Жанр: Драма
Сексус
...нами произошло нечто интимное. Чистая
случайность, мы даже не придали ей значения, и все же...
Как-то днем мы встретились на улице возле захудалой киношки. Перекинулись
несколькими словами и, так как обоим нечего было делать, решили заглянуть в
кино. Фильм был скучнейший, зал почти пустой. Мы бросили пальто на колени, и
потом, больше от скуки и необходимости хоть какого-то человеческого контакта,
наши руки встретились; так мы и сидели, глядя отсутствующими глазами на экран.
Прошло какое-то время, я обнял ее свободной рукой за плечи и притянул к себе.
Еще несколько минут, и она потихоньку высвободила свою руку и положила на мой
член. Я не шевельнулся, мне было любопытно, что же последует дальше. Я вспомнил
слова О'Мары о ее холодности и безразличии к сексу, а потому сидел неподвижно и
ждал. У меня был только полустой, когда она прикоснулась ко мне. Я дал ему
вырасти под ее рукой, которую она держала тоже неподвижно. Просто чуть-чуть
давила на него. Но постепенно давление становилось все сильнее, потом я ощутил
уверенный захват, потом сжимание и поглаживание, очень спокойное, очень нежное,
словно все это она проделывала во сне, бессознательно. А когда он начал
вздрагивать и вздыматься, она медленно, без всякого стеснения расстегнула
ширинку, извлекла член и прихватила меня за яйца. Я по-прежнему оставался
недвижим и к ней не притрагивался. У меня было какое-то извращенное желание дать
ей возможность все делать самой. Я отдавался ей.
Я и сейчас помню форму ее пальцев и свои ощущения от них: они были чувствительны
и искусны. Теперь она уже не смотрела на экран, а просто свернулась рядом
калачиком, как котенок. Мой член, естественно, уже раскачивался во весь рост,
хотя пальто все еще прикрывало его. Я наблюдал, как она окончательно сбросила
пальто и вперилась в моего молодчика взглядом. Теперь она уже смело начала
массировать его. Все жестче и жестче, все быстрее и быстрее.
Наконец я брызнул ей в руку.
- Прости, пожалуйста, - шепнула она и потянулась к сумочке за носовым платком.
Я позволил мягкому шелку вытереть меня и не произнес при этом ни одного слова.
Не сделал попытки обнять ее. Ничего. Как будто она все это с другим проделывала,
а я только наблюдал.
И лишь после того, как она попудрила лицо и убрала свои манатки обратно в
сумочку, я привлек ее к себе и приклеился губами к ее губам. Потом снял пальто с
ее колен, задрал ей ноги и засунул между ними свою руку. Под юбкой у нее ничего
не было, и все там намокло. Я отплатил ей той же монетой. Резко, грубо. Она
быстро кончила.
Мы вышли из кино, выпили по чашечке кофе с пирожным в булочной, обменялись
несколькими малозначащими фразами и разошлись, словно ничего и не произошло.
- Извини, что так долго, - сказала Ирма, - хотела переодеться во что-нибудь
более подходящее.
Я очнулся от грез, чтобы разглядеть прекрасное видение, вручающее мне высокий
бокал. Она нарядилась в костюм японской куклы. Но едва мы уселись рядом на
диване, как Ирма вскочила и устремилась в гардеробную. До меня донесся шум
передвигаемых чемоданов, потом легкое восклицание, в котором слышались отчаяние
и робкий призыв на помощь.
Я вскочил и побежал в гардеробную, где и нашел ее балансирующей на крышке
огромного качающегося чемодана и тянущейся за чем-то на верхней полке. Я
обхватил ее за ноги как раз в тот момент, когда она повернулась, чтобы
спуститься вниз. Руки мои скользнули под шелковое кимоно. Она упала мне на руки,
и моя ладонь угодила точно между ее ног.
Так мы и стояли, покрытые женскими тряпками, застыв в страстном объятии, когда
открылась дверь и вошла Долорес. Конечно, она удивилась, застав нас в таком виде
и в таком месте.
- Ну и ну, - воскликнула она с легким вздохом, - вот так встреча, да еще в таком
месте!
Я отпустил Ирму, обнял Долорес, и она почти не воспротивилась. Теперь она стала
еще красивее, чем раньше.
Рассмеявшись, Долорес высвободилась из моих объятий. Смех ее, как всегда,
прозвучал несколько иронично.
- Ну что же, так и будем торчать в гардеробной, как ты думаешь?
- А почему бы и нет? - переспросил я. - Здесь уютно, никто не заглянет.
Я говорил, а сам все сжимал Ирмину попку.
- Господи, ни капельки не изменился, - сказала Долорес. - Тебе все этого самого
не хватает. А я слышала, что ты без памяти любишь эту... как ее... забыла имя.
- Мона!
- Да, Мона... Как она? У вас по-прежнему все всерьез? Я уж думала, что ты теперь
на других женщин и не посмотришь!
- Точно, - сказал я, - это же случайно так вышло, сама видишь.
- Знаю я эти твои случаи, - сказала она, и я почувствовал, что она ревнует. -
Всегда впопыхах, так ведь?
Когда мы прошли в комнаты, Долорес бросила свои вещи, как мне показалось, с
яростью, словно драться собиралась.
- Тебе налить чего-нибудь? - спросила Ирма.
- Да, и покрепче, - сказала Долорес. - Мне просто необходимо. Ну да, чего тут
удивляться, - добавила она, заметив мой удивленный взгляд. - Это все твой дружок
Ульрик.
- А что такое? Он плохо с тобой обошелся?
Долорес промолчала, но ее грустный взгляд как бы говорил: а ты не понимаешь
разве, что я имею в виду?
Ирме показалось, что свет слишком ярок, и она погасила все, кроме маленького
ночника возле дивана.
- Выглядит так, будто ты устраиваешься поудобней, - язвительно заметила Долорес.
Вместе с тем в ее голосе чувствовалось скрытое волнение. Я понял, что дело иметь
мне придется как раз с Долорес. С другой стороны, и Ирма - настоящая кошка:
расхаживала с томной медлительностью, чуть ли не урчала. Кажется, ее ничто не
волновало, не беспокоило, она просто готовилась к любому развитию событий.
- Так хорошо, что я тебя одного повстречала, - сказала Ирма, словно наконец
отыскала давно потерянного брата.
Ирма вытянулась на диване ближе к стене. Мы с Долорес сидели у нее в ногах. За
спиной Долорес я поглаживал Ирму по бедрам: сухой жар исходил от ее тела.
- Ей надо на коротком поводке тебя держать, - сказала Долорес, которой никак не
удавалось забыть о Моне. - Если, конечно, она боится тебя потерять. Так ведь?
- Наверное. - Я выдал ей ехидную улыбку и добавил: - И наверное, я тоже боюсь
потерять ее.
- Значит, это серьезно?
- Еще как! - ответил я. - Я нашел женщину, которая мне нужна, и не собираюсь ее
отпускать от себя.
- Вы уже женаты?
- Нет, еще нет... Но скоро поженимся.
- И у вас пойдут дети и все такое?
- Откуда я знаю, будут ли у нас дети... А что, это так уж важно?
- Ну ты же это отлично умеешь делать, - сказала Долорес, и тут Ирма не
выдержала.
- Хватит! - крикнула она и продолжила уже спокойным тоном: - Ты говоришь так,
будто ревнуешь. А я - нет! Я рада, что он нашел свою женщину. Он этого
заслуживает.
Ирма сжала мою руку, потом, чуть ослабив нажим, ловко перетащила ее на свою
киску.
Долорес, прекрасно понимая, к чему дело клонится, притворялась ничего не
замечающей, встала и прошла в ванную.
- Все-таки она странно себя ведет, - сказала Ирма. - Прямо позеленела от
ревности.
- Ты считаешь, что она к тебе ревнует? - спросил я, слегка сбитый с толку.
- Нет, не ко мне. Само собой, не ко мне. Она к Моне ревнует.
- Непонятно, - сказал я. - Я-то думал, она влюблена в Ульрика.
- Влюблена, но тебя забыть не может. Она...
Я закрыл ей рот поцелуем. Она обхватила меня за шею и прижалась, выгибаясь и
извиваясь, как кошка.
Я снова запустил руку под кимоно, и там мне ответили горячо и призывно.
Вернулась Долорес, запнулась на пороге и тут же извинилась, что прервала наши
игры. Она встала рядом и смотрела на нас сверху вниз, а в глазах ее сверкнул
озорной огонек.
- Ты не дашь мне мой бокал? - спросил я.
- Ты еще попроси, чтобы я тебя опахалом обмахивала, - ответила она, поднося
бокал к моему рту.
Я потянул ее к нам, посадил, поглаживая показавшееся в разрезе платья голое
колено. Ноги она при этом раздвинула.
- У вас не найдется и мне во что-нибудь переодеться? - спросил я, переводя
взгляд с одной на другую.
- Ну конечно. - Ирма с готовностью вскочила на ноги.
- Ой, не надо его так ублажать, - сказала Долорес, притворно надув губы. - Это
то, что он как раз любит... Чтобы все суетились вокруг него. А он за это потом
расскажет, как безумно влюблен в свою жену, как предан ей.
- Она еще не моя жена, - поддразнил я, принимая из рук Ирмы роскошный халат.
- Ах вот как! - отозвалась Долорес. - Ну, тем хуже.
- Хуже? Что значит тем хуже? Я ведь еще ничего не натворил, не так ли?
- Еще нет, но готов попробовать.
- Ты имеешь в виду, что тебе этого хотелось бы? Потерпи немного... И тебе
достанется.
- Только не мне, - ответила Долорес. - Я пошла спать. А вы вдвоем можете делать
все, что захотите.
Вместо ответа я подскочил к двери и загородил ее, на ходу переодеваясь. Когда я
обернулся, Долорес лежала на диване, а Ирма сидела рядом, закинув ногу на ногу,
вся нараспашку.
- Не обращай внимания на ее слова, - сказала Ирма. - Она тебя любит так же, как
и я. А может быть, даже больше... Ей не нравится Мона. Вот и все.
- Это так? - перевел я взгляд с Ирмы на Долорес.
Долорес промолчала, но это молчание звучало как подтверждение сказанного.
- Не понимаю, почему ты так ее не любишь, - торопливо заговорил я. - Она тебе
ничего плохого не сделала. И ты не можешь ревновать к ней потому... ну, потому
что ты меня уже не любила... Тогда.
- Тогда? Что ты хочешь этим сказать? Я в тебя никогда не была влюблена, слава
Богу!
- Ой, что-то не верится, - игриво вставила Ирма. - Если ты не была в него
влюблена, чего же ты сейчас с ума сходишь?
Она повернулась ко мне и в своей беспечной манере произнесла:
- Поцелуй ее и прекрати всю эту ерунду.
- С удовольствием, - ответил я и, нагнувшись, обнял Долорес. В первое мгновение
она плотно сжала губы и смотрела на меня с вызовом. Потом, понемногу уступая,
разжала губы и даже куснула меня слегка. И все-таки в конце поцелуя оттолкнула
меня.
- Пусть он уйдет отсюда, - проговорила она.
Я посмотрел на нее с упреком. Мне было и противно, и жалко ее. Она мгновенно
раскаялась и снова дрогнула. И я, заметив это, опять склонился к ней, но на этот
раз с большей нежностью, и, когда мой язык проскользнул в ее рот, моя рука
оказалась у нее между ног. Она попыталась отбросить руку, но сил на это уже не
хватало.
Ирма присвистнула:
- Теперь уже горячее.
Но тут же ее руки вцепились в меня, и я услышал ее голос:
- И про меня не забывай.
Так. Значит, начинается: кто кого Я вскочил, чтобы успеть выпить свое. Халат мой
был как хорошо натянутая палатка.
- Тебе обязательно надо это показывать? - спросила Долорес, прикидываясь
смущенной.
- Не собирался, но раз ты просишь, обязательно покажу. - Я сбросил халат и
предстал перед ними во всеоружии.
Долорес отвернулась к стене, бормоча что-то вроде "отвратительно, животное"
полуистерическим голосом. А вот Ирма, наоборот, смотрела вполне дружелюбно.
Наконец она потянулась и ласково обхватила его пальцами, потом отпустила и
поднялась, чтобы выпить свой бокал. Тут-то я и распахнул ее кимоно и вставил ей
член между ног. Мы пили вместе, а мой конек бил копытом в ворота конюшни.
- Я тоже хочу выпить, - сказала Долорес раздраженно.
Мы оба повернулись и взглянули на нее. Лицо Долорес было пунцовым, с огромными,
блестящими, словно она белладонну туда закапала, глазами.
- Сущие похабники, - сказала она, бегая глазами от Ирмы ко мне. Вместо ответа я
вручил ей бокал, и она сделала большой глоток.
Это была ее борьба за свободу, за достижение той свободы, которая уже реяла, как
флаг, над Ирмой. Теперь ее тон стал вызывающим.
- Ну так что же вы не приступаете? - бросила она.
И выгнулась так, что все тело ее обнажилось. Она сделала это сознательно и не
собиралась прикрывать свою наготу.
- Ложись туда, - мягко подтолкнул я Ирму к дивану. Она потянула меня за руку.
- И ты ложись, - сказала она.
Я еще раз поднес бокал ко рту, и пока влага лилась в мою глотку, погас и ночник.
Я услышал вопль Долорес:
- Нет, пожалуйста, не надо!
Но свет не зажегся, а я почувствовал, как пальцы Ирмы судорожно сжимают мой
член. Я отставил бокал и ринулся к моим женщинам. Они прижались ко мне с обеих
сторон. Долорес страстно целовала меня, а Ирма, как кошка, пробралась вниз и
впилась губами в мой член. Агония длилась недолго, и заряд разорвался у нее во
рту.
На Риверсайд-драйв я вернулся уже под утро. Моны не было. Я лежал и вслушивался:
вот-вот раздадутся ее шаги. А вдруг с ней что-то случилось? Покончила с собой
или попыталась это сделать? А может быть, она просто отправилась к родителям? Но
зачем она тогда выскочила из такси? Сесть в подземку? .. Но подземка туда не
идет. Конечно, я мог позвонить ей домой, но она может это неправильно понять...
А вдруг она звонила ночью, но Артур с Ребеккой не оставили мне никакой записки:
все новости они предпочитали сообщать мне лично.
Около восьми я решился постучать к ним. Никакой реакции, они еще спят. Я
постучал сильнее, и тогда они ответили, но я ничего не узнал - они сами
вернулись домой глубокой ночью.
В отчаянии я поплелся к комнате Кронского. Он тоже спал и спросонья никак не мог
понять, чего я от него хочу. Наконец проворчал:
- В чем дело? Ее опять не было всю ночь? Нет, тебе никто не звонил. Иди...
оставь меня в покое.
В эту ночь я не спал ни минуты. Сил у меня почти не осталось. Но тут мне в
голову пришла успокоительная мысль: она же могла звонить в контору. Я так и
видел записку, ожидавшую меня на столе.
Почти весь следующий день я спал по-кошачьи, урывками. Спал за столом, положив
голову на руки. Просыпался, звонил Ребекке, но все без толку. Рабочее время
кончилось, а я все еще торчал в конторе. Что бы ни случилось, я никак не мог
представить себе, что за весь день она так и не позвонит. Быть этого не могло.
Во мне пробудилась какая-то странная нервозная живость. Я почувствовал себя
таким свежим, словно проспал трое суток и проснулся в полном порядке. Подожду
еще полчаса и, если она не позвонит, пойду прямо к ней домой.
Я расхаживал взад-вперед по комнате, как пантера в клетке, когда дверь
распахнулась и в проеме возник плутоватого вида смуглый парнишка. Он быстренько,
словно отделался от невидимого преследователя, захлопнул дверь. Какая-то
таинственная веселая энергия звучала в его голосе, в резком кубинском акценте.
- Вы возьмете меня на службу, должны взять, мистер Миллер, - выпалил он. - Мне
нужно поработать посыльным, чтобы закончить учебу. Все говорят, что вы добрый
человек, да я и сам это вижу, у вас лицо доброе. Я много чего умею, вы увидите,
когда поближе меня узнаете. Мне уже исполнилось восемнадцать лет. Зовут меня
Хуан Рико. А еще я поэт.
- Ах вот как! - Я усмехнулся, потрепал его по щеке. Он был маленького росточка,
сущий лилипут. - Ну тогда я тебя обязательно возьму.
- Я и акробат к тому же. Одно время мой отец владел цирком. Вы увидите, какие у
меня быстрые ноги. Я всегда все бегом делаю, я вообще люблю бегать. И обхождение
знаю: когда я буду приходить с поручением к клиенту, всегда буду говорить:
"Благодарю вас, сэр", и кепи снимать. И все улицы наизусть знаю, даже в Бронксе.
А если вы будете использовать меня в испанских кварталах, то уж точно не
пожалеете. Ну что, я вам подхожу, сэр? - И он выдал мне обезоруживающую улыбку.
Ясное дело, этот малый знал, как себя подать.
- Садись-ка сюда, - сказал я. - Заполнишь эту анкету и будь готов завтра
приступить к работе, с утра пораньше и с улыбкой.
- О, это я могу! - ответил он и улыбнулся.
- А тебе и в самом деле уже восемнадцать?
- О да, сэр! Вы можете проверить. У меня с собой бумаги.
Я дал ему бланк анкеты и вышел в соседнюю комнату - на скейтинг-ринг, - чтобы не
мешать ему. И тут же зазвонил телефон. Я опрометью кинулся обратно к столу,
схватил трубку. Мона говорила упавшим, тихим, ненатуральным голосом, как
смертельно измученный человек.
- Он только что умер, - сказала она. - Я от него не отходила с тех пор, как мы с
тобой расстались...
Я пробормотал какую-то соболезнующую чепуху и спросил, когда она думает
вернуться. Она не знает... она хочет попросить меня о маленькой услуге... не
сходил бы я в магазин купить ей какое-нибудь траурное платье и черные
перчатки... Размер шестнадцатый. Из какого материала? ... Не знаю, что выберешь.
Еще несколько слов - и повесила трубку.
Малыш Хуан Рико смотрел на меня глазами преданной собаки. Он все понял и
старался на свой деликатный кубинский лад показать, что разделяет мое горе.
- Все в порядке, Хуан, - сказал я. - Каждый когда-нибудь умирает.
- Это ваша жена звонила? - спросил он, в глазах у него блестели слезы. - Я
уверен, что она очень красивая.
- С чего ты взял?
- Да судя по тому, как вы с ней разговаривали. Я словно увидел ее. Мне очень
хочется жениться на красавице. Я часто об этом мечтаю.
- Да ты забавный паренек, - сказал я. - Уже думаешь о женитьбе, а ведь совсем
мальчишка еще.
- Вот моя анкета, сэр. Может быть, прочитаете ее сейчас и скажете, можно ли мне
завтра приходить.
Я глянул в его бумаги и сказал, что все в порядке.
- Значит, я у вас на службе сэр? А еще, сэр, прошу прощения, позвольте мне
побыть еще немного с вами. Я думаю, что вам сейчас не надо оставаться одному.
Когда у человека тяжело на душе, ему нужен друг.
Я рассмеялся:
- Хорошая идея. Как насчет того, чтобы вместе пообедать? А потом сходить в кино.
Подходит?
Он вскочил и начал вприпрыжку носиться по комнате, словно дрессированная
собачка; и вдруг заинтересовался пустой комнатой за дверью. Я провел его туда и
снисходительно наблюдал, как он изучает тамошние аксессуары. Его поразили
роликовые коньки. Он поднял с полу одну пару и рассматривал их, словно увидел
впервые.
- Надень-ка их, - сказал я. - И сделай круг. Это же наш скейтинг-ринг.
- А вы умеете кататься? - спросил он.
- Конечно, умею. Хочешь, покажу?
- Ага, - сказал он. - А я покатаюсь вместе с вами. Я уж столько лет этим не
занимался. А штука интересная, правда?
Мы надели ролики. Закинув руки за спину, я покатил вперед. Малыш Хуан заскользил
следом. В центре зала стояло несколько подпиравших потолок столбов, и я, словно
на показательных выступлениях, стал выписывать вокруг них пируэты.
- Потрясающе! - произнес запыхавшийся Хуан. - Вы просто как зефир порхаете!
- Как что?
- Как зефир. Ну такой легкий, приятный ветерок.
- А, зефир...
- Я как-то написал стихи о зефире. Очень давно.
Я взял его за руку и крутанул. Потом, подхватив за пояс, подтолкнул вперед, и мы
заскользили по катку, он впереди - я сзади. А потом я резко отбросил его, и он
ракетой полетел в другой конец зала.
- Ну а теперь я тебе покажу кое-какие штучки, которым меня обучили в Тироле, -
сказал я и, скрестив руки на груди, поднял одну ногу и покатил на другой.
Просто бесовское веселье охватило меня при мысли, что Моне никогда не
догадаться, чем я занимаюсь в эту минуту.
Проносясь мимо усевшегося на подоконнике и совершенно ошалевшего от этого
спектакля Хуана Рико, я корчил ему разные рожи: лицо у меня приобретало то
унылое, скорбное выражение, то нагло радостное, а потом беззаботное, а потом
веселое, потом задумчивое, потом суровое, потом угрожающее, потом совершенно
идиотское. Как обезьяна, я скреб под мышками, как цирковой медведь, кружился в
вальсе, полз на корточках, словно калека; я что-то распевал надтреснутым
голосом, орал, как разбушевавшийся маньяк. Круг за кругом, безостановочно,
беззаботно, свободный как птица. И Хуана подхватило, он включился в игру. Мы
гнались друг за другом, как дикие звери, кружились, как танцующие мыши,
размахивали руками, как спорящие глухонемые.
И все это время я думал о Моне, слоняющейся по дому, погруженному в траур, в
мыслях о траурном платье, черных перчатках и о чем-то там еще.
Круг за кругом, обо всем позабыв, отдавшись движению. Плеснуть чуть-чуть
керосину, поднести спичку, и мы займемся пламенем, как подожженная карусель. Я
взглянул на Хуана - башка у него будто сухой трут. Поджечь бы его и швырнуть в
лифтную шахту! Перевернется два-три раза в духе Брейгеля, и готово.
Я немного успокоился. Нет, не Брейгель, а Иероним Босх. Сезон в аду, среди
блоков и колес средневекового мышления. Первый оборот - и оторваны руки. Второй
- и нет ног. Наконец на колесе остается только обрубленный торс. Щипки
вибрирующих струн. Музыка железной арфы Праги. Просевшая улочка возле синагоги.
Скорбные колокола. Гортанные жалобы женщин.
А теперь уже не Босх, а Шагал. Ангел в сюртуке, мягко планирующий на крышу. Снег
лежит на земле, в канавах шматки мяса для крыс. Краков в лиловых бликах
истребления. Свадьбы, рождения, похороны. Человек в пальто, а на его скрипке
всего одна струна. Сошедшая с ума невеста - ноги у нее переломаны, а она
танцует.
Круг за кругом под звон дверных колокольчиков, под звон бубенчиков под дугой.
Космококковый круг прыжков и падений. Корни моих волос тронуты инеем, а пальцы
на ногах жжет огонь. Мир - полыхающая карусель, от зверушек остались лишь рожки
да ножки. Отец, остывший, ледяной, покоится на пуховой перине. Мать зеленая, как
гангрена. А вокруг суетится женишок.
Сначала опустим в сырую землю отца. А потом зароем и его имя, и память о нем, и
его вдову - сутти [В Индии вдова, сжигающая себя на погребальном костре мужа, -
доведенное до абсолюта строгое требование брахманистских установлений о верности
вдов.] из Вены. А я женюсь на дочери вдовы, на дочери в траурном платье и черных
перчатках. Хочу искупления, хочу посыпать голову пеплом.
Круг за кругом... Выписываем восьмерку. А теперь - знак доллара. А теперь -
парящий орел. Чуточку керосину, всего одна спичка - и я вознесусь к потолку как
рождественская елка.
- Мистер Миллер! Мистер Миллер! - кричит Хуан. - Хватит, мистер Миллер!
Пожалуйста, остановитесь.
Ага, малыш перепугался. С чего бы ему так смотреть на меня?
- Мистер Миллер. - Он хватает меня за рукав. - Не смейтесь так, пожалуйста. Мне
за вас страшно.
Я расслабился. Сначала растянул рот до ушей, потом вернул на лицо приятную
улыбку.
- Так-то лучше, сэр. А то я уже беспокоиться стал. Может, мы теперь пойдем?
- Я тоже так думаю, Хуан. Думаю, мы хорошо поупражнялись сегодня. Завтра
получишь велосипед. А ты есть хочешь?
- Да, сэр, очень. У меня вообще аппетит отличный. Я как-то раз целую курицу один
съел. Когда моя тетя умерла.
- Ну вот, мальчик мой, мы и закажем сегодня курицу. Две курицы, одну - тебе,
другую - мне.
- Вы так добры, сэр. А вы точно теперь в порядке?
- В полном порядке, не сомневайся. Как думаешь, где мы сможем купить траурное
платье?
- Вот уж чего не знаю, того не знаю.
На улице мы остановили такси. Я рассчитывал, что в Ист-Сайде есть еще не
закрывшиеся магазины. Шофер подтвердил, он сможет найти такой.
- Бойкое местечко, - проговорил Хуан, когда мы вышли из такси перед магазином. -
Здесь всегда так?
- Всегда, - сказал я. - Постоянная фиеста. Только бедняки радуются жизни.
- Хотел бы я здесь как-нибудь поработать, - сказал Хуан. - Они тут на каком
языке говорят?
- На всех языках, - сказал я. - Можешь и по-английски говорить.
Хозяин стоял в дверях. Он дружески потрепал Хуану волосы на затылке.
- Я хочу купить траурное платье шестнадцатого размера. Не слишком дорогое.
Доставить сегодня, расчет при доставке.
Смуглая молодая еврейка, говорящая с заметным русским акцентом, вышла нам
навстречу.
- Женщина молодая или в годах?
- Молодая, примерно вашей комплекции. Моя жена. Еврейка начала показывать разные
модели. Я попросил, чтобы она сама выбрала.
- Только не слишком уж мрачное, но и не чересчур шикарное. Ну, вы меня
понимаете.
- И перчатки, - сказал Хуан. - Про перчатки не забудьте.
- А перчатки какого размера?
- Дайте мне вашу руку. - Я взглянул на ее руку: - Чуть больше вашей.
Дал адрес, оставил щедрые чаевые для посыльного. Тут к нам опять подошел хозяин,
заговорил с Хуаном. Видно, мальчишка ему понравился.
- Ты откуда, сынок? - спросил он. - Из Пуэрто-Рико?
- С Кубы, - ответил Хуан.
- Так ты говоришь по-испански?
- Да, сэр, а еще по-французски и португальски.
- Такой молодой и так много языков знаешь?
- Это меня отец научил. Мой отец был издателем газеты на Кубе, в Гаване.
- Ну-ну, - проговорил хозяин. - Ты очень похож на одного мальчика. Я его знал в
Одессе.
- Одесса? - спросил Хуан - Я был однажды в Одессе. Юнгой на корабле служил.
- Как? - удивился хозяин. - Ты бывал в Одессе? Невероятно. Сколько ж тебе лет?
- Восемнадцать, сэр.
Хозяин повернулся ко мне. Не согласились бы мы выпить с ним в заведении у
мороженщика-соседа? Мы охотно согласились. Хозяин, звали его Эйзенштейн,
заговорил о России. В молодости он учился там на медицинском факультете. А на
Хуана был похож его покойный сын.
- Он был странный мальчишка, - вспоминал Эйзенштейн. - Ни на кого из нашей семьи
не похож. И рассуждал он по-своему. Весь мир мечтал обойти. И что бы вы ему ни
говорили, у него всегда находились возражения. Этакий маленький философ. Однажды
он сбежал в Египет - пирамиды, видите ли, хотел изучать. А когда мы сказали, что
уезжаем в Америку, он заявил, что хотел бы отправиться в Китай. Сказал, что в
Америке все стремятся разбогатеть, а он не хочет быть богатым. Очень странный
был мальчик! Такой независимый! И ничего не боялся, даже казаков. Я иногда
просто пугался его. Откуда он такой взялся? Он и на еврея-то не был похож...
И старик пустился в длинный монолог о чужой крови, вливавшейся в жилы евреев во
время их скитаний. Он говорил о самых разных племенах Аравии, Африки. Китая. Он
считал, что даже в жилах эскимосов течет капля еврейской крови. Он говорил и,
казалось, пьянел от мысли о смешении рас и крови. Мир без евреев, говорил он,
превратился бы в стоячую лужу.
- Мы как семена, разбрасываемые по ветру, - говорил он. - Мы вырастаем повсюду.
Мы выносливые растения. Не погибаем, даже если нас вырывают с корнем. Мы можем
жить даже вверх корнями. Прорасти даже сквозь камни.
Он явно принимал меня за еврея. В конце концов пришлось объяснить, что я не
еврей, а вот моя жена - еврейка.
- И она стала христианкой?
- Нет, я принимаю иудаизм.
Хуан вопрошающе воззрился на меня. Господин Эйзенштейн не мог понять, говорю ли
я серьезно или шучу.
- Когда я сюда попадаю, - сказал я, - чувствую себя счастливым. Не знаю в чем
дело, но здесь я как дома. Почем
...Закладка в соц.сетях
