл. Я даже нарочно
пощупал рукою след - да, простыл.
Бегство и страх гражданина Никифорова
Гражданин Никифоров бежал по Крестьянской заставе, и
грабли, вытянувшись, летели за ним.
"И зачем я пошел в этот проклятый переулок! - думал на
бегу гражданин. - Только зашел - и сразу попался!"
Нет, гражданин Никифоров не брал голубей, но было у него
на совести одно дело, а может быть, даже и два, и, когда
бабушка Волк посмотрела пристально, страх сразу просочился в
его грудь.
"А ну-ка постой, голубок. А не ты ли лазил в буфет?" -
сказала старушка, и тут не то что страх - ужас охватил
гражданина.
Ведь, конечно, это он, конечно, он лазил в буфет, но не в
тот, что стоял на крыше. Гражданин Никифоров лазил совсем в
другой буфет. Правда, это случилось два года назад, и буфет
этот был в городе Карманове, и с тех пор гражданин ни в какие
буфеты не лазил - и все-таки сейчас смертельно перепугался. Он
мигом представил, как его тащат в милицию и отбирают грабли.
"И всего-то один раз, - подумал на бегу гражданин. -
Всего один раз залез я в буфет. Да и взял-то мало: пять кило
колбасы, две банки сгущенки, торт. Другие больше берут. По
шесть кило берут и не боятся".
Впрочем, гражданин боялся не только милиции, он боялся
звонить по телефону, купаться, ездить на лифте, боялся, что
кукушка мало ему накукует, и даже боялся падения метеоритов.
Но это я даже могу понять.
Как-то вечером, когда в небе зажглись звезды, мы с
Кренделем бродили у Крутицкого теремка. Рядом строился дом,
повсюду были навалены огромные катушки, трубы, кирпичи. В тот
вечер было много падающих звезд. Они то и дело разрезали
темное небо над Москвой-рекой.
Вдруг на заборе, за которым торчал подъемный кран, я
увидел плакат:
БОЙСЯ ПАДЕНИЯ МЕТЕОРИТОВ!
В ту ночь мне снились страшные сны: Земля сталкивалась с
Луною, метеориты вонзались в асфальт, и я метался по
Крестьянской, спасаясь от небесных тел. Утром я снова пошел на
стройку.
При дневном свете плакат читался по-другому:
БОЙСЯ ПАДЕНИЯ МАТЕРИАЛОВ!
Честно сказать, я понимаю и тех людей, которые боятся
ездить на лифте. Едешь на лифте, а он вдруг застрял! Сердце
уходит в пятки, начинаешь метаться и кричать: "Я застрял! Я
застрял!"
А лифт ни с места. Страшно.
Страшно было гражданину Никифорову. Он бежал, и грабли,
вытянувшись, летели за ним.
Телевизоры и монахи
На улице окончательно стемнело. Огненное слово "Рубин"
зажглось над кинотеатром, багровым огнем озарило лица
прохожих.
У забора, на котором наклеены были афиши, стоял человек с
граблями. Ему хотелось пойти в кино, но сделать этого он не
решался и, главное, не знал, куда девать грабли.
Прохожие обходили его, топтались у афиш, толпились у касс
кинотеатра, толкали друг друга, не извиняясь. Одна девушка
поглядела на грабли, засмеялась, побежала к кассе. Гражданин
хотел было бежать за ней, но грабли его не пустили, и он
остановился, мечтая о граблях, которые складывались бы, как
удочка.
Долго стоял он на одном месте и глядел, как вспыхивают в
окнах домов теплые абажуры, как дрожит за шторами что-то
неверное и голубое.
- Телевизоры смотрят, - угадывал гражданин.
За таким телевизионным окном в мягком кресле сидел
человек. Это и был Похититель.
Над головою его на стене висели портреты киноактрис,
наших и зарубежных, у ног стоял плетеный садок с
голубями-монахами, а прямо перед ним сияли экраны трех
телевизоров. Похититель смотрел сразу три программы. Надо
отметить, что по одной программе передавали "Артлото", по
другой - "Спортлото", по третьей - "А ну-ка, мальчики".
"Как хорошо иметь три телевизора, - размышлял Похититель.
- Ничто не проходит мимо твоих глаз. Да, телевизор - полезная
штука".
Похититель повел глазами слева направо по всем трем
экранам, потом справа налево и тут наткнулся взглядом на садок
с голубями.
- Ну вот, - сказал он сам себе. - То, к чему давно
стремился - достиг. С голубями больше дела не имею. Целиком
переключаюсь на телевизоры. Голубей-то похищать просто, а чтоб
свистнуть телевизор, надо быть немножко художником. Вещь
хрупкая, громоздкая, задел экраном за дверную ручку - и
привет.
Похититель встал, подошел к зеркалу, которое висело среди
портретов киноактрис. Ему было приятно увидеть иногда себя в
окружении красавиц всех стран и континентов. Он тогда казался
себе знаменитым киноактером и строил всевозможный гримасы - то
нахмуривал брови, выпятив вперед подбородок, то, наоборот,
подбородок убирал назад, а бровями играл, как морскою волной,
то вдруг шевелил подбородком справа налево, восхищаясь
собственной красотой.
Оглядевши свое лицо, Похититель остался им недоволен.
Очень уж грубым и мрачным казалось оно. Такое лицо надо было
развеселить, и он подмигнул сам себе, а потом и спросил сам у
себя, глядясь в зеркало:
- Куда монахов девать будешь, рожа?..
- А загоню их, голубчиков, на Птичьем рынке!..
- А дорого ли возьмешь?..
- Рублика по два - вот червончик и набежит.
- Такой симпатичный - так дорого просишь, - укорял себя
Похититель.
- Что поделаешь - нынче каждый рубль в почете...
- Рубль-то в почете, да голубь подешевел...
- Надобно торговать с умом.
- А на то мне и ум дан.
Тут Похититель рассмеялся, довольный разговором с самим
собой. И все актрисы на стенах - показалось Похитителю - тоже
позасмеялись. Но смеялись, в основном, зарубежные киноактрисы,
наши смотрели на это дело довольно хмуро.
- Ну ладно, хватит, - сказал Похититель, обрывая
неуместный смех. - За дело.
Он решительно выключил телевизоры, из письменного стола
достал канцелярскую книгу, на обложке которой было написано:
"Краткая опись моих преступных деяний".
Похититель раскрыл книгу на нужной странице и записал:
"Сегодня в 18 часов 34 мин. мною была взята голубятня в
доме N 7 по Зонточному пер. Операция заняла 3 мин. 27 сек.
Температура +19 градусов. Влажность воздуха 89%. Ветер
северный, слабый до умеренного. В итоге похищено 5 г. из
породы монахов. На месте преступления оставлена улика -
железнодорожная пуговица, которая и должна ввести в
заблуждение следственные органы. Ранее на месте преступлений
оставлялись пуговицы: солдатская, матросская, летчицкая и
лесниковская.
Таким образом, на сегодняшний день в Москве и Московской
области мною безнаказанно похищено 250 голубей. План выполнен.
На этом похищения голубей прекращаю, целиком переключаюсь на
телевизоры".
Похититель поставил точку. Когда-нибудь лет через десять
он мечтал раскаяться, начать новую жизнь и написать книгу о
своих преступных делах, и у него давно уж вошло в привычку
подводить итоги дня.
* ЧАСТЬ ВТОРАЯ. СУББОТА *
Птичий рынок
Каждую субботу часов в шесть утра на Таганской площади
появляются странные люди. Взлохмаченные, озабоченные,
вываливают они из метро и бегут через площадь. Они тащат с
собой перевязанные веревками чемоданы и сундуки, корыта и
канистры, из карманов у них торчат реторты, свешиваются
резиновые шланги, у каждого на спине обвислый рюкзак, из
которого что-то капает, просачивается, течет.
Это едут на Птичий рынок постоянные продавцы. Годами
разводят они рыб, канареек, кроликов, хомяков. В прудах на
окраинах Москвы ловят мотыля и живородка, чтоб каждую субботу,
каждое воскресенье быть на Птичьем. Эти люди - основа, костяк
рынка, это киты, на которых стоит Птичий рынок.
А через час Таганская площадь разрезана пополам
длиннейшей очередью. Автобусов не хватает. Десятки постоянных
и сотни случайных покупателей рвутся на Птичий. Особенно
горячатся случайные. Глаза у них широко открыты, все - даже
очередь на автобус - вызывает изумление и смех. На дворняжку,
которая выглядывает из-за пазухи соседа, они смотрят как на
диковину. Многие едут на Птичий в первый раз, им хочется все
увидеть, все купить, и если у кого-нибудь из них в кармане
имеется веревка, трудно угадать, как сложится ее судьба. То ли
обвяжет веревка стоведерный аквариум, то ли притащит домой
вислоухого кобеля.
А Птичий давно уж кипит. Толпа запрудила его улицы и
закоулки, рыбьи сачки и голуби взлетают над толпой, вода из
аквариумов льется под ноги, кричат дети, грызутся фокстерьеры,
заливается трелью десятирублевый кенарь. С Таганки, с Яузы, с
Крестьянской заставы слетелись на Птичий рынок воробьи, галки,
вороны и сизари - единственные птицы, которых здесь не продают
и не покупают, если, конечно, они не дрессированные. Но хотел
бы я купить дрессированного воробья!
Чудные, неожиданные вещи можно купить на Птичьем!
Вот стоит дедок в шапке-ушанке, нос его похож на грушу,
но красен, как яблоко. В руках у дедка - кулек, в котором
неслыханный фрукт - сушеный циклоп. Много лет кряду стоит
дедок на своем посту, и запасы сушеного циклопа не иссякают.
А вот чернобровый, с напряженным от долгих раздумий
лицом. На груди его таблица:
ДОБЕРМАН-ПИНЧЕР
Сердито глядит он на прохожих, мрачно предлагает:
- Купите мальчика.
У ног его в кошелке копошатся щенки, которых никто не
покупает.
- Кто хочет усыновить кобелька? - смягчается чернобровый.
Да что щенки - только на Птичьем можно встретить людей,
которые занимаются редчайшим на земном шаре делом - продают
песок. Никто никогда не мог додуматься, что песок надо
продавать, а на Птичьем додумались и продают, и покупают. Но
только крупный песок, зернистый, как гречневая каша, - 5
копеек стакан.
На Птичьем можно купить корабль-фрегат, целиком
слепленный из морских ракушек с засохшей морскою звездой на
носу, можно купить просто кусок стекла, но такого стекла,
которое переливает всеми цветами радуги и похоже на бриллиант
"Королева Антуанетта". Не знаю зачем и не знаю кому нужно
такое стекло, да не в этом и дело. Мне, например, все равно,
что продавать, что покупать - стекло, фрегат, сушеного
циклопа, - только быть на Птичьем каждую субботу и
воскресенье, толкаться в толпе, свистеть в голубиных рядах,
гладить собак, глядеть в горло подсадным уткам, подымать за
уши кроликов, а то и вытащить из-за пазухи прозрачную колбу и
крикнуть:
"Кому нужен вечный корм? Налетай!"
Сто монахов
- На Птичьем, конечно, на Птичьем, - толковал Крендель. -
Мы его там сразу накроем. А куда ему девать монахов? Понесет
на Птичий.
По Вековой улице мы бежали на Птичий, и навстречу нам то
и дело попадались люди, которые тащили клетки с канарейками,
аквариумы, садки с голубями. Один за другим мчались мимо
автобусы, из окошек выглядывали голубятники, собачники,
птицеводы, птицеловы и любители хомяков.
На рынке уже в воротах мы влипли в толпу аквариумистов.
Здесь был лязг, хруст, гвалт, давка. В прозрачных банках
бились огненные барбусы, кардиналы, гурами, макроподы, сомики,
скалярии и петушки. То там, то сям из толпы высовывались
рыбы-телескопы с такими чудовищно выпуклыми глазами, какими,
наверно, и впрямь стоило бы поглядеть на Луну.
- Трубочник! - кричал кто-то где-то за толпой. -
Трубочник! Самый мелкий,
самый маленький,
самый махонький,
самый мельчайший
трубочник.
- Инфузория на банане! - вполголоса предлагал вполне
интеллигентный человек и показывал всем банку, доверху забитую
инфузориями.
Меня стиснули двое. Один продавал улиток, а другой
покупал их. Я встрял между ними, и покупатель так давил меня в
спину, будто хотел просунуть сквозь нее рубль.
- Красного неона Петух уронил! - заорал кто-то, и толпа
развалилась.
Я выскочил на свободное место и чуть не упал на человека,
стоящего среди толпы на коленях. Это был Петух - знаменитый на
рынке рыбный разводчик.
- Стой! - крикнул Петух и яростно снизу посмотрел на
меня. А потом быстро пополз на четвереньках и вдруг - ах,
черт! - уткнулся носом в землю прямо у моего ботинка. Он
накрыл губами красную с золотом рыбку, трепещущую на земле. Да
ведь и нельзя хватать пальцами красного неона, только губами,
только губами, чтобы не повредить нежнейших его плавничков.
Вскочив на ноги, Петух выплюнул неона в изогнутую
стеклянную колбу. Да, это был красный неон - редкая рыбка с
притоков реки Амазонки. Три пятьдесят штука.
А в голубиных рядах и народу и голубей было полно. Голуби
- носатые, хохлатые, ленточные, фильдеперсовые, жарые -
трепыхались в садках, плетенках, корзинках, за пазухами и в
руках у продавцов и покупателей. Десять... двадцать...
пятьдесят... сто монахов хлопали крыльями, клевали коноплю,
переходили из рук в руки.
- Крендель! Здорово, Крендель! - заорал какой-то парень и
под нос Кренделю сунул кулак, в котором был зажат голубь. -
Хочешь черно-чистого?
- Крендель пришел! Монахов своих ищет!
- Моньку у него украли!
- Когда?
- Вчера?
- Моньку-то моего никто не видал? - спрашивал поминутно
Крендель.
- Пара рубликов! Пара рубликов! - тянул меня за рукав
пожилой голубятник. - Бери, пацан, не прогадаешь!
У одной клетки, где сидели как раз пять монахов, Крендель
остановился. Это были не те монахи, но хорошие, молодые,
ладные.
- Чего уставился? - сказал Кренделю хозяин,
голубятник-грубиян по прозвищу "Широконос".
- А чего? - сказал Крендель.
- А то, - ответил Широконос.
- Ладно, ладно, - сказал Крендель.
- Еще бы, - добавил я.
- Гуляй, гуляй, - сказал Широконос. - Не твои монахи.
- Подумаешь. Поглядеть нельзя.
Мы отошли было в сторону, но Широконос сказал вдогонку:
- Дурак ты, и все. Бублик.
Крендель побагровел.
- Кто бублик? - сказал он и, прищурясь, подскочил к
Широконосу.
- Моньку прошляпил - дурак. На Птичьем ищешь - опять
дурак.
- Это почему же?
- Кто ж понесет Моньку на Птичий? Здесь его каждая собака
знает.
- Куда ж тогда нести?
- Думай. Мозгами.
- Куда? - растерялся Крендель. - Не пойму куда.
Широконос презрительно посмотрел на него и сплюнул:
- В город Карманов.
Карманов. Далее везде
Крендель позеленел.
Мы и раньше слыхали про город Карманов, но как-то в
голову не приходило, что монахи могут туда попасть. А ведь в
Карманове тоже был рынок, на котором продавали все, что
угодно. Бывали там и голуби, и, как правило, такие голуби,
которые "прошли парикмахерскую".
Так уж получается на свете, что не только люди ходят в
парикмахерскую. Голубям она бывает порой тоже необходима. К
примеру, есть у тебя чистый голубь, но кое-где белоснежную его
чистоту нарушают досадные черные или рыжие перья. Значит, этот
чистый не так уж чист. Что делать? В парикмахерскую его, а
потом - на рынок.
Почти все голубятники - неплохие парикмахеры, но
встречаются среди них большие мастера этого дела. В городе
Карманове и жил, говорят, голубиный парикмахер "Кожаный". Ему
носили ворованных голубей, и он делал им такую прическу, что
родной отец не мог узнать.
- Если они в парикмахерской, - задумчиво сказал Крендель,
- хана.
- Еще бы, - согласился я.
- А ты помалкивай, - разозлился вдруг Крендель. - Тоже
мне знаток. Будешь много болтать - сам отправишься в
парикмахерскую. Вон какие патлы отрастил!
Через полчаса мы были уже на вокзале. Здесь толкалось
много народу, и мне казалось, что это те же самые люди,
которые только что были на Птичьем. Они бросили своих хомяков,
схватили лопаты, авоськи и ринулись к поездам.
- Где Бужаниновский? - кричал кто-то.
- А в Тарасовке остановится?
Дачники-огородники, с лейками, сумками, саженцами,
закутанными в мешки, толпились у разменных касс, топтались у
табло, завивались очередью в три хвоста вокруг мороженого.
"Где Бужаниновский? Где Бужаниновский?" - слышалось то и
дело.
- А в Тарасовке остановится?
- Поезд до Бужанинова, - рявкнуло под стеклянными сводами
вокзала, - отправляется с третьего пути. Остановки: Карманов,
далее везде.
Не успел заглохнуть голос, как весь вокзал кинулся на
третий путь, по-прежнему беспокоясь: "Где Бужаниновский?"
Выскочив на перрон, пассажиры наддали жару, а мы с
Кренделем ныряли то вправо, то влево, виляли между чемоданами
и узлами, стараясь первыми впрыгнуть в вагон. Но это нам никак
не удавалось: то встревал какой-нибудь чудовищный саквояж, то
братья-близнецы, поедающие мороженое, то седой полковник с
тортом в руках. Наконец мы втиснулись в вагон, в котором не
было ни капли места. Все было занято, забито, заполнено.
- Давай сумку! Давай сумку! - кричали все чуть не хором.
- Займи мне место!
- А в Тарасовке остановится?
Вдруг послышалось шипенье, двери вагона съехались,
прищемляя рукава и чемоданы, пассажиры дружно уклонились в
сторону Москвы - поезд мягко тронулся.
Пробиваться в вагон мы не стали, застряли в тамбуре. Нас
прижимали то к одной стене, то к другой и, наконец, притис
...Закладка в соц.сетях
