Жанр: Драма
Духless: повесть о ненастоящем человеке
...точился на впитывание
Мишкиной мудрости...
- Хорошо. - Мишка прикурил уже погасшую папиросу и передал ее мне. - Ну, вот,
скажем... Звонит тебе приятель и говорит: "Слы, мы тут у меня дома зависли с
девками, водкой и т.д. Приходи, будем пить, есть, и танцы танцевать". Ты
приходишь к его дому, а квартира, нужная тебе, находится на сорок пятом,
предположим, этаже. А то, что в доме имеется лифт, которым люди пользуются для
быстрого подъема на высокие этажи, ты не знаешь, потому как сам всю жизнь прожил
в пятиэтажке. И вот ты пыхтишь, поднимаешься по лестнице, через час приходишь в
квартиру, а там только мухи летают над пустыми стаканами. Все ушли на дискотеку.
А знал бы ты, как лифтом пользоваться, давно бы уже вместе со всеми отжигал.
Таким образом, главное в жизни - понять, где лифт, и научиться им пользоваться.
Такая вот простая формула успеха, братан.
- Постой, постой. А вот что-то у тебя не складывается. Взять, к примеру,
Ходорковского. Он же быстро прорюхал, что есть лифт. Научился кнопки правильные
нажимать, быстро попадать на нужные этажи. И чем все закончилось?
- Правильно. Кнопки-то он научился нажимать. И быстро попадать на нужные этажи
тоже. Только вот в чем проблемка. Он же не один стал ездить. Он же, сука такая,
стал с собой еще и людей возить. А самое главное, что в какой-то момент он
вообще себя вообразил лифтером. А это в корне неправильно. Ибо лифтер может быть
только один. Все другие - либо обслуживающий персонал, либо пассажиры. В общем,
Ходор жал себе и дальше на кнопки, улыбался, в кабине радостные пассажиры, "Хава
нагила" играет и все прелести жизни. И в один не особенно прекрасный для него
момент, лифт привез его не совсем на тот этаж, куда он хотел. А на том этаже,
куда он его привез, сидит лифтер с охраной и по-человечески его спрашивает:
"Товарищ Ходорковский, что же вы, батенька, в лифте-то государственном
хулиганите? Еще и пассажиры, ваши друзья, в кабине накурили. Ну нехорошо же
так..." И все, и не ездит больше Миша на лифте, хотя и лифт тот есть и исправно
функционирует...
- Да...
Снова виснет пауза. Я сижу и смотрю, как Мишка покачивается на стуле из стороны
в сторону. Разглядывание этого человека-метронома усыпляет меня. Я думаю про
Ходорковского, Бестужева и русский народ. И часы показывают половину четвертого
утра, и где-то на задворках моего сознания начинает играть диск "The Cure" -
"Disintegration". И я тупо пялюсь, как Мишка пытается уменьшить/увеличить звук
магнитофона и путается в кнопках и рычажках. И я вижу, как он задевает боком
чашку с чаем и она медленно падает со стола, разбивается и окрашивает валяющуюся
на полу газету в коричневые тона. Пока жидкость медленно, подобно сгущенному
молоку, растекается по бумаге, я успеваю отметить, что чай превратил
Ходорковского в негра и он стал очень похож на Нельсона Манделу, борца с
апартеидом в ЮАР. И мой мозг раскалывается от осознания того факта, что его
необходимо выпустить из тюрьмы как можно быстрее, иначе хитренькие олигархи
сделают из него борца с режимом, будут собирать от его имени подписи/бюджеты в
фонд освобождения страны от преступного режима апартеида, угнетающего российских
предпринимателей. Еще я думаю, что это все было изначально ими подстроено, чтобы
иметь в обойме лидера с репутацией "политзаключенного" с прицелом на новые
выборы. Тут же логическая пирамида достраивается в моем сознании до того
момента, как эта "партия узников совести" приходит к власти и начинает обживать
новую квартиру, совсем не считаясь с интересами прежних жильцов. И такое яркое
понимание всего этого хитрого замута приводит меня в состояние нокдауна. Я
поднимаю с пола газету и, тыкая пальцем в Ходорковского, хочу рассказать Мишке
про все это, но из моего пересохшего горла вылетает только нечленораздельное:
"ЫЫЫЫЫ, Манделлааааа!" Мишка поднимает на меня сузившиеся от страха глаза и
шепчет: "Коммуналки... хитро, блядь..." И мы смотрим друг на друга с ужасом от того,
что мы читаем мысли друг друга на расстоянии, а следовательно, обкурка вошла в
свою финальную фазу. И я понимаю, что Мишке страшно, потому что те вещи, которые
мы поняли, понимать нам совсем не стоило. Ужас гонит Мишку в комнаты, где он
пулей расстилает обе кровати, влетает обратно и говорит мне, сбиваясь:
- Так... это... быстро спать. На хер эту политику, завтра на работу, время пять
утра. Все, договорились до негров, идиоты. Все, пока, спокойной ночи.
Мишка гасит свет на кухне, в коридоре, и я в полной темноте бреду в дальнюю
комнату и падаю на кровать. Я лежу и смотрю, как свет фар въезжающего во двор
автомобиля оставляет на потолке комнаты причудливые узоры. Меня "вертолетит" и
хочется продолжения разговора.
- Миш, а Миш, - громко говорю я.
- Ну, чего тебе, угомонись наконец.
- Скажи, а здесь когда-нибудь хорошо будет? - Я спрашиваю его и жду какогонибудь
теплого и мудрого напутствия на ночь...
- Ага, - слышу я приглушенный голос. - Вот завтра придут матросы, и всем будет
хорошо.
- Мишка, вот за что я тебя люблю, так это за точность формулировок!
Я лежу и думаю: "Действительно, при таком похуизме скоро придут матросы, и всем
будет хорошо. Точно придут. Не факт, что они будут подпоясаны портупеями с
деревянными коробами "парабеллумов", но вооружены они будут точно. Словом и
делом. Они придут и принесут нам жизнеутверждающую систему координат: земля -
крестьянам, фабрики - рабочим, лагеря - интеллигенции... Они же принесут и
правильные понятия - наказания без вины не бывает! Ничего страшного в этом, по
сути, нет, зато желудочные колики от пережоров в дорогих кабаках пройдут.
Перловка еще никому не вредила. Так же, как и работа на свежем воздухе..."
- Да, Миш? - только и могу вымолвить я.
Но Мишка уже храпит и не слышит моего почти немого вопроса. А мне так хочется
поделиться с ним своими размышлениями о завтрашнем дне страны. Я лежу и вонзаю в
вязкую темень комнаты свои безапелляционные, отточенные формулировки четким,
хорошо поставленным голосом. Хотя, с другой стороны, мне понятно, что под
воздействием марихуаны из меня извергаются звуки, похожие на испорченную
магнитофонную пленку, со всеми присущими подобному состоянию "храоуууууу ыиэээ
ффсзззз". И скорее всего я уже тоже сплю и все это мне снится. Я проваливаюсь
все глубже между диванных подушек, и меня, словно камень, тянет вниз чувство
ужасной недосказанности. Последнее и самое горькое, что мне приходит в голову, -
это то, что матросы уже приходили в 1917-м, и лучше от этого мало кому стало. И
посему наш диалог снова загоняется в тупик. И мне так хочется сказать это Мишке,
и мне так интересно, что он ответит (а он обязательно придумает что-то). Но я
так и не успеваю ему ничего больше сказать и окончательно засыпаю. Наверное,
ответ на этот вопрос я получу когда-нибудь потом...
...Я спал, и мне снился президент Владимир Владимирович Путин, который летел над
страной и закрывал ее своими неестественно огромными перепончатыми каучуковыми
крыльями, защищал ее от всех бед, невзгод, козней опальных олигархов, мирового
терроризма и понижения цен на нефть. Он парил высоко в небе и подставлял свою
круглую голову в маске летучей мыши палящим лучам утреннего солнца, восходящего
где-то там, далеко, над Японией. Его крылья простирались над всей Россией, от
Мурманска до Владивостока. Растянутые на десятки тысяч километров они напоминали
мантию, ниспадавшую вдоль государственных границ. Я стоял на балконе Мишкиной
квартиры, такой маленький по сравнению с президентов и восхищенно наблюдал за
его полетом, задрав голову. Так получилось, что в этот предрассветный час я и
только я один видел, как президент оберегает нашу Родину. Нас было двое этим
утром. Я и президент Путин.
И я ощущал такую сопричастность этому действу, что всю мою душу наполняла
трепетная дымка духовности. Последним взмахом крыла он укрыл Курильские острова,
и мне стало удивительно спокойно и уютно. И мне нестерпимо захотелось чем-то,
пусть самым малым, помочь Президенту. И я закричал с балкона в небо:
"Господин президент! Владимир Владимирович! Вы меня слышите? Я очень хочу вам
помочь в вашем труде. Как мне это сделать?"
Путин затормозил в небе и медленно обернулся. Его лицо, Несмотря на все
расстояние между нами, было видно до Мельчайших черточек. Оно выражало
изумление. Президент был очень удивлен, что кто-то не спит, когда он работает,
оберегая сон страны.
- Помочь? - Он пожал плечами. - А чем ты мне хочешь помочь?
- Ну, я не знаю... Например, врагам вашим навредить каким-нибудь образом. Давайте...
Давайте я в Лимонова кину пакетиком кетчупа? Нет, тремя!... Или хотите... я скину
его портрет из окна Государственной думы?
- Спасибо, конечно. Только продукты переводить не надо, сейчас не время. Вот
удвоим ВВП... - многозначительно добавил он.
- Да... Жалко... А я хотел...
- Ты вот что, - Путин нахмурил брови, - заканчивай анашу курить. Понял, нет? Да
еще в Санкт-Петербурге. Нет бы в Эрмитаж сходить или там, я не знаю, в
Кунсткамеру. Город-то красивейший. Потрясающий город-то какой. Мы его
отремонтировали на трехсотлетие, чтобы такие, как ты, приезжали и любовались
красотами. А ты вместо этого приезжаешь и убиваешься, как полено. Ты хоть
знаешь, что ты делаешь, когда куришь анашу?
- Нет, не знаю, а чего я такого делаю? - говорю я испуганным голосом.
- Куря анашу, ты помогаешь мировым террористам, которые ее выращивают
специально, чтобы на вырученные от ее продажи деньги устраивать всякие
террористические акты. Нефть нашу поджигают или, например, устраивают атаки на
Останкинскую башню... тьфу, то есть я хотел сказать, атаки на башни Всемирного
торгового центра в Нью-Йорке. А ты ее покупаешь, даешь им такую возможность, а
сам ходишь потом с затуманенными мозгами, притупленной бдительностью и говоришь
глупости.
- Ой... я даже и не знал, что все так сложно. Я же в политике-то ни бум-бум,
Владимир Владимирович. Я больше теперь не буду курить анашу, обещаю. Никогда в
жизни. Правда. Я раньше не понимал, а теперь понимаю. Я не буду больше, Владимир
Владимирович, поверьте мне, пожалуйста! - Я даже готов был расплакаться от того,
что лезу к президенту со своими глупостями в то время, когда он работает.
- Ладно, ладно. Верю.
- Спасибо вам, Владимир Владимирович!
- Не за что. Заботиться о гражданах - мой долг. Да, и вот еще что. Ты машину
свою больше так не бросай посреди двора, а то "скорая помощь" к подъезду не
проедет, если чего случится, понял?
- Ага. Понял.
- Ну, бывай, - сказал Путин и полетел дальше.
На прощание он махнул мне крылом. Или мне это показалось? В любом случае мне бы
очень хотелось, чтобы он махнул мне на прощание крылом...
СССР
Работников советской торговли отличает кристальная честность и высокая культура
обслуживания населения.
Цитата из прошлого
В одиннадцать часов утра следующего дня мой мобильный делает последнюю попытку
разбудить меня чьим-то звонком и окончательно разряжается. Тем не менее я
улавливаю каким-то удивительным образом его жужжание на тумбочке и разлепляю
глаза. Естественно, что пробуждение в чужой квартире - это некоторое повреждение
вашей пространственно-временной ориентации. В особенности если вчера вы выкурили
на двоих достаточное количество "травы". Поэтому первые несколько минут уходят у
меня на самоидентификацию в пространстве.
Я встаю с постели, бреду на кухню, в углах которой висит самый отвратительный в
мире запах - запах холодного табачного дыма, включаю чайник и отправляюсь в
ванную. Несмотря на вчерашнее употребление каннабиатов, самочувствие в целом
неплохое. Если не думать о том, что я снова не выспался и, похоже, это состояние
становится хроническим, то можно даже улыбнуться самому себе в зеркало. Что,
собственно, я и делаю. Умывшись, я возвращаюсь на кухню, наливаю в кружку
кипяток, завариваю в нем пакетик чая, разбавляю этот стафф холодной водой из
стоящего на столе графина и делаю пару глотков. Пить эту гадость мне совершенно
не хочется, посему я просто полощу чаем рот, выплевываю все в раковину, ставлю
туда кружку и собираюсь выйти вон. Оглядевшись по сторонам и оценив засохший на
столе хлеб, пару тарелок в раковине, рассыпанный по полу табак и прочую
атрибутику разгрома на Мишкиной кухне, я забираю чашку из раковины, тщательно ее
мою, вытираю бумажным полотенцем и ставлю обратно в шкаф. С чувством сотрудника
зондеркоманды, аккуратно затаптывающего окурок в землю посреди горящей польской
деревни, я удовлетворенно хмыкаю и иду в комнату и начинаю одеваться.
На свете есть не много вещей, способных по своей мерзости сравниться с ощущением
на своем теле вчерашней одежды, насквозь пропитанной табачно-марихуановым дымом,
потом ночного диспута, притом измятой и бесформенной. Я с отвращением надеваю
мятую рубашку, брюки, сворачиваю и кладу во внутренний карман пиджака галстук,
оглядываю себя в зеркало и открываю входную дверь. Стремление побыстрее сбежать
на свежий воздух просто-таки дикое.
Выходя из квартиры, я ощущаю себя Одиссеем, привязавшим себя к брюху барана в
пещере Полифема. Запах и отвращение, надо полагать, сходные. Стараясь думать о
том, как скоро я доеду до гостиницы и ванна в номере примет меня в объятия
ржавых пен своих, я спускаюсь на первый этаж, бросаю ключи от квартиры
(предусмотрительно положенные Мишкой в мой ботинок) в почтовый ящик и выхожу на
улицу.
Такси ловится очень быстро, и вот уже пятнадцать минут спустя понурый водилакавказец
на дребезжащей "Волге", чей салон наполнен суфийской музыкой, подвозит
меня к гостинице. Я протягиваю ему пятидесятирублевую купюру, он кладет ее на
панель и говорит, не вынимая изо рта сигарету:
- Штоби ти был здароф!
Я благодарю его, он в ответ прикладывает четыре пальца к виску, салютует мне и
трогается прочь, оставив мне клуб едкого сизого дыма. Пока я поднимаюсь в номер,
меня занимают мысли о разнице отечественного и европейского бензина, запахах на
улице и проблемах экологии. Не то чтобы меня волновали проблемы мирового
"зеленого" движения, просто к вискам начинает подступать головная боль. А эта
проблема, скажу я вам, куда серьезнее мирового парникового эффекта.
В номере я звоню Володе, договариваюсь встретиться с ним в три часа дня, затем
втыкаю телефон заряжаться и быстренько сматываюсь в ванную. Лежа в ванне, я
набираю полный рот воды, плююсь ею в противоположную стену, потом рассматриваю
свои ногти, потом пялюсь на гостиничный халат, висящий на крючке, потом
размышляю о том, что только идиоты воруют гостиничные халаты. Потому что, вопервых,
даже если ты его купил, все все равно будут думать, что ты его спиздил,
а во-вторых, ходить у себя дома в халате с эмблемой "Невского Паласа" или
"Хилтона" - это полный отстой. К чему эти размышления привели меня, я не помню,
потому что отрубился, убаюканный теплой водой.
В два часа дня я вскакиваю из остывшей воды и несусь в комнату, к мобильнику:
- Але?
- Брат... - Это Вадим.
- Да, брат.
- Ты в Питере?
- Ага.
- Чего делаешь?
- Спать хочу.
- А чего ты делаешь для того, чтобы не хотеть?
- Забиваю стрелки с директором нашего филиала на три часа дня.
- Брат, это полный отстой, брат.
- Я в курсе, брат, но у меня нет выбора, брат. Я только исполняю приказы и все
такое. Я сам не хотел вырывать у евреев коронки и реквизировать их имущество. Я
всего лишь исполнял приказы, брат.
- Короче. Я тоже в Питере.
- Ха-ха-ха. Не расстаться нам вовек, да? Ты следишь за мной? Скажи, чувак, я
тебе нравлюсь?
- Я с ума схожу и все такое, - говорит голосом Бивиса.
- А ты чего в Питере делаешь?
- Сижу на каком-то отстойном семинаре, посвященном рознице. Старые журналистские
телки, несвежие бутерброды и херовый кофе. В общем, жизнь удалась!
- И чего мы вечером будем делать?
- Я не знаю даже. Во сколько Эрмитаж закрывается? Ха-ха-ха.
И мы оба смеемся довольно продолжительно, и мне становится очень весело, и
уходит недосып, и кажется, что я вовсе не уезжал из Москвы.
- Вадим, ты, кстати, где остановился?
- В "Невском", а ты?
- Я тоже.
- Нам повезло?
- Ага. Слушай, давай в восемь в гостинице?
- Давай в девять? Мне нужно тут еще кое-чего сделать.
- Ну, сделаешь в гостинице, ха-ха-ха.
- Придурок. Ну в девять, о'кей?
- О'кей. Компьютер.
- У тебя какие-то отстойные гранджевые шуточки. Понабрался тут от питерских, да?
- Я легковосприимчив к среде обитания. А почему гранджевые?
- Лучше бы ты спросил - "почему отстойные?".
- Я не врубился, но думаю, что ты имеешь в виду что-то очень смешное. Я погнал,
в общем. До встречи.
- Давай.
Я переодеваюсь уже совсем с другим настроением, спускаюсь на лифте, выхожу из
отеля, ловлю такси и пару эсэмэс от Вадима - с вопросами "Есть чего?" и "Сколько
пива брать?". Я отвечаю "Дайте две" и приезжаю к месту назначения.
Кафе "СССР" на Невском проспекте суть продолжение традиций, заложенных
московским рестораном "Жигули", только преломленных в сторону гламура. Если
"Жигули" созданы для людей тридцати - сорока лет и далее, приходящих сюда
ностальгировать под песни ВИА 70-х - 80-х годов, вспоминать пивбар "Жигули" и
умиляться на фото Брежнева за охотой, то "СССР" создан для их детей. Для тех,
кто не помнит 80-е, но врубается, что стиль того времени - это модно, носит
олимпийки и кроссовки "Адидас", слушает музыку в стиле диско и думает, что в
1982 году все именно так и выглядело. Такой бар выглядел бы очень "по-советски"
в Нью-Йорке или Лондоне. Красные неоновые буквы, красные водолазки официантов,
красные рисунки из комиксов на стенах, vodka "Smirnoff" или "Absolut" в баре и
притягательность названий - "USSR", "K.G.B." или "Red Army". Такой гламурный
совок с персоналом, одетым под кагэбэшников.
Здесь милые девушки-официантки, хорошая диджейская музыка, никакая кухня (но мне
почему-то нравятся эти пельмени - домашние котлеты - привет "Vogue Cafe") и
много симпатичных девушек. Последние по вечерам или в уик-энды. Единственное,
что портит весь антураж, - это висящая рядом с баром фанерная доска почета с
фотографиями с вечеринок. Если уж делать гламурный совок, то доска почета
непременно должна быть жидкокристаллической. В обед посетителей мало. Создается
впечатление, что питерцы вообще не обедают.
Или обедают дома. Или в бесчисленных забегаловках со средней суммой счета в сто
пятьдесят рублей на нос. В любом случае не здесь, что, в принципе, фиолетово мне
лично. Я живу в другом городе.
Гулякин уже сидит за столом у окна. На столе перед ним стоит бутылка коньяка
"Hennessy VSOP" (я отмечаю про себя его сегодняшнюю расточительность), два
стакана для виски и нарезанный лимон на тарелке (я отмечаю также его
дурновкусие).
- Привет, - говорю я, - стараясь казаться искренне веселым. Что, в общем, не
сложно, учитывая мое состояние предвкушения сегодняшнего вечера.
- Здорово!
- Ты давно сидишь?
- Уже минут пятнадцать, - отвечает Вова извиняющимся тоном, вместе с тем давая
мне понять, что сегодняшняя встреча для него важна и он приехал заблаговременно.
- А я чего-то в отеле закопался, потом еще не сразу сообразил, в какую сторону
Невского ехать.
- Ну, ничего. Ты же гость.
Нам приносят меню, я заказываю салат из овощей, грибной суп и домашние котлеты.
Володя заказывает салат "с курой", борщ и какое-то мясо. Мы сидим, смотрим друг
на друга, курим и не знаем, с чего начать разговор. Точнее, мне его не с чего
начинать, а Володе нужно начать его как можно более естественно, чтобы потом
плавно вырулить на тему моей оценки его деятельности.
- О! - вдруг начинает Вова. - Смотри! Вон парень пошел, мы с ним в институте
учились. А его отец работал в Германии вместе с Путиным.
Реально, после того как Владимир Путин стал президентом России, Питер охватил
синдром "магнита", как я его называю. Почти каждый питерец старается притянуть
себя (прямо или косвенно, через город) к Путину. В практическом плане это
значит, что у любого питерца есть в кармане "история для москвича". В момент
разговора с тобой питерец держит ее в кармане, как кастет. Например, заходит
разговор о спорте. Начинается обсуждение футбола, потом хоккея, потом "Формулы1".
Питерец (с готовой историей) даже не ждет перехода беседы к борьбе. В какойто
момент он просто вытаскивает свою историю-кастет и начинает: "А вот, кстати,
о футболе. Я ходил в спортивный зал на такой-то улице, так вот там Путин в
детстве занимался борьбой..."
С иностранными языками еще проще. Каждый интеллигентный питерец всегда скажет,
что он ходил на курсы английского языка в ту же школу, что и Владимир
Владимирович.
Есть и совсем несчастные питерцы, которые не жили напротив детского сада, куда
ОН ходил, не занимались борьбой и английским и школу заканчивали где-нибудь под
Питером. Но и они нашли, как притянуть себя за уши. Идешь ты с таким питерцем по
городу, и он тебе говорит:
- Видишь вон тот подъезд? Там в 1984 году я бухал портвейн с чуваком, у которого
была сестра, а у сестры был хахаль. Так вот. Тот хахаль дружил с еще одним
чуваком, который учился в школе с парнем, который потом поступил в институт, в
одну группу с другим парнем, который в пионерском лагере играл в шахматы с
Путиным.
Когда этот же питерец сильно пьян, то середина сего замысловатого спича
опускается, и он просто говорит: "Вон в том подъезде я играл с Путиным в
шахматы".
Абзац. Фантазеры, точка, СПБ, точка, ру.
- Здорово, - отвечаю я, - чего, на самом деле с Путиным работал?
- Ага. Только недолго. Месяца два, по-моему. Я точно не помню.
- Ты бы поздоровался с ним, что ли.
- Да ладно, он, наверное, и не вспомнит меня, я с ним особо не дружил.
- Но ты-то вспомнил его.
- У меня просто память хорошая. Мама говорит - наследственная.
- Что, у тебя родители в разведке работали? Тоже вместе с Путиным?
- Почему в разведке? - искренне удивляется Вова.
- Ну, типа, у всех разведчиков хорошая память. Ты сказал, что у тебя она
наследственная. Дальше продолжать?
- А... Ха-ха-ха, - смеется Вова, - нет. У меня родители в торговле работали. Папа
в мебельном, а мама в продуктовом.
- То есть для тебя розничная торговля, как бы сказать, продолжение родительского
пути, цеховая наследственность и т.д., да?
- В каком-то смысле. Я как-то и не задумывался об этом. Ха! А ведь ты прав. Надо
дома пошутить на этот счет.
- Тебя, наверное, с детства обучали всяким приемчикам. Как лучше с клиентами
говорить. Как больше продавать. Такой тренинг на дому, да? - мило смеюсь я. -
Передача опыта подрастающему поколению.
Тем временем нам приносят салаты. Володя с жадностью набрасывается на свой, я
туплю и сыплю в салат вместо соли много перца. Глядя на Вову, уплетающего за обе
щеки, я думаю о том, что, следуя народной мудрости, про него можно сказать:
"Наверное, работает хорошо".
- Да учили иногда. Вот папаня недавно рассказывал, как к нему один обэхээсэс
молодой ходить повадился.
"Хорошенькое вступление, - отмечаю я. - Как же далеко мы продвинемся в эндшпиле
с таким-то дебютом?"
- И чего, посадил?
- Сипун себе на ежик. - Вова отрывается от салата и говорит с набитым ртом,
отчего некоторые буквы звучат по-другому.
- Да ладно, Вов, я прикалываюсь. И чего этот молодой?
- Да ничего. Ходил, ходил. Следил за ним. Всякие провокации устраивал. А через
год пришел к нему в кабинет, денежку принял, и все стало хорошо. Даже сейчас
общаются.
"Ух, как интересно, - думаю я, - через год, значит, денежку взял? Ты-то меня
рассчитываешь уломать часа за три. Ну и в баню потом, естественно".
- Интересная жизнь была у людей. Наполненная высокими отношениями, - резюмирую я
и, откидываясь на спинку стула, смотрю в окно.
Володя, видимо, просекая, что взял не совсем удачную, а главное, преждевременную
параллель, резко меняет тему?
- Ну, как тебе дистрибьюторы наши? - издалека начинает разговор Вова, разливая
коньяк. - Общее впечатление составить успел?
- Дистрибьюторы как дистрибьюторы. Обыкновенные крысы, пытающиеся отожрать как
можно больше сала с приманки, пока собственные продажи компании не перешибут им
шейные позвонки. Жестче с ними надо. Жестче. Чтобы понимали, почем халва.
- Жестче... Жестче - это да. Я стараюсь. Ты понимаешь, мне твоей московской школы
не хватает. Вот это очень хорошо, что ты приехал... то есть тебя направили. Нам
такие переговоры, как сегодня, лучше всякого тренинга. Чаще бы приезжали, мы бы
тут такое развернули.
"Не пизди ты, Володя, ничего бы мы тут не развернули. Только деньги бы запалили
корпоративные. Всего тут тебе хватает. И откатов от режима наибольшего
благоприятствования для некоторых дистрибьюторов, и рекламного бюджета, и
раболепия небольшого штата бездельников, которым ты внушил, что своим безбедным
существованием они обязаны тебе, а не компании. И открытие прямых продаж в
городе будет для тебя похлеще Хиросимы и Нагасаки. Враз взорвет весь этот
уютный, заботливо выстроенный твоими потными ручонками мирок. Выгнать бы тебя на
хер. Тогда еще были бы шансы", - думаю я, но вслух говорю совершенно другое:
- Тут ты прав, Вовка. Да не получается чаще. У самого дел в Москве по горло.
Мечешься, как сраный веник, а работы все равно не уменьшается. Надо мне с
генеральным потрещать, чтобы назначили в Москве отдельного человека для помощи
филиалу твоему. Ну, что-то вроде консультанта и внешнего аудитора, что ли...
- Мне кажется, что при этих словах мизинец на левой руке Вовы дернулся. - А что
я? Ну, приехал, посмотрел, напишу отчет. А вам же постоянно помогать надо.
При волшебном слове "отчет" Вова весь прямо-таки подобрался. Наконец-то беседа
завернула в русло наиболее заботящего его вопроса.
- Кстати, по поводу отчетов. - Вова снова опрокидывает бутылку, при этом в мой
стакан попадает несколько больше. - Ты посмотрел торговые точки? Что скажешь про
выкладку? Вот мне кажется, что наши мерчандайзеры не совсем успевают в больших
форматах. Ну, в "Метро" или в "Ленте". В средних супермаркетах выкладка тебе
понравилась? Мне кажется, мы достойным числом фейсингов представлены на полках.
А в Москве у тебя как? Намного лучше, наверное? Я, помню, видел пару точек, так
вы та
...Закладка в соц.сетях
