Жанр: Драма
Полюшко-поле
...а еще не было. Четверть водки на ней роспили. Вот и стоит.
На лице хозяина тоже появилась какая-то тихая, застенчивая улыбка.
- Не передумали насчет комбайна? - спросила Надя.
- Нельзя мне сейчас браться. А ну-ка погоды не будет в уборочную? Чего
я на нем заработаю? А у меня вон ртов-то сколько.
- Так ведь не вы же один сядете на комбайн, - сказал Песцов.
- Оно конечно. Только у других комбайнеров тракторы есть. А мой
отобрали. Я бы теперь сколько трудодней на нем заработал! Мне бы и простой
не страшен был.
- Как же это у вас отобрали трактор? - спросил Песцов.
- Я ремонтировал комбайн в РТС. Но комиссия с приемкой комбайна
запоздала. А тут посевная началась. Приезжаю в колхоз, а мой трактор
"Беларусь" уже другому отдали - Петру Бутусову.
- Это брат Ивана? - спросил Песцов Надю.
- Да.
- И вместо "Беларуси" дают мне старый "ДТ-34", - продолжал Лесин. - А
мне на "ДТ" работать нельзя: у него тормозные муфты под правую ногу... А у
меня, видите, - нога-то правая не годится. Чего ж вы мне, говорю, даете? А
не хочешь этого, отвечают, ничего не получишь. Так я и остался без
трактора.
- Но вы должны были требовать, настаивать, - сказал Песцов.
- Он у нас не говорок, - махнула рукой Лесичиха, добродушно
посмеиваясь. - Где уж ему!
- Не мне тягаться с Бутусовыми, - сказал Лесин.
- А если вам предложат гарантийный минимум в случае непогоды, согласны?
- спросила Надя.
Лесин медленно улыбнулся.
- Да кто ж со мной так разговаривает? Мне твердят: садись на комбайн,
не то плохо будет. Срывать, мол, уборочную решил!.. Под суд отдадим.
Чудаки!..
- Садитесь на комбайн. И трактор вам возвратим, - сказал Песцов.
- Где уж там! У Бутусова не отберешь...
Лишь только вышли за порог лесинской избы, как Матвей заговорил
возмущенно:
- Что это за Бутусовы? Что за сила у них? То они бездельников
покрывают, этих Бочагова и Треухова, то трактор отобрали у инвалида...
Почему же вы молчите?
- Формально Бутусовы всегда правы, - сказала Надя. - Начался сев, а
трактор простаивает. К тому же новый. Непорядок. Вот и отобрали.
- Вы говорите так, словно оправдываете их.
- Нет, просто я их хорошо знаю.
Уже вечером, возвращаясь домой вместе с Песцовым, она оглянулась назад,
словно боясь, что их подслушают, и тихо сказала:
- Они меня все за девчонку принимают, а ведь мне двадцать шесть лет...
- И, немного помедлив, вздохнув, добавила: - Трудно, когда тебя в расчет
не берут... Не та, мол, сила.
- Вы по желанию сюда или назначение получили?
- Родина моя здесь... Родители намаялись - в город сбежали. А мне
запало в душу деревенское детство... И все сюда тянуло, как в сказку.
Метель послушать зимним вечером... при лампе, а еще лучше - совсем
погасить свет. И сидеть у окошка. А то сходить во льны... Хорошо звенят
они в жаркий полдень. Словом, у каждого есть свои глупости.
- А на целину не хотелось? - с улыбкой спросил Песцов.
- Нет. Я знала, куда еду. Предвидела все...
- И это одиночество?..
- Ну?! Знать бы, где упасть...
- А что? Мужа прихватили бы с собой?
- Брак по нужде... - рассмеялась Надя. - На это храбрость нужна.
Они шли по вечерней пустынной улице. В небе истаивало чистое сияние
лимонной зари. Некоторые избы тускло светились сквозь лиственные заслоны
палисадников освещенными окнами. Стояла тишина, и где-то далеко-далеко,
как на краю вселенной, раздавался одинокий собачий брех.
Песцов невесело усмехнулся.
- А я знаю одного чудака, который однажды женился с благими помыслами:
хотел воспитать из нее своего двойника... духовного, так сказать.
- И не смог?
- Просто она оказалась сильнее и упрямее. И потом, всегда была уверена
в своей правоте.
- Я понимаю. Значит, по уставу жила...
- Вроде бы!
Песцов взял ее впервые под руку и проводил до крыльца.
- Пойдемте завтра утром рожь посмотрим?
Надя согласилась и быстро пошла к двери, стуча каблуками о деревянные
ступени.
20
На другой день их отвез Лубников на дрожках верст за пятнадцать, к
речке Су, - "в степя", как говорили в Переваловском.
- Вот вам и рожь. Только любоваться нечем, - сказал он и укатил.
Рожь оказалась жидкой, малорослой, с огромными черными плешинами. Надя
срывала тоненькие серо-зеленые стебли и, подавая Песцову, говорила:
- Видите, как вытянулась? Это от зимы, морозная худоба.
- По-моему, от озимой ржи надо отказаться.
- Но она в плане. Вы же сами его утверждали... Заставляли... - Надя
засмеялась.
- Допустим, я лично не заставлял...
- Ну какая разница - кто именно? От вас писали, что посев озимых - это
нечто новое в здешних краях. Все за новым гоняемся, да старое забываем. А
вы знаете, как занимались наши предки скотоводством, ну - тысячу лет
назад?
- Летом пасли скот, а зимой - в стойле... Вроде бы так, - улыбнулся
Песцов.
- А мы все по-новому норовим - и беспривязное содержание и зеленый
конвейер... Но, между прочим, у наших предков мясо было, а у нас его мало.
Почему? Ведь все эти новшества разумны?!
- Значит, мы плохо стараемся.
- О, нет! Порой мы очень стараемся, да пропадают наши старания...
Уходят, как вода в песок. Надо, чтоб они старались, колхозники. Они с
землей связаны. Все дело в них. Надо сделать так, чтобы они сами хватали
эти новшества. А не навязывать их.
- Послушайте, Надя, а что бы вы сделали, если б вас назначили
председателем?
Она внимательно посмотрела на него и сказала с чуть заметной усмешкой:
- Во-первых, сделала бы вас заместителем. Вы человек покладистый.
- Ну что ж, я согласен, - Матвей подал ей руку. - Похвастайтесь, чем
богаты.
Надя весело улыбнулась.
- Пойдемте!
Взявшись за руки, они поднялись на пологий откос сопки, густо поросшей
лещиной и высокой травой с яркими вкраплинами цветущих огненных саранок и
синих касатиков. Отсюда далеко-далеко видны были синеватые холмы, распадки
и поблескивающая на солнце серебристая спираль реки. Совсем крошечные
лепились где-то внизу, у речного берега, бревенчатые бараки станов, а еще
дальше видны были стада.
- Это наши отгонные пастбища, - сказала Надя. - Здесь и работают и
живут... Особый мир.
Возле реки, в небольшом укромной озерце, Песцов увидел огромный розовый
цветок - он поднимался на высокой ножке, как журавель над водой. А под ним
распластались по воде два зеленых плотных листа с чуть загнутыми краями,
величиной с добрый поднос каждый. Песцов засучил штаны, снял туфли и пошел
в воду. Но вода оказалась глубокой. "Ух ты, черт! Вот так болото..."
Песцов погрузился по пояс, вскинув от неожиданности руки кверху. Вылез он
мокрый, но счастливый:
- Лотос... наш, дальневосточный.
- У нас его зовут нелюмбией, - сказала Надя.
- Чудесно! - Песцов положил сорванный цветок на громадный лист и подал
ей, как на блюде.
Откуда-то из-за прибрежных зарослей тальника и жимолости донесся плеск
воды и заразительный девичий хохот. Надя и Песцов вышли к берегу и увидели
стайку купающихся доярок.
- Надюша, в воду! Девочки, хватайте ее! - закричали со всех сторон, но,
увидев Матвея, на мгновение смолкли, придирчиво разглядывая его.
Наконец одна, маленькая, конопатая девчушка, находившаяся ближе всех к
Песцову, разглядев его мокрые брюки, закричала:
- Девочки, а будущий председатель-то ухажеристый!
- И храбрый, - заметила другая, - штанов не побоялся замочить.
- Черт знает что, - смущенно пробормотал Песцов, оглядывая свои брюки.
- А вы не обращайте на них внимания, - сказала Надя. - Давайте
купаться.
Она непринужденно сняла через голову кофточку, потом расстегнула юбку и
не опустила, а как-то вылезла из нее, вышагнула... Вместе с этой
кофточкой, с юбкой куда-то исчезла и ее худоба. И вся она стояла
ослепительно-белой в черном купальнике; и длинные ноги ее, неожиданно
сильные в бедрах, и открытая гладкая спина, и плечи, и шея - все теперь
выглядело совершенно иным, волнующим. Песцов опустил глаза и тяжело
засопел, развязывая шнурок.
- Что же вы? Скорее! - нетерпеливо покрикивала она, стоя возле самой
воды.
Наконец Песцов разделся и в трусах, длиннорукий, поджарый, как волк,
побежал за Надей.
В воде на него тотчас налетели со всех сторон девчата с визгом и
хохотом и начали обдавать его тучей брызг. Он неуклюже отмахивался,
наконец вырвался из кольца и поплыл на глубину, шумно отфыркиваясь.
Купались долго. Потом побывали в стаде, заходили на станы, пили
холодное, поднятое со дна реки молоко.
Возвращались поздно. Молоковоз подбросил их под самое село, до протоки.
Извилистая тропинка, раздвигая высокие, кустистые заросли пырея и мятлика,
привела их к переходу. Через протоку было перекинуто неошкуренное бревно
ильма. У невысокого, но крутого берега Матвей с Надей остановились.
- Не боитесь? - спросил он.
- Нет.
- Дайте мне руку! Так будет лучше.
- Нет! - Она отступала от него, смеясь, и быстро побежала по бревну.
Но на середине протоки Надя оступилась, отчаянно закрутила руками и
упала в воду. Матвей спрыгнул к ней. Протока была неглубокой, чуть выше
колен. Он взял мокрую, испуганную Надю за руки, вывел ее на берег и
почему-то продолжал стоять, не выпуская ее рук. Мокрая юбка облепила ее
ноги. Лицо ее, чуть запрокинутое, было близко, и синие глаза смотрели на
Матвея удивленно. Он притянул ее к себе.
- Ой, что вы! - вдруг Надя словно очнулась. - Пустите меня. Что вы! -
Надя оттолкнула Матвея и пошла по тропинке торопливо, молча до самого
села.
Песцов шел за ней и против воли смотрел на ее ноги, облепленные мокрой
юбкой. На краю села Песцова и Надю остановил Бутусов. Он стоял у калитки
своего пятистенного дома, обнесенного высоченным забором, щурил
зеленоватые глаза, приветливо улыбался. Белый, сетчатый тельник обнажал
его волосатую грудь.
- Привет завтрашнему председателю! - Бутусов развел руками, словно
хотел обнять Песцова. - Слыхал? Стогов к нам собирается на твои выборы. Уж
выберем тебя, никуда не уйдешь теперь.
- А я и не хочу уходить, - ответил Матвей в тон Бутусову. - Мне здесь
нравится.
Из сеней вышла Мария Федоровна, жена Бутусова, директор семилетки.
Внешне она мало походила на педагога: широкоплечая, дюжая, с крупным
обветренным лицом, в какой-то белесой кофте с закатанными по локоть
рукавами и в клеенчатом переднике, - она скорее смахивала на повариху.
- Уж нет, так вас не отпустим, - говорила она ласково, нараспев. - В
гости не заходите - на дороге словим.
Со двора выбежала тощая легавая сука. Извиваясь всем телом, словно
приветствуя Матвея, она подошла к нему и уткнула в колени коричневую,
угловатую, точно вырезанную из полена, морду.
Песцову тоже захотелось сказать что-либо приятное хозяевам.
- Хорошая собака у вас, но больно худа.
Бутусов усмехнулся.
- Собака не поросенок, что ж ее кормить.
- Проходите в избу, - пригласила Мария Федоровна. - Что это вы все
обходите нас?
- Да нет уж, не стоит, - возразил Песцов. - Мы, знаете, рожь вот
осматривали.
- Оно и прогуляться не грешно, - подхватила Мария Федоровна.
- Конечно, дело молодое. - Бутусов внимательно осмотрел Надю, цветок
нелюмбии в руках и растворил калитку. - Проходите хоть во двор.
Песцову подали ящик из-под улья. Бутусов сел на чурбак, Мария Федоровна
- на маленькую скамеечку. Надя осталась стоять возле калитки и чувствовала
себя крайне неловко под косыми многозначительными взглядами хозяев. От
смущения она теребила глянцевитые лепестки лотоса.
- Значит, к нам, председателем, - говорила весело Мария Федоровна. -
Это хорошо, и нам легче будет. Вы свой человек, школьные нужды знаете. А
то мне приходится самой дрова заготавливать и рабочих держать.
- Это кого же? Треухова с Бочаговым? - спросил Песцов.
- Да, их. Это опора моя.
Песцов слышал, что директорша школы дружно живет с Торбой, и
простодушно спросил об этом.
- Мы все здесь дружим, - уклончиво ответила Мария Федоровна. - Село -
что семья большая.
- Вот и надо заготовкой дров заниматься всей семьей, - сказал Песцов. -
Кстати, как вы оплачиваете Треухова с Бочаговым?
- По нарядам.
- А осенью и зимой что они делают?
- Охотятся, рыбу ловят.
- Кто же они? Колхозники или рабочие?
- А шут их знает! Да мало ли таких ходит здесь. Это дело не мое.
Мария Федоровна беспокойно задвигалась на скамейке и неожиданно
предложила:
- Может, медку хотите?
- С градусами?
- Самая малость.
- Ну, тогда давайте.
Хозяйка ушла в избу.
- А я, знаете, давно к вам собирался, - признался Песцов Бутусову. -
Потолковать хотел.
- Это можно, - с готовностью отозвался Бутусов, но в его умных
зеленоватых глазах застыла настороженность.
- Как же это вы трактор отобрали у инвалида Лесина?
- Я не отбирал. Так правление решило.
- Почему?
- Потому что трактор простаивал.
- Да-а... Кажется, у вас среднее образование?
- Автодорожный техникум окончил.
- А почему же по специальности не работаете?
- Война помешала. Сразу по окончании техникума на фронт попал. За пять
лет войны да службы все позабыл. Теперь хоть снова берись за книжки, да уж
старость подходит. Проживу и так.
- А я для вас место подходящее подыскал...
Из избы вышла Мария Федоровна с кринкой в руках.
- Из подполья. Хороший медок! - говорила она, наливая мутновато-желтый
медок в алюминиевый ковш. Ковш покрылся снаружи, словно бисером, мелкими
капельками - запотел.
- Пейте на здоровье! - подала она ковш Наде.
Та отказалась. Песцов, не отрываясь, выпил терпкий медок.
- Хороша мальвазия, хозяйка! - шутливо воскликнул он и, подмигнув
Бутусову, сказал: - Хватит на пасеках отсиживаться. Берите-ка
строительство.
- Нет, я не смогу, - мрачно отрезал Бутусов.
- Что вы, какой он работник! - сказала хозяйка. - Он больше лечится...
- А что у вас?
- Желудком маюсь. Катар.
- Беда невелика. Вместе его изгонять будем. Значит, приготовьтесь к
собранию. Буду предлагать.
В зеленоватых глазах Бутусова блеснул огонек раздражения. Он покосился
на Надю и холодно произнес:
- Ну что ж, приготовлюсь.
Когда они отошли от Бутусова, Матвей спросил:
- Какого черта они стерегли нас? Зазывали... Зачем?
- Не знаю... не нравится мне эта встреча.
Бутусов стоял возле калитки и долгим взглядом провожал Песцова и Надю.
Они шли рядом, плечо в плечо. Их ноги погружались в мягкую глубокую
дорожную пыль. Она поднималась золотистыми клубами и повисала в густом и
вязком вечернем воздухе. Повсюду на холмах, на берегу протоки, тяжело
опустив ветви, застыли настороженные ильмы, словно в ожидании чего-то
важного и значительного. И даже вечно беспокойный маньчжурский орех замер
в оцепенении, как слепой, растопырив свои чуткие длинные, точно пальцы,
листья.
- Ну, видела? Она уже к рукам его прибрала, - сказал Бутусов жене,
отойдя от калитки. - Это ж не человек, а ехидна. Тихой сапой действует. И
удовольствие справляет и к власти добирается.
Бутусов понимал, что с приходом нового председателя налаженная
спокойная жизнь, катившаяся, точно хорошо смазанная телега, без стука, без
скрипа, могла свернуть на кочки и ухабы. Легко сказать - идти в строители!
По утрам людей расставлять на работу. День-деньской топором махать...
Спорить до хрипоты в правлении. А заработок? Какой, к черту, у них в
колхозе заработок! Нет, эта статья не для него. Он доволен своей судьбой:
сидит возле меда. Как-никак - бригадир пчеловодов... И член правления!
Конечно, если председатель окажется толковым, он не станет рубить
сплеча свою же опору - членов правления. Но в том-то и беда, что этот
Песцов уже теперь сквозь Надькину кофту смотрит. А она давно бы всех
порасшвыряла, дай ей только верх. Известно, Батманов выкормыш. Раньше с
таким разговор другой был: скрытая контра - и точка! А теперь
распустились...
"Надо к Семакову сходить, - решил Бутусов. - Тут первым делом линию
выработать... Что ж это выходит? Просчитались мы! Хотели Волгина убрать, а
Семакова поставить. Хоть и дурак, да свой... надежный. А вылезает Селина с
дружком. Эти не чета Волгину. С ними запоешь не тем голосом. Да, метили мы
в галку, а попали в ворону... Впору хоть переигрывать..."
Бутусов верил, что в райкоме выдвинут именно Семакова. Человек он
политически подкованный. И прислан был когда-то райкомом, поди, не просто,
а с прицелом. Но нашелся козырь повыше.
Да и сам Семаков надеялся наверняка на свой партийный авторитет, на
стаж. Уж в чем ином, а в партийной работе Семаков не видел себе равных. До
пятьдесят шестого года ходил капитан Семаков в инструкторах политотдела
бригады. Мечтал до полковника дослужиться, до начальника политотдела... И
вдруг все рухнуло - расформировали бригаду. И пришел капитан запаса
Семаков в райком по месту службы, к Стогову: "Трудоустройте!" Куда?
Образования нет, ни профессии, ни ремесла... "Возьмите в инструкторы". -
"Всех не можем". Инструктором взяли Бобрикова, бывшего секретаря партбюро
дивизии. А Семакову предложили парторгом в колхоз, да вот завхозом по
совместительству. Поехал. Куда ж деваться? Правда, Семаков мечтал еще
выбиться в председатели. Волгин долго не протянет, свалится. Он ждал этого
дня, надеялся... Но и тут его обошли. Последние недели Семаков ходил
глубоко обиженным, и разговор с Бутусовым пришелся как нельзя кстати.
Бутусов застал его на огороде, он мотыжил картошку.
- Отдохни, труженик! Чай, не на бога работаешь.
- Присаживайся. - Семаков бросил мотыгу в густую высокую траву и сел,
приваливаясь спиной к плетню.
Закурили.
- Ты замечаешь, как агрономша спарилась с этим кандидатом в
председатели? - спросил Бутусов с наигранной веселостью.
- Еще бы! - Семаков жадно затянулся дымом. - Вчера уже водила его к
одному обиженному.
- Это к кому же?
- К Лесину. Наверно, всласть наговорились там. Пока молчат...
- Уже проговариваются. Заходили ко мне. Я вот о чем, Петро, - ходят они
везде в обнимку. Нынче возвращаются с поля, а у нее спина-то мокрая.
Стыдок!
Семаков едко усмехнулся.
- На любовной основе колхоз хотят строить... Ни стыда, ни совести! Что
за люди?
- Это твое дело, - сказал Бутусов. - Ты парторг.
- Твое! Все должны смотреть за этим... Это наше, общее дело...
- Да, мы можем остаться на бобах, - Бутусов бросил окурок и вдавил его
каблуком в землю. - Понимаешь, Петро, по-моему, такого председателя она
может к рукам прибрать... А потом все здесь вверх дном поставит.
Председатель нужен не ей, а нам - колхозу.
- С Кругловым поговорить надо. С другими членами правления. Как бы она
его в свою земельную авантюру не вовлекла.
- Все может быть...
- Одного я не понимаю, - угрюмо сказал Семаков. - Неужто из нашего
огромного села нельзя было кандидата в председатели подобрать?
- Сами-то мы не понимаем, что к чему, - сострадательно улыбнулся
Бутусов. - Нам подавай варягов. А они плюют на нас. Блудом занимаются у
всех на глазах. Видать, и за людей нас не считают.
- Ладно, я займусь этим.
- А я с народом поговорю. Пока!
Вечером Бутусов зашел к Треуховым и, посмеиваясь, рассказал, что видел
Песцова с агрономшей.
- С поля возвращались... В обнимку. А у Надьки спина-то была мокрая.
- Да ну? Что ты говоришь? - подхватила Торба. - Эх ты, не побереглись,
сердечные! Вот так приспичило!
И она хохотала, сотрясаясь всем телом.
А на следующий день в магазине Бутусов уже сам слушал, как маленькая
конопатая бабенка Чураева, работавшая на ферме телятницей, торопливо
рассказывала сельским девчатам гульнувшую с его легкой руки забавную
историю про любовь Нади с Песцовым.
- Пусть глаза мои лопнут, если вру! - поминутно восклицала она под
прысканье и хохот девчат.
- И спина была у нее мокрая? - торопливо переспрашивали ее.
- И спина, и все как есть отпечаталось, - отвечала Чураева, помаргивая
от удовольствия своими круглыми куриными глазками. - И следы на спине от
травинок, все зелененькие да в елочку... Глаза лопнут, если вру!..
Надю с того дня стали встречать многозначительными улыбками, то
притворными вздохами, то игривыми частушками да песенками. Особенно
старались девчата. Но эти намеки были безобидными, произносились они в
шутку и с легкой завистью. Однажды возле школьной ограды Надю остановили
бабы. Они сидели на скамейке, грызли семечки. Среди них были Фетинья
Бочагова и Торба. По красным пятнам на остром птичьем лице фельдшерицы
Надя определила: пьяные.
- Что мимо проходишь? Присядь, потолкуем, - пропела Фетинья.
- Некогда, тороплюсь очень.
- Девка скорая, - сказала Торба, - быстро ты отыскала себе полюбовника.
Хоть бы место посуше выбирала, а то вся любовь на твоей спине
отпечаталась.
- Как вам не стыдно!
- А то рази! Твой грех - наш ответ, - и загоготала.
Слышал эти россказни краем уха и Песцов, да не придал им особого
значения. Как-то под вечер, подходя к правлению, он остановился возле
палисадника, чтобы прикурить. За оградой на скамейке сидел звеньевой -
тракторист Михаил Еськов в серой, пропитанной пылью длинной рубахе
навыпуск. Его окружило человек пять парней. Еськов увлеченно рассказывал,
потряхивая головой; его пропыленные, отдающие солнечной подпалиной волосы
дыбились, как прошлогодняя трава.
- И сказала она ему: "Вот что, мальчик, на язык ты крепок. А как на
ноги?" А что язык? Язык, скажу тебе, в любовном деле - последняя деталь.
Ты силу покажи.
- Ну, а Песцов что? - спрашивали Еськова.
- Мужик не промах... Взял ее на руки...
Тут кто-то заметил Песцова, рассказчика толкнули, и тот закашлялся.
- Дочь у меня родилась... Вот и выходит, что старался я, братцы, даром,
- продолжал как ни в чем не бывало Еськов. - Когда я узнал, у меня аж руки
опустились; а сын мне и говорит: "Не горюй, папка, мы на нее все равно
штаны наденем и Володькой назовем".
Все захохотали, довольные этой бесхитростной мужской выдумкой, и кто-то
ворчливо заметил:
- А что же вы хотели: баба - она и родит бабу, - причем сказал он это с
непостижимой уверенностью, будто не знал ничего о собственном
происхождении.
"Ну и артисты!" - подумал Песцов, отходя от палисадника.
- Где косишь завтра?
- Возле поля Егора Иваныча, - ответил Еськов.
- А свое поле обработал? - спрашивал тот же голос.
- На своем полный порядок.
Песцов уже побывал на закрепленных полях вместе с Волгиным. Отличные
поля! Но звеньевые, как на грех, все были на сенокосе. Песцов ждал, когда
схлынет сенокосная горячка. Тогда взять Надю и вместе нагрянуть к одному
из них на поле... и докопаться до самых корешков.
Сидя в правлении, Матвей сквозь раскрытые окна наблюдал, как вечереет,
как отходит, готовится ко сну село, - славная это пора!
Вечер приходит в Переваловское из-за речных плесов, по мягким округлым
купам береговых талов, по отбушевавшему за день и теперь никлому
разнотравью. Лишь только солнце нырнет за горбатый заслон переваловской
сопки, как посвежеет, потянет прохладой от таежных проток, и на дальних
кустистых увалах появляется густая вечерняя просинь, подбеленная сединой
невыпавшей росы. Тут и там на разных концах села протарахтят запоздалые
тракторы. По широкой травянистой ложбине сельского выгона пробежит легкой
рысцой конский табун, подгоняемый частыми похлопываниями кнута Лубникова
да пронзительными голосами подпрыгивающих в седлах мальчишек. И вот
наконец плетется ленивое стадо коров; их зазывают в растворенные околицы,
загоняют во дворы... А там уж разводят дымокуры, чтоб отогнать от скотины
злые, ошалелые от крови комариные стаи. И вот потянутся со дворов в
темнеющее небо высокие белесые столбы от кизячных дымокуров, примешивая к
ночной свежести тревожный запах гари.
В этот вечер Надя пришла раньше обычного и не в белой кофточке, а в
клетчатой рубашке и в спортивных шароварах. Возле ограды она оставила свой
велосипед.
- А я с поля... У Егора Ивановича была.
Надя кивнула головой, не подавая руки, прошла мимо Песцова, села к окну
и стала смотреть в него. Песцов с недоумением постоял посреди комнаты, с
минуту молчал: "Что это на нее наехало?"
- Возвратился Егор Иванович с сенокоса? - спросил наконец Песцов.
- Да, в поле работает.
- А я давно ждал его. Давайте сходим к нему, побеседуем. Это очень
важно.
- Нет, я не могу, занята. - Надя вдруг засмущалась и стала прощаться.
- Подождите, я провожу вас.
Матвей захлопнул раскрытую папку и бросил ее в стол.
- Нет, спасибо. Мне надо по делу зайти... Тут недалеко. И потом, я на
велосипеде. До свидания!
Она быстро пошла вдоль ограды, не оглядываясь. Там виднелся ее
велосипед с зеркалом на руле. Матвей вдруг вспомнил: "Сенькин любовный
подарочек". И подумал невесело: "Стесняется все еще, как девочка".
Недолго отдыхает село в короткие летние ночи. Сначала в том краю,
откуда бегут прохладные, отдающие таежной хвоей воды Бурлита, вспыхнет
брусничная полоска зари и начнет растекаться по горизонту, будто не в
силах поднять ночное тяжелое небо. Но вот постепенно блекнет, словно
истаивает, густота небесной сини, и уже мягкая нежная прозелень потихоньку
ползет все выше и выше и растворяет в себе блестящие кристаллы звезд. А на
это просветленное небо вдруг разом хлынет рассветное пламя, и покроются
тихие таежные протоки отблеском зари цвета надраенной меди. А там начнут
перекликаться деревенские петухи с летящими спозаранку чибисами, и наконец
расколют утробным грохотом утреннюю тишину отстоявшиеся за ночь тракторы.
Песцов проснулся рано; в рассветном полумраке оделся, накрыл постель и
тихонько вышел из избы, стараясь как можно осторожнее ступать на скрипучие
половицы. На улице было свежо. Песцова охватило ознобом, и он долго бежал
через весь выгон. Поле Егора Ивановича лежало за лугами, километрах в семи
от села, и Песцов, чтобы не прийти туда слишком рано, завернул на ближние
станы. Бывал он там уж не в первый раз, и молодые доярки встретили его
шутками, как старого знакомого.
- Что-то к нам Матвей Ильич зачастил?
- Может, он в молочные инспекторы хочет пойти?
- А что ж к нам не идти? Выбор у нас богатый.
- Он уже выбрал...
- Кого же?
- Во поле березоньку.
Песцов не умел отшучиваться. Он смущался от этих
...Закладка в соц.сетях
