Жанр: Драма
Сексус
...зрительно
она с такой горячностью это отрицает. Поневоле задумаешься. Да вы сами посудите:
есть в ней хоть что-нибудь похожее на среднюю американку? Ладно-ладно, не
рассказывайте мне, что вам это в голову не приходило. Не такой уж вы дурак, в
конце концов.
Больше всего в этих ее наблюдениях и выводах меня удивило то, что в спорах с
Моной она касалась и этой темы. Ведь ни одного намека не доносилось до моих
ушей. А я бы все отдал, чтобы спрятаться за ширмой при их разговоре наедине.
- Хотите знать правду? - спросил я. - Предпочитаю, чтобы она оказалась еврейкой,
а не кем-нибудь еще. Разумеется, я никогда ее обо всем этом не расспрашивал.
Очевидно, для нее это больной вопрос. Но увидите, она когда-нибудь сама все
расскажет.
- Вот чертов романтик, - сказала Ребекка. - Вы неизлечимы. А чем отличается
еврейская девушка от язычницы? Я живу в обоих этих мирах и ни там ни тут не
нахожу ничего особенно странного или особенно замечательного.
- Естественно. Вы себе верны, к среде не приспосабливаетесь. Натура честная и
открытая. Можете ужиться с любой группой, расой, классом. Но большинство людей
совсем не такие. Большинство очень чувствуют расу, цвет кожи, религию,
национальность и все такое прочее. А для меня, когда я ближе присматриваюсь к
людям, все они кажутся загадочными. Мне куда виднее их отличия, чем родство. И
то, что отличает людей друг от друга, ценю не меньше того, что в них общего. По
мне очень глупо прикидываться, что мы все одинаковы. Только великие, воистину
своеобразные личности похожи друг на друга. Братство начинается на вершинах, а
не внизу. Чем ближе к Богу, тем больше мы походим один на другого. А на дне -
словно куча мусора... То есть с расстояния все это кажется кучей мусора, но
когда ты приблизишься, вглядишься, то увидишь, что эта так называемая куча
состоит из миллиона миллионов частичек, и все же, как бы ни отличалась одна эта
миллионная частица от другой, настоящие различия проявляются лишь при взгляде на
то, что мусором не является. Даже если элементы, составляющие Вселенную, и можно
определить как единую жизненную субстанцию... как бы это выразиться поточней, не
знаю... вот так, может быть: в жизни всегда все дифференцируется, везде
устанавливается своя шкала ценностей, своя иерархия. В каждой области своя
пирамидальная структура. Если вы находитесь внизу, вас угнетает однообразие, а
когда вы на вершине или приблизились к ней, вы начинаете понимать различие между
вещами. И если для вас что-то - а особенно кто-то - остается неясным, вас это
притягивает со страшной силой. Конечно, это может оказаться охотой ни за чем,
пустышкой, обнаружится, что там ничего нет, кроме большого вопросительного
знака, и все равно...
Здесь я бы мог и остановиться, но счел необходимым добавить еще.
- А бывает совсем наоборот, - продолжал я. - Как с моей экс-супругой, например.
Я терпеть не мог ее пуританскую благопристойность. Но конечно, иногда мне
приходило в голову, что у нее есть и оборотная сторона. Психоаналитики
утверждают: за сверхскромностью может скрываться самая настоящая разнузданность.
Утверждать хорошо, а вот стать свидетелем, увидеть, как одно переходит в другое,
- на это у вас шансов мало. А вчера это случилось на моих глазах. Можно сколько
угодно думать, что знаешь тайные мысли той или иной личности, знаешь о ее
подсознательных влечениях, и все-таки когда такое преображение, когда все эти
мысли и влечения трансформируются прямо у тебя на глазах, тут уж засомневаешься:
а знал ли ты на самом деле человека, с кем прожита вся твоя жизнь? Одно дело
говорить о своем приятеле: "У него наклонности убийцы", но совсем другое -
увидеть, как он подступает к тебе с ножом. Каким бы умником вы себя ни считали,
к такому повороту событий вы никак не готовы. В лучшем случае могли бы приписать
ему убийство кого-нибудь другого, но только не вас... Нет-нет, как можно!
Ну а в теперешнем моем положении я готов все что хочешь ожидать от человека,
которого подозреваешь меньше всего. Не то чтобы это меня слишком тревожило, нет,
я просто не удивлюсь. Удивлюсь лишь тому, что вы по-прежнему готовы удивляться!
Вот так вот. Немного по-иезуитски, а?
Вы тут вспомнили слово "раввин". А вы когда-нибудь предполагали, что из меня
может получиться отличный раввин? А почему бы и нет? Почему я не могу стать
раввином? Или папой, или китайским мандарином, или далай-ламой? Если ты можешь
быть червем, то можешь стать и Богом.
Так мы разговаривали, пока не пришел Артур Реймонд. Я посидел еще немного с
ними, чтобы у него не возникло никаких подозрений, и потом отправился восвояси.
Мона появилась ближе к утру: возбужденная, сна ни в одном глазу, сияющая,
красивая, как никогда. Мои объяснения насчет прошлой ночи она пропустила мимо
ушей: она была слишком возбуждена, слишком увлечена собой. Столько событий
произошло за это время - она даже не знала, с чего начать. Прежде всего, ей
обещали, что она будет дублершей исполнительницы главной роли в ближайшей
постановке. Так ей сказал режиссер, больше никто об этом еще не знает. Он
влюблен в нее, режиссер этот. В конверт с жалованьем он уже несколько недель
кладет любовные записки. И ведущий актер тоже в нее влюблен, просто с ума по ней
сходит. Это с ним она все время репетирует: он учит ее правильно двигаться,
дышать, стоять, ходить, пользоваться голосом.
Это было великолепно! Она стала новым человеком, человеком неведомых еще
возможностей. Она поверила в себя и поверила безгранично. Скоро весь мир будет у
ее ног. Сначала она покорит Нью-Йорк, потом начнется турне по всей стране, а
там, может быть, и заграничные гастроли... Кто может точно предсказать, что
будет? И все-таки она немного пугается всего предстоящего. Ей надо, чтобы я
помог ей: послушал бы, как она читает новую роль. И потом, она не знает еще
очень многого, а ей так не хочется обнаруживать перед обожателями свое
невежество. И наверное, придется заглянуть к этому ископаемому из "РитцКарлтона",
пусть обеспечит ее новым гардеробом. Ей необходимы шляпки, блузки,
перчатки, платья, чулки... ужас сколько вещей! Да и волосы надо причесать поновому.
Она потащила меня в холл, чтобы продемонстрировать свою новую походку,
осанку, которую теперь вырабатывает. А я не заметил, как изменился ее голос? Ну
ладно, скоро замечу. Она изменится полностью, и я буду ее любить еще больше. Она
станет для меня сотней разных женщин! ..
Вдруг Мона вспомнила об одном давнем поклоннике, о котором она совсем забыла - о
клерке из отеля "Империал". Да, надо ему позвонить утром, и тогда я смогу ее
встретить за обедом в новом одеянии. Ты что, ревнуешь, что ли? Напрасно. Правда,
этот парень молод, но очень глуп, совсем дурачок, зануда к тому же. Он и деньгито
экономит только затем, чтобы ей давать. А иначе он не знает, как с ними
управиться - ума не хватает. А за это подержать ее руку украдкой - и хватит с
него, он счастлив. Ну, иногда она его и в щеку может чмокнуть - за какую-нибудь
особенную услугу.
Так она и гнала без передышки. О фасоне перчаток, который предпочитает, о том,
как ставить голос, о походке индусских женщин, об упражнениях йоги, о способах
тренировки памяти, о духах, которые соответствуют ее стилю, о том, как верят
люди театра в приметы, об их расточительности, интригах, романах, заносчивости,
тщеславии. О том, что ощущаешь, когда репетируешь в пустом зале, о всяких
шуточках и розыгрышах, происходящих за кулисами, о рабочих сцены, об особом
аромате артистических уборных. И о ревности! Там каждый ревнует к каждому.
Суета, волнения, ссоры, нервные срывы и - благородство. Мир, в котором десятки
других миров. Там можно спиться, стать наркоманом и даже начать видеть чертей.
А обсуждения! По любому пустяку вспыхивает яростная перепалка, переходящая часто
в скандал, порой с мордобоем. Иногда кажется, что в них точно бес вселился,
особенно в женщин. Среди них только одна есть тихая, но она еще совсем
молоденькая, неопытная. А остальные сущие менады, фурии, гарпии. Матерятся, как
в казарме. Девицы из дансинга просто ангелочки по сравнению с ними.
Долгая пауза.
Потом ни с того ни с сего она спрашивает, когда слушается дело о разводе.
- На этой неделе, - говорю я, немного ошарашенный такой резкой переменой темы.
- И мы сразу же поженимся? - спрашивает она.
- Ну конечно, - отвечаю и попадаю впросак. Ей не нравится это мое "ну конечно".
- Можешь и не жениться на мне, если тебе не хочется, - говорит она.
- Но мне хочется, - говорю я. - И мы тогда уедем отсюда... найдем себе свой дом.
- Ты правда так думаешь? - вскрикивает она. - Как я рада! Я ждала, чтобы ты это
сказал. Я хочу начать с тобой совсем новую жизнь. Уедем от всех этих людей! И ты
бросишь свою дурацкую работу. Я найду место, где ты сможешь писать. Тебе больше
не надо будет искать деньги. У меня будет куча денег, и ты будешь иметь все, что
захочешь. Я притащу все книги, которые тебе нужно будет читать... А может, ты
напишешь пьесу, и я в ней сыграю главную роль! Вот было бы чудесно, правда?
Хотел бы я знать, что сказала бы Ребекка, услышь она эту речь? Увидела бы она
только актерку или же почувствовала бы рождение нового существа, пытающегося
выразить себя? Возможно, не таинственность пустоты была в Моне, а таинственность
прорастания? Что и говорить, контуры ее личности были расплывчаты, но это еще не
повод для того, чтобы упрекать ее в фальши. Да, порой она прикидывалась, она
была хамелеоном, но не внешне, а внутренне. Насчет внешности спорить было нечего
- все было ясно с первого взгляда. А вот облик внутренний был словно столбик
дыма: чуть дунешь - и он качнется в сторону, изменит очертания. Она была
чувствительна, реагировала на каждое воздействие, но не воля других действовала
на нее, а их желания. А ее театральность, наигрыш не были средством оттолкнуть
или притянуть кого-то к себе, это был ее способ восприятия действительности. В
то, что она придумывала, она и верила. То, во что она верила, становилось
реальностью, то, что было реальным, то она и играла в соответствии со своим
замыслом. Для нее не было ничего нереального, кроме того, чего она никогда не
придумывала. Но то, над чем она задумывалась, немедленно претворялось в
действительность, становилось реальным, какими бы чудовищными, фантастическими,
невероятными ни были бы эти вещи. Ее границы никогда не бывали закрытыми. Было
бы ошибкой считать ее человеком могучей воли. Воля у нее была, но не та, что
бросает человека в новой или сложной ситуации головой вперед или заставляет его
совершить отчаянный прыжок. Здесь речь идет скорее о постоянной настороженности,
о постоянной готовности поступать согласно своим представлениям. Она
действительно могла меняться с ошеломляющей скоростью, она менялась у вас на
глазах с непостижимой легкостью водевильной звезды, поминутно появляющейся на
сцене в новых обличьях.
Всю жизнь она играла неосознанно, и вот теперь ее учили делать это сознательно.
Они лепили из нее актрису, показывая ей пределы искусства. Они показывали ей
границы, которые нельзя переступать в этом ремесле.
У них ничего бы не получилось, дай они ей полную свободу.
18
В назначенный день я предстал перед судом, полный спокойного презрения. Все было
оговорено заранее. Мне предстояло лишь поднять руку, произнести дурацкую клятву,
признать свою вину и принять заслуженную кару. Судья выглядел настоящим
огородным чучелом, украшенным очками с толстыми стеклами и обряженным в черную
мантию; ее черные крылья зловеще шелестели в тишине зала. Моя безмятежность,
казалось, раздражала его. Словно я не принимал во внимание всю значимость его
персоны. А я и в самом деле не видел никакой разницы между ним и медным барьером
для свидетелей, между ним и плевательницей. Барьер, Библия, плевательница,
американский флаг, толстая тетрадь на его столе, молодчики в форме, призванные
наблюдать за порядком в зале и создавать определенный настрой, знания, сваленные
в его мозгах, пыльные книги, сваленные в его кабинете, вся философия, положенная
в основу закона, очки, сидящие у него на носу, его подштанники, его внешность и
его личность - весь этот ансамбль был сооружен для бессмысленной работы слепой
машины, ради которой я бы и слюны на плевок не потратил. Все, что мне от этого
было нужно - узнать, что я наконец свободен и смело могу совать голову в новую
петлю.
Все шло своим ходом, одно за другим, к предусмотренному финишу, где меня
раздавят, как упившегося кровью клопа, и вдруг я очнулся, уяснив, что он
спрашивает, согласен ли я платить такую-то сумму в качестве алиментов бывшей
жене до конца дней моих.
- Что такое? - переспросил я, и он сразу же оживился, предвкушая сопротивление.
Он повторил, что я, мол, должен подтвердить свое согласие платить столько и
столько-то регулярно в течение всей моей жизни.
- Я на такую сумму не согласен, - с чувством произнес я. - Я намерен платить...
- И я назвал сумму, в два раза превышавшую названную им.
Теперь пришел его черед сказать: "Что такое? " Я повторил сказанное. Он
посмотрел на меня как на последнего идиота, затем быстро, словно захлопывая
ловушку, рявкнул:
- Очень хорошо! Мы сделаем так, как желаете. Это ваши трудности.
- Это не трудности мои, а удовольствие и право.
- Сэр!
И я снова повторил то, что сказал. Он бросил на меня испепеляющий взгляд, потом
жестом подозвал моего адвоката и, перегнувшись через барьер, что-то зашептал ему
на ухо. У меня сложилось твердое убеждение, что он выяснял, не требуется ли мне
психиатрическая экспертиза. Получив, очевидно, отрицательный ответ, он снова
поднял глаза, уставился на меня каменным взором и сказал:
- Молодой человек, известно ли вам, какому наказанию вас подвергнут в случае
невыполнения ваших обязательств?
- Нет, сэр, - сказал я. - И не имею ни малейшего желания знать это. Мы
закончили? Мне необходимо вернуться на работу.
А там, за дверями суда, стоял прекрасный день. Я решил прогуляться и вскоре
оказался на Бруклинском мосту. Пошел пешком через мост, на середине передумал,
вернулся и нырнул в подземку. Ни малейшего желания возвращаться в контору у меня
не было. Я получил отгул и намерен был использовать его на всю катушку.
На Таймс-сквер я вышел и двинулся в направлении франко-итальянского ресторана на
Третьей авеню. В глубине бакалейного магазина, где и расположился ресторанчик,
стоял прохладный полумрак. В послеобеденное время здесь никогда не бывало много
посетителей. Вскоре я остался вдвоем с крупной, крепко выпившей ирландкой. Она
едва не падала со своего стула. Мы завязали с ней довольно странный разговор. О
католической церкви. И она все время повторяла как припев. "Папа в полном
порядке, но в задницу я целовать его не стану".
Наконец она отодвинула стул, с трудом поднялась и попыталась направиться в
сторону уборной, которая не была разделена на мужскую и женскую и находилась в
холле. Я понял, что одной ей туда не добраться. Встал и подхватил ее под руку.
Ее шатало и качало, как корабль в бушующем море.
Когда мы доплелись до двери уборной, она попросила, чтобы я помог ей еще и
утвердиться на стульчаке. Я подвел ее прямо к сооружению, и ей оставалось всего
лишь сесть. Она подняла юбку и попробовала спустить трусы, но силы ее оставили
окончательно.
- Помоги мне, будь добреньким, - попросила она с бессмысленной улыбочкой.
Я выполнил просьбу, нежно потрепав ее при этом по лобку, и усадил на место.
Собрался уходить.
- Ну постой, - заныла она и, ухватив меня за руку, как ни в чем не бывало
принялась опорожнять мочевой пузырь.
Пришлось остаться, ждать, пока она покончит и с первым, и со вторым.
Сопровождалось это взрывами газовых бомб и всем, что положено. И она повторяла
упрямо.
- Нет. Папу в задницу я целовать не стану.
Женщина выглядела так беспомощно, что я подумал, а не придется ли мне еще и зад
ей подтирать. Но долгие годы тренировки все же сказались: она сделала это сама,
хотя процедура заняла уйму времени. Я уже собрался уходить, когда она снова
взмолилась: теперь ей требовалось, чтобы я натянул ей трусы. Я выполнил и это
пожелание, но не мог отказать себе в удовольствии пройтись рукой по ее ботве.
Это могло оказаться серьезным искушением, но дух стоял такой тяжелый, что с этим
искушением я сумел справиться.
Когда я выводил ее из туалета, patronne [хозяйка (фр.).] проводила нас
укоризненным взглядом и сокрушенно покачала головой. Видимо, она не поняла, как
по-рыцарски вел я себя в туалете. Так или иначе, мы вернулись за наш столик,
заказали черный кофе и еще немного поболтали. Трезвея, она становилась назойливо
благодарной. Сказала, что если я отвезу ее домой, то смогу поиметь ее.
- Я только приму ванну и сменю белье, - сказала она. - А то чувствую себя как в
грязи, да простит меня Господь.
Я сказал, что домой отвезу, но останусь вряд ли.
- Ну, заделикатничал, - проговорила она. - В чем дело? Я что, недостаточно
хороша для тебя? Разве я виновата, что захотелось в туалет? Ты же тоже ходишь в
туалет, верно? Подожди, вот я приму ванну - увидишь, как я выгляжу! Слушай, дайка
мне руку.
Я протянул ей руку, а она взяла да и сунула ее себе под юбку, прямо на мохнатый
куст.
- Пощупай хорошенько, - сказала она. - Нравится? Ну так вот, она - твоя. Я ее
только отскребу малость и надушу. Специально для тебя. Ты с ней можешь делать
все, что захочешь, я не так-то уж плоха в этом деле. Но я не проститутка. Просто
люблю пилиться, вот и все. Ко мне ходил один парень, и я была дурой, влюбилась в
него. Он уже давно свалил, ты не беспокойся. Но, Господи, как я в него
влюбилась! Но говорила ему, что не стану целовать Папу в задницу, это его и
довело. Я хорошая католичка, не хуже его, но не могу видеть, как из Папы самого
Господа Бога стараются сделать. Понял?
Она продолжала свой монолог, как коза прыгая с одной темы на другую. Кем она
могла быть? Наверное, телефонисткой в большом отеле. Под своей ирландской шкурой
она вовсе не была дурнушкой. И делалась все привлекательнее по мере того, как
испарялось алкогольное облако. Голубые глаза и черные волосы. Улыбка могла быть
озорной и привлекательной. Может быть, и вправду поехать и помочь ей в ванной?
Всегда смогу сбежать, если что-нибудь пойдет не так. Беспокоило только, что мы
договорились поужинать с Моной. Я должен был ждать ее в Розовом зале отеля "МакАлпин".
Итак, мы схватили такси и поехали в направлении Аптауна. В такси женщина упала
головой мне на плечо.
- Ты очень добр ко мне, - сказала она совсем сонным голосом. - Не знаю, кто ты
такой, но со мной ты ведешь себя прилично. Господи, первое, что мне хочется, это
вздремнуть немного. Ты не уйдешь?
- Нет, конечно, - сказал я. - Может быть, тоже посплю чуть-чуть.
Квартирка ее оказалась довольно уютной, во всяком случае, лучше, чем я ожидал.
Перед тем как войти, она сняла туфли, а за дверью я помог ей раздеться. Она
стояла перед зеркалом почти голая, в одних трусах, и я увидел, что у нее
отличная фигура: полные и белые груди, круглые и упругие, с ярко-красными
сосками.
- А почему ты их не снимаешь? - кивнул я на трусы.
- Нет, не сейчас, - неожиданно робко сказала она, и щеки ее покрылись легким
румянцем.
- Ведь я их уже снимал, - сказал я. - Какая разница?
И я протянул к ней руку, словно собирался снова сдернуть их с нее.
- Не надо, прошу тебя, - взмолилась она. - Подожди, я приму ванну.
Помедлила секунду и добавила.
- У меня месячные только что прошли.
И для меня вопрос сразу же решился. Я тут же вспомнил свои лишаи вокруг члена.
Ой, не надо! Пока я в здравом уме, никогда! Целовать Папу в задницу - да ни за
что на свете! На ее трусах я заметил маленькое кровяное пятнышко. "Никогда в
жизни, - подумал я, - нет, сэр! "
- Хорошо, - сказал я, - принимай свою ванну. А я пока здесь прилягу.
- А ты потрешь мне спинку? - спросила она, и улыбка стала озорной.
- Разумеется... само собой, - сказал я.
Я повел ее в ванную, почти подталкивая сзади, очень уж мне хотелось поскорее от
нее избавиться. Но когда она улеглась и принялась намыливаться, почувствовал,
что даю слабину. Я взял из ее рук мыло и стал сам намыливать ее кустик. Она
извивалась от удовольствия, когда мои намыленные пальцы скользили по ее волосам.
- Думаю, там все в порядке. - Она приподняла таз и руками раздвинула губы.
- Посмотри. Ты что-нибудь видишь?
Я вставил глубоко в нее средний палец правой руки и стал нежно массировать. Она
лежала на спине, закинув руки за голову, и медленно двигала тазом из стороны в
сторону.
- Господи, как хорошо, - сказала она. - Продолжай. Поделай так еще немного.
Может быть, мне расхочется спать.
Движения ее становились все энергичнее. Вдруг она расцепила закинутые за голову
руки, мокрыми пальцами расстегнула мою ширинку, вынула член и обхватила его
губами. Она действовала совершенно профессионально; покусывала, щекотала языком,
дула на него, потом отпускала на короткое время. Я спустил ей в рот: она глотала
сперму так, словно пила нектар и амброзию.
Затем снова погрузилась в ванну, тяжело вздохнула и прикрыла веки.
"Как раз время сматываться", - подумал я. Сказал, что схожу за сигаретами,
схватил шляпу и выбежал прочь. На лестнице, сбегая по ступеням, поднес к носу
свой палец. Пахло вполне прилично. Скорее мылом, чем еще чем-нибудь.
Прошло несколько вечеров, и в театре должны были давать спектакль для узкого
круга приглашенных - прогон предстоящей премьеры. Мона умоляла меня не ходить:
она будет нервничать, зная, что я сижу в зале и смотрю, как она играет. Сначала
это меня расстроило, но в конце концов я с ней согласился. Мы договорились
встретиться после спектакля у служебного входа. Она назвала точное время.
Я появился там раньше и подошел не к служебному, а к главному входу. Волнуясь, я
впился глазами в афиши: сейчас увижу ее имя, набранное жирным шрифтом...
Толпа выходящих из театра зрителей схлынула, я перешел на другую сторону улицы и
стал наблюдать. Я не отдавал себе отчета, зачем я здесь, на противоположной
стороне, просто стоял, и все. На мостовой перед театром было много такси, а
освещение было не слишком-то ярким, скорее темноватым для театра.
Внезапно я увидел фигурку, метнувшуюся к маленькому, щуплому мужчине, очевидно,
ожидавшему такси. В фигурке я узнал Мону. Она расцеловала маленького мужчину, а
когда такси с ним отъехало, долго махала вслед рукой. Затем ее рука безжизненно
упала, и несколько минут она стояла как будто в глубокой задумчивости. А потом
быстрыми шагами вернулась к театральному подъезду и исчезла за дверями.
Когда несколько минут спустя я встретил ее у служебного входа, она выглядела
какой-то опустошенной. Я рассказал ей о сцене, свидетелем которой только что
был.
- Так ты его видел? - спросила она, нервно сжимая мою руку.
- Да, но кто это был?
- Мой отец. Он встал с постели, чтобы прийти в театр. Знаешь, он долго не
протянет.
Она говорила, и слезы блестели у нее на ресницах.
- Он сказал, что теперь может умереть спокойно.
Ее голос пресекся, она закрыла лицо руками и всхлипнула.
- Мне надо было проводить его домой, - произнесла она упавшим голосом.
- Почему ты не захотела, чтобы мы с ним встретились? - спросил я. - Мы могли бы
его вместе проводить.
Но дальше обсуждать эту тему ей не хотелось. Мона хотела поехать домой одна и
выплакаться там. Что я мог поделать с этим? Я мог только не возражать ей -
ситуация была слишком деликатной.
Я посадил ее в такси, посмотрел вслед. Мне надо было успокоиться. Лучше всего,
решил я, погрузиться в толпу. Я прошел совсем немного, когда на углу Бродвея
женский голос окликнул меня по имени. В то же мгновение женщина оказалась рядом
со мной.
- Ты мимо меня прошел, даже не заметил, - произнесла она. - Что с тобой? Ты как
в воду опущенный.
Ко мне протянулась рука, словно желавшая обнять. Это была Ирма, бывшая жена
Артура Реймонда.
- Забавно, - продолжала она. - Я только что видела Мону, буквально несколько
секунд назад. Она выскочила из такси и побежала по улице. Была явно не в себе,
растерянной. Я хотела позвать ее, но уж слишком быстро она бежала, даже меня не
заметила. Вы что, уже не вместе? А я думала, что вы все еще живете у Артура.
- Где? Где ты ее увидела? - удивился я: наверное, она обозналась.
- Да вот тут же, за углом.
- Ты в этом уверена?
Она как-то криво ухмыльнулась:
- Неужели я могу Мону с кем-то перепутать?
- Не знаю, - пробормотал я больше себе, чем ей. - Этого не может быть. Как она
была одета?
Она совершенно точно описала Мону. Когда Ирма упомянула "маленькую бархатную
шапочку", я понял, что никто другой не мог ей встретиться на углу.
- Вы что, поссорились?
- Не-е-ет, не ссорились.
- Ну, думаю, что за это время ты должен был бы узнать Мону, - сказала Ирма,
сворачивая этот разговор.
Она подхватила меня под руку и повела, как ведут человека, не вполне владеющего
ногами.
- Страшно рада видеть тебя, - сказала она. - Мы с Долорес часто о тебе
вспоминаем. А ты не захочешь зайти к нам на минутку? Долорес будет очень рада.
Мы с ней вместе снимаем квартиру. Это рядом... пойдем... Я бы с удовольствием с
тобой поболтала. Сколько мы не виделись? Наверное, год. Ты как раз ушел от своей
жены, помнишь? А теперь ты живешь у Артура - чудно. Ну, как он? У него все в
порядке? Я слышала, что жена у него красавица.
Убедить меня зайти и спокойно выпить большого труда не составило. Ирма вся прямо
пузырилась от радости. Она всегда относилась ко мне хорошо, но не с таким уж
энтузиазмом! Что это нашло на нее?
Мы поднялись по лестнице. В квартире было темно.
- Странно, - сказала Ирма. - Долорес говорила, что сегодня придет рано.
Наверное, будет с минуты на минуту. Раздевайся... проходи и садись. Подожди
минутку, я чего-нибудь налью.
Я сел, чувствуя себя немного ошарашенным. Давным-давно, когда я только
познакомился с Артуром Реймондом, я был даже увлечен Ирмой. Когда они разошлись,
у нее началась любовь с моим приятелем О'Марой, но и он, так же как Артур, не
смог сделать ее счастливой. Он жаловался, что она холодна - не фригидна, но
очень эгоистична. К тому времени я уже перестал обращать на нее внимание и вовсю
занимался Долорес. Только однажды между
...Закладка в соц.сетях
