Жанр: Драма
Полюшко-поле
...такая тоска подкатила к самому горлу, что дышать трудно стало. Он
растворил окно и начал собирать газеты: "Хоть печку затоплю - все веселее
с огоньком будет..."
17
Через неделю, июньским погожим утром, Песцов укладывал свой нехитрый
багаж в райкомовский "газик". Всего-то было два потертых фибровых
чемодана, зеленый охотничий рюкзак да ружье в чехле. На машине можно было
добраться только до переправы, а дальше придется ехать километров двадцать
по таежной дороге на телеге. Уложив багаж на заднем сиденье, Песцов
посмотрел на прикрытые ставнями окна, на опустевшую избу, где он прожил
почти три года, и невесело подумал: "Как берлога... Хозяин вылез - и все
мертво. Шатуном живу, бродягой".
Он круто повернулся и крикнул шоферу:
- Трогай! Чего ждать!
Шофер нажал на стартер, и "газик" тронулся, набирая скорость. Ветер
ворвался в щель под приподнятое смотровое стекло, надул рубахи на Песцове
и шофере, сразу сделал их толстыми и горбатыми.
- Смотри, кажется, сам идет, - сказал шофер, кивнув головой в сторону
высокого пешехода, идущего навстречу обочиной дороги.
- Ну-ка останови! - приказал Песцов и вылез из машины.
К ним приближался Стогов в расстегнутой белой рубашке, с толстой
суковатой палкой в руке.
- Быстро ты уложился, - сказал он, здороваясь. - А я думаю, что за
сборами тебя застану. Вот, решил пройтись до твоей хаты. Моционю, брат.
Одышка донимает, да и нога расшалилась. Вчера пришел к врачу, он
спрашивает: "Что с ногой-то?" - "Да, говорю, наверно, старость подходит".
А он посмотрел на меня и выпалил: "Она уже подошла". Вот и пришлось
прихватить палку, чтобы от старости отбиваться. - Стогов громко засмеялся.
Песцов скупо улыбнулся.
- М-да, - неопределенно произнес Стогов, и его широкое рыхлое лицо
сделалось озабоченным. - Матвей, ну-ка на минутку отойдем! - Он взял
Песцова под руку, отвел на несколько шагов от машины. - Жене-то не звонил
перед отъездом?
Песцов вскинул голову.
- Зачем?
- Ну... - Стогов неопределенно покрутил ладонью. - Хоть бы развод
запросил.
- Запрашивал.
- А что она?
- Говорит, не время, - Песцов невесело усмехнулся. - Диссертацию
готовится защищать... Потерпи, говорит, до осени.
- Ты вот что, Матвей, примешь там дела и до уборочной махни-ка недели
на две в город, а? Может быть, и столкуетесь с ней... Сойдетесь. Мой шофер
подбросит тебя от переправы до станции... Только позвони.
- Зачем вам это нужно? - Песцов печально глядел на Стогова.
- Не мне это нужно, а тебе. В колхоз едешь.
- Спасибо за внимание.
- Ишь ты, какой гордый! Ну, как знаешь. Присматривайся к колхозу. На
твои выборы сам приеду. - Он подал Песцову мясистую ладонь.
- Мишка! - крикнул Стогов шоферу. - Матвея Ильича с ветерком доставь,
чтоб в горле щекотало.
- Есть, чтоб в горле щекотало, Василий Петрович!
Песцов сел. "Газик" сорвался с места, точно нетерпеливый рысак,
разбрасывая засохшие комья грязи.
- Тише ты, разбойник! - погрозил палкой Стогов вслед машине.
- Это он только для острастки машет, - озорно улыбаясь, говорил Миша
Песцову. - А сам любит, когда я так срываюсь... Старик что надо...
Немного помолчав, Миша стал развивать свою мысль:
- Я его за что ценю? Вот приедем с ним в колхоз. Он первым делом
скажет: "Накормить моего шофера!" А я от себя добавлю: "И поднести!" И
полный сервис, как говорят в Америке. Про вас я ничего не скажу, потому
что вы ездите один... Сами водите. А вот поедешь с Бобриковым, он не то
что шофера покормить - сам не сядет, когда его приглашают: "У меня все при
себе... С собой..." Вынет из портфеля газетный сверток, отвернется и
мусолит какую-нибудь обглоданную куриную ногу. Да еще поучает: "Первое
дело в человеке - это неподкупность..." А по-моему, такое дерьмо и
подкупать никто не станет.
Ехали быстро. Дорога то полого спадала в глубокие, заросшие орешником и
молодым темнолистым бархатом распадки, то обручем обхватывала крутобокие
увалы, по которым густо зеленели всходы яровых. Изредка вдоль обочин
попадались одинокие, понуро стоящие дубки, точно пешеходы, сошедшие с
дороги в ожидании попутной машины. "Газик", то легонько шурша дорожным
гравием и припадая на передние колеса, спускался в низины, как гончая
собака, вынюхивая след пробежавшего зверя, то, радостно воспрянув, мчался
на взгорья, оставляя за собой густые клубы дорожной пыли.
Песцов рассеянно смотрел на раскинувшиеся холмистые просторы и думал о
селе Переваловском, о колхозе, о земле, на которой придется ему жить и
работать. Наконец-то он придет к ним не ревизором, не наставником, а
сотоварищем. Поймет ли он их? Примут ли они его? Изберут ли еще? И что
ждет его там? Какие удачи? Какие горести? Выдержит ли? Главное - в руки
себя взять. Упасть духом, раскваситься - последнее дело. Эту заповедь
Песцов усвоил с детства.
"Эх, Мотя, милый! - говаривала ему мать. - Ведь она, наша жизнь-то,
какая? Одно сумление да беспокойство. В муках рождаемся, в муках и
помирать будем. Так чего же духом падать?!"
Он рано потерял отца. Пять человек малолетней ребятни остались на руках
его матери, простой крестьянки. И не по книжкам усвоил Песцов, что значит
пустой трудодень, - эту тяжелую мужицкую истину. Бывало, с весны, еще
загодя до сева, они, ребятишки, с мешками да кошелками, словно грачи,
рассыпались по старой картофельной пахоте, собирая прошлогоднюю, не чисто
выбранную картошку. Картошка была мокрой, липкой, вонючей, но ребятишки с
жадностью хватали ее и совали в мешки. А потом, кряхтя, выгибая спины,
обливаясь потом и липкой вонью, несли ее с великой гордостью домой... Там
на рогожах и старых ватолах рассыпали на солнце, высушивали и перетирали
пальцами - уже сухую, похожую на спрессованную золу картофельную труху.
Это был их "трахмал", их хлеб, блины, оладьи... Да, не по книгам знал
Песцов, что такое пустой трудодень. И не по зову времени, не по
романтическому настрою и прочим выдумкам досужих умников ушел он,
преуспевающий аспирант, в деревню. Он шел туда для того, чтобы поставить
на ноги хоть одно село, чтобы достаток вошел в избы. Сделать людей
счастливыми.
- Вот и переправа! - прервал раздумья Песцова Миша.
По еле заметной в траве дороге "газик" подкатил к пологому берегу
Бурлита. В стороне, в кустах, стояла крытая щепой изба
перевозчика-нанайца. Возле самой воды на опрокинутом бате - узкой и
длинной долбленой лодке - сидели Арсе и Лубников, курили. На
противоположном лесистом берегу виднелась телега, возле которой паслась
привязанная гнедая лошадь. Переправа стояла на кривуне; Бурлит лениво
разворачивался, поблескивая белесой мелкой рябью, и исчезал за поворотом в
синих лесистых берегах.
Лубников встал навстречу Песцову, протянул руку:
- А мы вас ждем... Багажишко в машине будет? Мы в один момент все
обделаем. Арсе! - повернулся Лубников к нанайцу. - Спущай снасть на воду.
- И, молодцевато покачивая плечами, пошел к машине.
Арсе неторопливо выбил маленькую бронзовую трубочку и столкнул бат на
воду. Песцов с Лубниковым принесли багаж, попрощались с шофером и уселись
в бат.
- Поехали! - крикнул Лубников.
Арсе ловко прыгнул в корму и, балансируя, стоя стал отталкиваться
шестом.
Село Переваловское растянулось по берегу Бурлита километра на три.
Деревянные избы, крытые щепой, теснятся отдельными группами, разбросанными
одна от другой, словно хуторки. В двух местах село прорезают протоки,
через которые уложены неошкуренные ильмы для перехода. С ближайшей сопки к
селу сбегает молодая поросль когда-то порубленного леса, и многие избы
заросли по самые трубы узколистым темным бархатом. В ветреный день, когда
потревоженные листья начинают рваться в небо, показывая свою белую
исподнюю сторону, по деревьям пробегают серебристые волны.
Песцов временно поселился у Волгиных. Хозяин хоть и оклемался, как он
сам говорил, но выглядел хмурым и вялым, словно недоспал.
- Ну вот и мне подсмена, - сказал Игнат Павлович Песцову. - Небось
выберут тебя - может, и я на лечение угожу.
- Уж больно хорошо у вас летом! - восторгался Песцов. - Река, лес...
курорт!
- Смотри не протяни ноги на этом курорте, - усмехнулся Волгин. - Тебе
не с природой жить придется, а с людьми.
- А что - люди?
- Ничего... Поживешь - увидишь.
Песцов понимал, что его успех будет зависеть от того, насколько глубоко
изучит он колхозные дела, да и не только дела. Поэтому он просил не
торопиться с перевыборами. Он хотел окунуться с головой в эту
неторопливую, как река, размеренную жизнь села.
Целыми днями Песцов обходил и объезжал колхозные владения то один, то
вместе с Волгиным. Как-то в поле на второй день неожиданно встретились с
Надей. Она ехала на велосипеде тропинкой сквозь зеленя овсов. Увидев
Песцова, она резко затормозила, остановилась поодаль и смотрела не то с
испугом, не то с недоумением.
- Ты чего? Не узнаешь, что ли? - спросил Волгин. - Песцов Матвей Ильич.
Надя наконец подошла, протянула руку:
- Здравствуйте! Значит, к нам в председатели? - и еще более смутилась
от ненужного вопроса.
- А что, не гожусь?
- Нет, почему же? Я не об этом думала...
- Выберут его, никуда не денется, - сказал Волгин.
"Она, конечно, знала, что я здесь, - думал Песцов, - но почему не
пришла ни разу в правление? Или боялась смутиться на людях?"
Она сильно изменилась с весны и мало походила на ту, какой увидел он ее
впервые в райкоме. Весеннее солнце и ветер словно продубили ее кожу на
лице, и теперь резко выделялись обтянутые скулы да заострившийся нос. На
лбу, на щеках, как глинистые пылинки, прилипли мелкие конопушки. И вся она
казалась какой-то вытянутой в этих спортивных рейтузах. И шея теперь
казалась слишком длинной и руки слишком худыми, особенно пальцы. И только
глаза под белесыми выгоревшими бровями все так же поражали застойной
синевой.
Песцов увидел на руле Надиного велосипеда большое круглое зеркало и,
чтобы нарушить затянувшееся неловкое молчание, спросил:
- Откуда у вас эта штука?
- Сенька, шофер наш, из машины выдрал, - ответил за нее Волгин, - да
преподнес ей любовный подарочек.
- Какой там любовный подарочек! - вспыхнула Надя. - Как вам не стыдно?
...К Песцову вскоре привыкли. Колхозники перестали его стесняться и
часто отпускали при нем крепкие шутки по адресу односельчан. Он услышал,
что налогового агента Ивана Бутусова зовут по-уличному "Ванька Клещ",
бухгалтершу сельпо - "Торбой", плотника Бочагова - "Шибаком". И каких
только прозвищ не было здесь! И свой "Колчак", и "Японец", и даже
"Кулибиным" звали кузнеца Конкина. По вечерам, когда бригадиры собирались
в правлении выписывать и закрывать наряды, возле правленческого
палисадника на скамейках рассаживались мужики. И тут можно было услышать
самые невероятные истории. Особенно отличался Лубников. Не раз,
полускрытый сумеречной темнотой, Песцов слышал, как шли разговоры о его
собственной персоне.
- Сказать вам по секрету, мужики... Ведь я ишшо с весны знал, что
Песцов к нам подастся в председатели.
- Да ну?
- Вот те и ну. Помните, с первесны он был у нас? Так вот, зашел он в
тот наезд ко мне на конюшню. Верховой езде поучиться. Ну я, конечно, ему:
аллюра три креста и "шенкеля в бок". В момент все приемы показал. Он и
признался. Решил, говорит, к вам податься. Надоело мне, там от одних
прениев голова кругом идет. А тут самая верная жизнь. Взять хоть твою
конюшню: лошадки скотина умная, бессловесная и дух от нее здоровый.
Конечное дело - и поллитровку не грех.
- Будя врать-то, - оборвал его Егор Иванович. - Может, он у тебя
разрешение спрашивал?
- Разрешение не разрешение, а совет спрашивал.
- Х-ха! Да что ты знаешь? Что умеешь? Писать кнутом на спине у кобылы!
- Что умею?! Да если хочешь знать, Песцов меня своим заместителем
назначит.
- Лошади не согласятся... Боюсь, не отпустят тебя, - сказал Егор
Иванович под общий хохот. - Где они еще найдут такого разговорчивого
кавалера?!
Лубников пренебрежительно сдвигал на затылок свою замызганную фуражку и
спрашивал нанайца Сольда как ни в чем не бывало:
- Ну ты, брат, расскажи-ка нам, как с учителем спорил о происхождении
человека.
Моложавый, лет за сорок, нанаец с черными жесткими волосами, торчащими
во все стороны, как иглы у ежа, смущенно улыбаясь, начинал всем известный
рассказ:
- На курсах в Приморске был. Неграмотность ликвидировал. Учительница
наша говорила на уроке: "Человек произошел от обезьяны". Зачем, думаю, так
нехорошо говорит? Плохой зверь обезьяна, маленький, трусливый... В
зоопарке видел. А человек храбрый, ничего в тайге не боится. Неправда это,
думаю. Нанайцы говорят - от медведя произошел человек. Это верно, медведь
- зверь сильный, хозяин тайги. Встал я тогда и сказал учительнице: "Почему
так плохо говоришь о человеке? Как мог человек от обезьяны произойти?
Маленький зверь обезьяна. Неправда это!" Она отвечает: "Это давно было,
еще до ледников больших..." Много говорила - слова все непонятные. Не
запомнил я их... Слушал я, слушал... "Понятно, Сольда, теперь?" -
"Понятно, говорю, один человек произошел от обезьяны, другой от медведя".
Все дружно засмеялись. Лубников хлопал рукою по коленке и плевал себе
под ноги.
- Эй, Кулибин, расскажи, как кузницу сжег?
- А черта ль в ней, в кузнице! - огрызался дед Конкин, оглаживая свою
барсучью бороду. - Одно названье и есть, что кузница.
Один по одному выходили из конторы правленцы и присаживались тут же на
скамьях. Разговор становился всеобщим. Песцов часто и сам не замечал, как
оказывался втянутым в эти бесцельные, как ему казалось, беседы.
- В самом деле, кузница у вас обгорелая какая-то, - заметил Песцов,
вспомнив обуглившиеся, черные, точно покрытые растрескавшимся лаком,
бревенчатые стены.
- Это вот мудрец - литейную из кузницы хотел сделать, да чуть под суд
не пошел, - ответил Иван Бутусов, широкоплечий, скуластый мужик, кивая на
деда Конкина.
- Мудрец не мудрец, а кольца отлил из бронзы, - ответил обиженно
Конкин.
- И крышу сжег, - сердито вставил Волгин.
- Да ей и цена-то - грош.
- Как же это случилось? - спросил Песцов.
Волгин начал неторопливо рассказывать, посмеиваясь. Конкин ревниво
следил за ним, склонив голову.
- Задумал он кольцевые подшипники отлить. Смастерил вентилятор, слепил
из глины форсунку наподобие ночного горшка, только горлышко узкое.
Подладил ее снизу к горну, навалил кучу древесного угля и дунул. Уголья-то
как пушинки разлетелись, искры в крышу. А крыша из щепы, что порох. В
момент занялось и пошло рвать. Сбежался народ. А он крутится возле кузни,
машет руками, как кочет крыльями, и кричит: "Граждане колхозники, не
гневайтесь. По техническим причинам пожар произошел..." Затушили. Вошли в
кузницу. Увидел я эту форсунку и спрашиваю: "Что это такое?" А он
отвечает: "Это мое техническое изобретение". Эх, тут я и взбеленился. "Я
тебя за такое пожарное изобретение, говорю, под суд отдам! Мы тебе
трудодни платили, а ты изобретениями занимаешься... Работать надо, а не
изобретать!"
Песцов крутил головой и смеялся.
- Оштрафовал он меня на десять трудодней, - сказал, смешливо щурясь,
Конкин. - А я ему вынул из кармана гривенник, отдал. В расчете, говорю,
Игнат Павлович. По копейке на трудодень, ты больше и не даешь.
Все снова загоготали.
- А бронзовые кольца все ж таки отлил.
- Ты лучше скажи, как на Бутусова в суд хотел подавать? - спросил
Конкина Лубников.
- Я его Кулибиным обозвал, - стал услужливо пояснять Бутусов. - Ну,
пацаны и подхватили: "Кулибин, Кулибин!" Он так обиделся - жалобу в
правление написал. В суд, говорит, подам. За оскорбление личности. Ну там
ему шепнули: "Темнота! Кулибин - великий механик".
- А он?
- В район ездил... - ухмыльнулся Конкин. - В своей библиотеке неудобно
справляться: а ну-ка врут? А потом жалобу, значит, забрал. Не возражаю,
говорю, против Кулибина. Пусть мою кузницу и в квитанциях зачисляют на имя
товарища Кулибина.
- Ну и как же? - спросил, улыбаясь, Песцов.
- Волгин отказал. Много чести, говорит. Будь доволен, что пацаны из
подворотни Кулибиным тебя зовут.
И снова хохот.
...Один раз ночью шли они с Волгиным домой. Неподалеку от правления,
возле пятистенкой избы Торбы, гомонили мужики. А из раскрытых окон
вырывались в дремотное небо свист и топот:
Эх, сыпь, Семеновна!
Подсыпай, Семеновна!
Неужели, Семеновна,
Юбка-клеш зеленая?
А потом нестройно, тягуче запели бабы:
Я одену тебя в темно-синий костюм
и куплю тебе шляпу большую...
Возле палисадника раздавались иные голоса:
- Что у них ноне - медовуха или самогон?
- Не-е! Спирту привезла Торба. На спиртозавод ездила...
- Намедни в магазине водку чайком назвала. Я ей, говорит, сроду не
напиваюсь.
- И мужики с ними, вся компания.
- Вот живут, малина им в рот!
Говорили без осуждения, наоборот, иные с завистью, иные с восторгом.
Отойдя от палисадника на почтительное расстояние, Песцов спросил
Волгина:
- Что у них за веселье?
- Да, наверно, курицу зарезали. Торба с фельдшерицей Бочаговой
частенько гуляют. Мужики-то у них в колхозе не работают.
- А что ж они делают?
- Да так, все вокруг сельпо да школы околачиваются.
- Кто они такие? Рабочие или колхозники?
- Ни то ни се. В школе дрова рубят. Их Иван Бутусов, муж директорши,
вроде при себе держит.
- И много у вас таких приблизительных колхозников?
- Всех не перечтешь. Они для блезиру работают в колхозе. А зарабатывают
и на реке, и в тайге - кто плоты гоняет, кто корье пробковое
заготавливает, кто клепку ясеня... Приспосабливаются. Жить-то надо.
Мужики-то еще выкручиваются. А бабам туго.
- Давно уж не платите на трудодни?..
- Оно кому как. Вот бригадирам, учетчикам, охранникам платим. А теперь
еще и механизаторам, звеньевым. Остальным прочим - нет. Не хватает. Ведь у
нас одних охранников да объездчиков сорок человек.
- Кто у вас пьет? Больше все эти полуотходники?
- Да все пьют.
- От какого же богатства?
- Какое там богатство! Пьют из озорства... Чтоб не работать. Зерно
воруют да самогон гонят.
- Но есть же охранники!
- Они сами и воруют.
- Так распустите их.
- Тогда и вовсе все растащат. Село большое, а поля-то аж до Уссури
тянутся. Не-ет, избаловался народ. Работать не хотят. Лодыри...
- Но ведь им не платите?!
- Конечно, какая там плата... - охотно соглашался Волгин.
- Какой же выход?
- Торговлю открывать надо.
- Сие, как говорится, от нас не зависит.
Все эти разговоры ни к чему не приводили. После них Песцов чувствовал
себя вялым и раздраженным, как после снотворного.
"Откуда берется этот застой и равнодушие?" - думал он, глядя на
размеренную жизнь супругов Волгиных. Он не слышал, чтобы они что-то
обговаривали между собой, решали... Нет! Если и говорили, то каждый свое и
не для каких-либо согласований, а просто так, по привычке говорить. Здесь
нечего было обсказывать, объяснять друг другу. Даже обязанности по
хозяйству были давным-давно распределены между ними и вошли в привычку. И
даже ругань в привычку вошла. Каждое утро Марфа щепала лучину и ворчала на
то, что полено кривое, но тем не менее Игнат приносил снова все такие же
суковатые и мозглявые поленья. "Нетто это полено? Камень! Его долотом не
возьмешь. Этим бы поленом да хозяину по башке, - ругалась Марфа, впрочем
довольно мирно. - Тоже хозяин!.." А этот хозяин сидел поблизости прямо на
полу, тяпал табак и жаловался кому-то, глядя в угол: "А у меня, брат,
опять под ложечкой свербит... Ну словно веретено проглотил..." И после
таких жалоб по привычке выпивал кружку вечерошнего молока.
"Ну что за народ?.. - вопрошал Песцов. - Ко всему привыкает, со всем
сживается... Да выбери ты полено поровнее, много ли надо для лучин? Сходи,
съезди, наконец, к доктору, узнай, что у тебя там за веретено сидит, и
поставь на этом точку. Не тут-то было! Ему и "жисть не в жисть" без этих
жалоб на веретено да на почку..."
Вечерами он подолгу не мог заснуть. Лежа на высокой перине, все думал о
том, с чего же начинать, когда изберут председателем.
И вспоминалась ему в такие минуты Надя, едущая сквозь овсы на
велосипеде с круглым зеркалом на руле. И уже не то наяву, не то во сне он
видел, как клубились ее льняные волосы, как растягивались в улыбке ее
потрескавшиеся от ветра губы... И он тянулся к ней, чтобы обнять,
поцеловать ее, но перед ним вырастало до огромных размеров круглое зеркало
и глупая рожа улыбалась ему оттуда.
"Уберите этот любовный подарок!" - кричал он. "Ну нет, - отвечала эта
морда голосом Волгина. - А что скажет Сенька-шофер?"
Надя стала выходить на работу в белой шелковой кофточке, в серой юбке и
в светлых спортивных туфлях. И шаровары и синие резиновые тапочки бросила
в сенях. В сумерках она появлялась в правлении и, разговаривая с Песцовым,
старалась пересидеть всех посетителей.
Как-то они рассматривали посевные карты, изучали план полей.
- Рожь опять нас подвела, гектаров двести вымерзло, - поясняла Надя. -
А всходы яровых хотя и неважные были, но, я так думаю, их еще можно
вытянуть. Надо что-то делать. Но не раскачаешь, не поднимешь никого.
- Мне одно только ясно: низкие урожаи не причина, а следствие, - сказал
Песцов. - Дело не в земле и даже не в удобрениях, а в равнодушии
колхозников. Это просто бедствие, эпидемия!..
- Ну зачем же так? Равнодушие не антонов огонь... И вообще не болезнь.
Это вроде засухи. Она от ветра зависит. Как зарядит один и тот же ветер -
дует и дует все в том же направлении. А оттуда только сушь да пыль. Ни
капли дождя! Менять направление надо.
- Ну, я допускаю, что от этого урожаи страдают. Да ведь суть не только
в урожае. А как быть с этим разбродом, с пьянством, с этой унылой
серостью?
- Все идет от земли... Пока там нет порядка, не будет его и среди людей
на селе.
- Может быть, оно и верно, да не утешительно, особенно для тех, кто
здесь живет. Сколько вы прожили тут?
- Почти три года.
- Не сладко, поди?
- Всякое бывает.
- Глухомань.
- Вы еще не знаете, что это такое.
- У меня все впереди.
- Иногда мне кажется, будто мы выпали из какого-то состава. Вагоны в
тупике...
- Вы просто устали.
Надя чуть заметно улыбнулась:
- Мне порой хочется почувствовать себя как-то по-новому. Словно
переодеться во все другое, непривычное.
Она перехватила взгляд Песцова, скользнувший по ее белой кофточке, и
неожиданно произнесла, глядя на свои загрубелые, красновато-бурые руки:
- Но вот эти перчатки не снимешь и не заменишь.
Наступила неловкая пауза; через минуту, глядя куда-то в темный угол,
Матвей тихо сказал:
- Я вас понимаю... Одиночество - штука трудная.
"Да, несладко ей живется здесь. Бьется как рыба об лед - и все одна.
Поддержать порой и то некому, - думал Песцов. - Окончить институт, нажить
ум, вкус приобрести... И бух! Как в заточение. В монастырь! Поля полями,
дело делом. Но ведь у нее еще и глазищи вон какие. И губы не только ложку
хотят целовать. Но куда пойдешь? В школе одни учительницы. В медпункте -
сестры да фельдшерицы. Опять бабы..."
Встречая Надю, Волгин и Семаков неизменно подшучивали насчет
Сеньки-жениха. Надя отвечала раздраженно. И Матвей догадывался, что между
ними существуют размолвки совсем иного характера.
Однажды днем Песцов застал ее в правлении спорящей с Семаковым. Тот,
моложавый, краснощекий, в клетчатой рубашке с закатанными рукавами,
размахивал перед ее лицом руками и говорил возбужденно:
- Нечего его агитировать. Он просто саботажник. Мы с ним по-другому
поговорим.
- Как это вы быстро решаете!
- Что значит - вы? Мы - это правление.
- Чего это вы расшумелись? На дворе слышно, - сказал Песцов, входя.
- Ну ладно! Я пошла. - Надя перекинула через плечо парусиновую
планшетку и направилась к двери.
- Куда?
- Агитировать одного комбайнера. Не хочет на комбайне работать. - Надя
усмехнулась. - Не выполняет решения правления.
- Он просто саботажник. Лодырь, - повторил свое Семаков.
- Да? - Надя искоса взглянула на Семакова. - А я все-таки схожу.
- Погодите, я тоже с вами, - Матвей вышел вслед за Надей из правления.
- Что это за комбайнер? - спросил он ее на улице.
- Лесин по фамилии. Инвалид. Лет двадцать проработал в МТС
трактористом-комбайнером, а осенью к нам пришел. Ну и обидели его.
Трактора не дали. А теперь он в комбайнеры не идет. А уборочная не за
горами.
- Как же это случилось?
- А так же, как все здесь случается, - с горечью ответила Надя.
Изба Лесина стояла с краю, на том порядке, с которого начиналось село.
Изба большая, но уже заметно осевшая наперед. Она смотрела окнами в землю
так, словно глубоко задумалась о цели своего существования. В левом углу
почти пол-избы занимала огромная глинобитная печь, такая же старая, как
сама изба. Печь тоже осела, только задней частью, и теперь похожа была на
бегемота, разинувшего черную пасть. Под печью стоял высокий сруб из
пожелтевшей, словно бронзовой, лиственницы - подпечник. Песцов еще не
видел такой диковинной печи и с любопытством разглядывал ее.
За длинным непокрытым столом на широких скамьях сидела вся
многочисленная семья Лесиных. Вместе с хозяином курила толстые цигарки
сама Лесичиха - пожилая женщина с худым смуглым лицом. У молодой хозяйки
на руках двое детей, за столом сидело еще трое ребятишек в коротких
замызганных рубашонках; они раскрашивали нарисованные домики и деревья в
невообразимые цвета.
- Здравствуйте, хозяева!
- Здравствуйте! Гостями будете.
Хозяин встал со скамьи и, сильно припадая на правую ногу, подал Песцову
и Наде по табуретке. Сели. К Песцову подошла худая дымчатая кошка; она
вопросительно смотрела на него и вместо мяуканья издавала какие-то
скрипучие отрывистые звуки.
- Странная у вас кошка, - сказал Песцов. - Не мяучит, а крякает.
- Ей в субботу сто лет. Небось закрякаешь, - отозвалась старуха.
- А печке? Тоже небось под сотню?
- Без малого семьдесят. Она избе ровесница. Да что избе? Селу! -
Лесичиха тихо посмеивалась, обнажая щербатые зубы. - Когда ее сбили, то
потолк
...Закладка в соц.сетях
