Жанр: Драма
Сексус
...стели Мона, прежде чем
заснуть, поболтает. Заснем мы часов в пять, а в семь мне снова вставать и
собираться на работу. Однако!
Теперь мне пришлось обзавестись привычкой каждый вечер переодеваться, готовясь к
рандеву в дансинге. Не то чтобы я ходил туда каждый вечер, но старался бывать по
возможности чаще. Переменой в одежде - рубашка цвета хаки, мокасины, трость,
одна из тростей Карузерса, стянутая Моной, - утверждалась моя романтическая
сущность. Я жил двумя жизнями: одну я проводил в "Космодемоник Телеграф
Компани", другую - с Моной. Иногда к нам присоединялась в ресторанах Флорри. Она
подыскала себе нового любовника, немца-врача, который, судя по всему, обладал
чудовищным инструментом. Это был единственный мужчина, удовлетворявший ее
полностью, о чем Флорри и высказывалась совершенно открыто. Хрупкое на вид
создание с истинно ирландской рожей, тип настоящей обитательницы Бродвея, Флорри
имела между ног дырищу, в которую легко провалился бы кузнечный молот. А может
быть, ей и женщины были по вкусу не меньше, чем мужчины? Ей было по вкусу все,
что давал секс. Сейчас у нее на уме была только ее дыра, разросшаяся так, что в
сознании Флорри не оставалось места ни для чего иного, кроме этой всепоглощающей
прорвы и торчащей в ней дубины нечеловеческих размеров.
Однажды вечером, проводив Мону на работу, я надумал сходить в кино, чтобы
скоротать время до встречи с ней. Уже входя в дверь, я Услышал, как меня
окликнули. Обернулся и увидел, что, прижавшись к стене, словно прячась от когото,
стоят Флорри и Ханна Белл. Надо было выпить чего-нибудь, и мы снова вышли на
улицу. Девицы явно нервничали, что-то их тревожило. Мне они объяснили, что
выскочили на несколько минут, чтобы взбодриться. Я никогда прежде не оставался с
ними один и, сидя за столиком, чувствовал, что они стесняются меня, словно
боятся выдать что-то, чего мне знать не следует. Без задней мысли я нашел руку
Флорри, лежавшую на коленях, и слегка сжал ее. Чтобы утешить, сам не знаю в чем.
К моему удивлению, я ощутил ответное пожатие, а потом, наклонившись, словно она
пыталась что-то сказать по секрету Ханне, Флорри высвободила руку и принялась
шарить по застежке моих брюк. В эту минуту рядом возник мужчина, которого девицы
шумно приветствовали. Я был представлен как общий приятель. Мужчину звали
Монахан. "Он детектив", - шепнула Флорри, многозначительно взглянув на меня.
Новый гость уверенно опустился на стул, и тут вдруг Флорри вскочила и, схватив
Ханну за руку, потащила ее прочь. Уже в дверях они помахали нам ручкой. Я видел,
как они перебегают улицу.
- Странный поступок, - буркнул Монахан. - Что вы будете пить? .. - спросил он
затем, подзывая официанта.
Я заказал еще виски и равнодушно взглянул на него. Мне не очень улыбалась
перспектива остаться одному в обществе сыщика. Монахан был совсем в другом
расположении духа: он, казалось, был счастлив обрести собеседника. Окинув
взглядом мою небрежную одежду и трость, он пришел к заключению, что я человек
искусства.
- Вы одеваетесь, как художник, похожи на живописца, но вы не художник. Совсем
другие руки. - Он схватил мою руку и быстро осмотрел ее. - Вы и не музыкант, -
добавил он. - Остается одно - вы писатель.
Я кивнул, мне было и забавно, и в то же время я злился. Это был тип ирландца,
совершенно мне противопоказанный. Я уже предвидел неминуемое расследование:
Почему? Почему нет? Это как же? Что вы об этом думаете? Как обычно, поначалу я
решил быть терпеливым и во всем с ним соглашаться. Но ему не хотелось, чтобы я
соглашался, ему хотелось спорить.
В первые несколько минут я не проронил ни слова, а он то подкалывал меня, то
объяснялся в любви и симпатии.
- Вы как раз такой парень, которого я хотел бы встретить, - сказал он,
распорядившись о новой выпивке. - Вы много чего знаете, но говорить не хотите. Я
для вас не слишком интересен, я для вас простачок. Вот тут-то вы и ошибаетесь!
Может быть, я знаю кучу вещей, о которых вы и не подозреваете. Может быть, я
могу вам рассказать кое-что интересное. Почему бы вам не расспросить меня?
Что же мне ему сказать? Мне ни о чем не хотелось его спрашивать. Я раздумывал,
как бы встать и уйти, не обидев его. Мне никак не хотелось вжиматься в спинку
стула, уклоняясь от длинной волосатой руки, и лопотать что-то вежливое, и
поджариваться на допросе с пристрастием, и спорить, и выслушивать оскорбительные
замечания. Да к тому же я еще не пришел в себя от неожиданного поступка Флорри -
ее рука словно продолжала шастать по моей ширинке.
- Вы что-то не в себе, - сказал он. - Я всегда считал, что писатели за словом в
карман не лезут, уж скажут так скажут. Неужели совсем не хотите общаться со
мной? Может быть, вам физиономия моя не нравится? Послушай, - он накрыл мою руку
своей лапищей, - давай напрямик... Я же тебе друг, пойми это. Я хочу поговорить
с тобой. Ты собираешься мне что-то рассказать, что-то, чего я еще не знаю,
хочешь расколоться. Может, мне это сразу и не пригодится, но я буду внимательно
слушать тебя. Мы же пока не уходим отсюда, правда?
И он улыбнулся мне одной из тех чертовых ирландских улыбок, в которых всего
намешано: и дружелюбие, и искренность, и смущение, и свирепость. И значила она,
что он или все вытянет из меня, или мне несдобровать. По какой-то необъяснимой
причине он был уверен, что я обладаю чем-то крайне для него важным, что у меня
есть какой-то ключ к тайнам жизни и даже, если он этот ключ не приберет к рукам,
службу он ему все-таки сослужит.
Мне стало страшно. С подобными ситуациями я справляться не умел. Мне было бы
проще прикончить этого ублюдка.
Нанести мне психологический апперкот - вот чего он добивался. Он, наверное,
устал выпытывать подноготную у своих обычных клиентов, ему требовался свежачок,
над которым он поработал бы всласть.
Я решил и в самом деле идти напрямик. Проткнуть его одним решительным выпадом, а
там положиться на свою находчивость.
- Значит, вы хотите, чтобы я был откровенным? - Улыбка моя была не в пример ему:
открытая, без всяких примесей.
- Конечно, конечно. - Он встрепенулся и подхватил мой тон. - Давай смелей. Я все
выдержу.
- Ну что ж, начнем, - сказал я, по-прежнему улыбаясь. - Вы ничтожество и сами
это знаете. И чего-то вы боитесь, я пока не понял, чего именно, но дойдем и до
этого. Передо мной вы прикидываетесь дурачком, кажется, ни в грош себя не
ставите, а на самом-то деле цените себя высоко, считаете себя важной персоной,
крепким парнем, который якобы ничего не боится. Это вы-то? Чушь, и вы это сами
знаете. На самом деле вас переполняет страх. Говорите, что сможете выдержать...
Выдержать что? Удар в челюсть? Конечно, выдержите с такой мордой. А выдержать
правду хватит сил?
Он ответил мне ясной, сияющей улыбкой. Но стоила она ему немалого: лицо
побагровело и сил на то, чтобы произнести что-нибудь вроде: "Да, да,
продолжайте", не хватило; пришлось ограничиться механической улыбкой.
- Через ваши руки много всякой погани прошло, верно ведь? Кто-нибудь прихватит
парня, а вы за него так беретесь, что он караул кричит и выкладывает вам все,
что нужно. А вы потом только отряхнетесь да пропустите пару стаканчиков горло
промочить. Ладно, он гаденыш, крыса и то, что получил, получил заслуженно. Но
вы-то крыса куда крупнее. Вы любите мучить людей. Вы, наверное, ребенком
отрывали мухам крылышки. Кто-то вас крепко обидел однажды, и вы этого никак не
можете забыть (я почувствовал, как он вздрогнул при этих словах). Вы аккуратно
ходите в церковь и исповедуетесь, но правды-то вы не говорите. Полуправду - да,
а всю правду - никогда. Вы никогда не поведаете святому отцу, какой вы на самом
деле грязный, вонючий сукин сын. Вы ему только в мелких грешках каетесь, а
главного не говорите. Вы никогда не признаетесь ему, с каким удовольствием
мучаете какого-нибудь беззащитного малого, который вам не причинил никакого зла.
И конечно, в церковный ящик вы опускаете хорошие деньги. Отступное. Чтоб совесть
свою успокоить. И каждый о вас скажет: "Что за мировой парень! ", кроме,
конечно, того бедняги, которого вы сцапали и в бараний рог согнули. А себе вы
говорите, что это ваша работа, что так или иначе, а приходится... И вам трудно
себе представить, чем вы еще могли бы заняться, если б потеряли вдруг эту
работенку. Что у вас за душой? Что вы умеете? В чем разбираетесь? Улицу
подметать или собирать мусор вы сможете, впрочем, думаю, у вас и для этого кишка
тонка. Вот и выходит, что ничего стоящего вы не умеете, не так ли? Вы не
читаете, ни с кем, кроме своих, не общаетесь. Ваш единственный интерес -
политики. Фу ты ну ты - какие важные, интересные люди! Никогда не знаешь, -
продолжал я без остановки, - когда тебе понадобится друг. Вот прикончите когонибудь
по ошибке и что тогда? Тогда-то вы и захотите найти хоть кого-нибудь, кто
бы согласился врать за вас, принять удар на себя, а вы потом отплатите ему той
же услугой - уберете кого-нибудь, если он вас попросит об этом. Я замолчал, но
всего на несколько секунд.
- Если вы действительно хотите знать, что я думаю, - что ж, я вам скажу. Думаю,
что вы уже убили с дюжину невинных людей, думаю, что у вас в кармане куча денег,
и еще скажу, что ваша совесть жжет вам грудь и вы пришли сюда залить этот огонь.
И вы знаете, почему ушли эти две девицы, почему они убежали от вас на другую
сторону улицы. И еще я скажу, что если б мы узнали о вас все, вы очень легко
могли бы отправиться на электрический стул.
Я остановился перевести дух и инстинктивно коснулся рукой подбородка - не
получил ли я удар в челюсть? Нет, челюсть была в порядке, но Монахан потерял
спокойствие, он расхохотался.
- Вы совсем спятили, - проговорил он, - но мне вы все равно нравитесь. Валяйте,
говорите дальше. Я и не такое могу выслушать. - Он подозвал официанта и заказал
еще выпивку. - В одном вы безусловно правы: в кармане у меня полно денег. Хотите
убедиться? - Он вытащил из кармана тугую пачку зелененьких и щелкнул ими, словно
новенькой карточной колодой. - Ну, шпарьте! Все выкладывайте!
Я увидел деньги и тут же сошел с проложенных рельсов. Теперь у меня осталась
одна мысль - как разлучить хотя бы часть этого куша с его владельцем.
- Да, наверное, спятил немного, раз вывалил на вас всю эту кучу дерьма, - начал
я совершенно другим тоном. - Удивляюсь вашей выдержке. И как вы не врезали
мне... У меня, понимаете, нервы на пределе...
- Да что уж тут объяснять, - сказал Монахан. Я опустился еще на одну ступеньку.
- Позвольте мне рассказать кое-что о себе, - проговорил я совсем уж заискивающе.
И несколькими штрихами я обрисовал ему свое положение на Космодемоническом
скетинг-ринге, свои отношения с детективом нашей компании О'Рурком, мои
писательские амбиции, мои визиты к психопатологам и все такое прочее. Словом,
достаточно, чтобы дать ему понять, что я вовсе не оторванный от жизни мечтатель.
Имя О'Рурка произвело на него впечатление: брат О'Рурка был начальником Монахана
(это я знал точно), а Монахан преклонялся перед своим боссом.
- Так вы дружны с О'Рурком?
- Да он мой лучший друг! - воскликнул я. - И очень уважаемый мной человек. Я его
почти как отца почитаю. Он меня немалому научил в познании человеческой натуры.
Но я считаю, что он слишком значительный человек для такой мелкой работы. Он еще
чем-то занимается, не знаю, правда, чем. Но судя по всему, он своим местом
доволен, хотя выматывается на работе как черт. И мне досадно, что его не ценят
по достоинству.
В том же духе я продолжал превозносить добродетели О'Рурка, указывая на
тончайшие различия между ним и обыкновенными фараонами. Слова мои произвели
должный эффект. Монахан размяк совершенно.
- А вот обо мне вы судили неверно, - возвысил он свой голос. - Разве у меня нет
сердца, как у любого другого? Есть, да только я этого не показываю. На такой
работе раскрываться нельзя. Конечно, не все мы похожи на О'Рурка, но все мы
человеки, ей-богу! А вы идеалист, в этом все дело. Вам подавай совершенство...
Он как-то странно взглянул на меня, что-то пробормотал себе под нос, а потом
продолжал уверенно и властно:
- Чем больше мы разговариваем, тем больше вы мне нравитесь. В вас есть то, что
когда-то было и во мне. Я устыдился этого потом... побоялся показаться слабаком,
неженкой. А вот вас жизнь не переломала - вот это-то мне и нравится. Что бы с
вами ни случалось, вы не превратились в озлобленного зануду. Вы говорили жутко
неприятные вещи, и, я вам признаюсь, я чуть было не двинул вас как следует. А
почему же не двинул? Да потому, что вы не мне это говорили: вы обращались ко
всем таким, как я, сбившимся с пути ребятам. Все это предназначалось как бы
лично мне, но на самом деле вы все время Разговаривали со всем миром. Вы знаете,
что из вас вышел бы отличный проповедник? Вы с О'Рурком - хорошая команда, я-то
вижу.
Мы делаем работу, но никакой радости она нам не приносит. Вы же работаете только
ради удовольствия. Скажу больше... Ладно, не имеет значения... Дайте-ка мне...
Он наклонился ко мне и крепко сжал мою ладонь своими железными пальцами. Я
поморщился.
- Вот видите, я мог бы вам все косточки переломать, да не хочу причинять боль. А
то сидел бы вот так же, разговаривал, смотрел бы вам в глаза, а ручка ваша так и
хрустнула бы. Сил у меня хватает.
Он разжал свои пальцы, и я поспешил отдернуть руку. Кисть совсем онемела.
- Но только сила эта ничего не стоит, - продолжал он. - Это грубая, тупая сила.
А вы сильны по-другому. Вы меня можете в котлету измолотить своим языком. Вы
малый с головой. - Он отвел от меня глаза и с отрешенным видом спросил: - Как
рука-то? Я ее, часом, не сломал?
Я коснулся своей помятой кисти. На правую руку я определенно охромел.
- Как будто все в порядке.
Он внимательно оглядел меня всего и рассмеялся:
- Проголодался я. Давайте-ка взглянем, чего бы поесть.
Мы спустились вниз проинспектировать кухню. Ему явно хотелось похвастаться
царившей там чистотой. Он поднимал в своих руках ножи и топорики для разделки
туш, они вспыхивали в лучах электричества, он восхищался этим и хотел, чтобы
восхищался и я.
- Как-то я разделался этим с одним типом. - Он взмахнул топором. - Развалил
надвое, без сучка без задоринки.
Подхватив под руку, он снова потащил меня наверх.
- Генри, - говорил он, - мы должны подружиться. Вы расскажете побольше о себе и
позволите мне помочь вам. У вас есть жена - и очень красивая даже...
Я непроизвольно дернулся, но он еще крепче сжал мою руку и подвел к столу.
- Генри, - сказал он, - давайте-ка поговорим откровенно. Для разнообразия. Я
ведь могу кое-что знать, даже и не видя этого кое-чего. - И после паузы: -
Вытащите вашу жену из этого притона!
Я чуть было не спросил: "Из какого притона? ", когда он закончил свою мысль:
- Мужчина может с кем угодно путаться и все равно выйти незамаранным. С женщиной
все иначе. Вам же не нравится, что она вертится среди этого дерьма, не нравится
ведь? Что ее там удерживает - выясните это. Не злитесь.: . Я совсем не хочу
оскорблять ваши чувства. Я ничего не знаю о вашей жене, только то, что слышал о
ней...
- Да она мне вовсе и не жена! - брякнул я неожиданно.
- Ладно, кем бы она вам ни была, - ответил он спокойно, словно речь шла о какомто
пустяке, - вытащите ее оттуда. Я говорю вам это как друг и знаю, о чем
говорю.
Я судорожно соображал, к чему он клонит. Мысли мои скакнули Ханне и Флорри, к их
поспешному уходу. Что могло означать их бегство? От чего он хочет предостеречь
меня?
Должно быть, он угадал, что творилось в моем мозгу, потому что тут же предложил:
- Если ей нужна другая работа, позвольте мне попытаться найти для нее что-нибудь
подходящее. Что она еще может делать? Такая привлекательная девушка...
- Хватит об этом, - прервал я его, - а за совет спасибо. Какое-то время мы молча
ели. Потом, как бы между прочим, он вынул толстую пачку денег, выхватил из нее
две полусотенных и положил возле моей тарелки.
- Возьмите их, - сказал он. - Пусть она попробует себя в театре, помогите ей.
Он наклонил голову к тарелке и занялся наматыванием спагетти на свою вилку. Я
быстро сунул деньги в карман брюк.
Теперь я мог отправляться к дверям дансинга встречать Мону. Настроение у меня
было странное.
Я бодро шпарил по направлению к Бродвею, и голова у меня слегка кружилась. День
я мог посчитать удачным, хотя что-то говорило мне, что дело обстоит иначе.
Трапеза с Монаханом, несколько стрел, пущенных им и попавших точно в цель, могли
бы послужить отрезвляющим средством. Но все равно я чувствовал себя могучим и
богатым, мне даже мысли мои нравились. В эйфории, как говаривал Кронский. Это
ощущение счастья приходило ко мне чаще всего без всякой причины. Просто быть
счастливым, понимать, что ты счастлив, и стоять на том, что бы ни говорили или
делали другие. Это не упоение алкоголем; виски только подняло настроение, вот и
все. Оно не выступало наружу из глубин моего существа; скорее это было легкое
облачко, сверху осенившее меня, если можно так выразиться. Но с каждым моим
шагом туман опьянения улетучивался, рассудок мой становился пугающе ясным.
Беглый взгляд, на ходу брошенный на театральную афишу, воскресил в моей памяти
знакомое лицо. Я знал, чье это лицо, помнил и имя, и все прочее и удивился этим
воспоминаниям. Но, по правде говоря, я был настолько занят тем, что происходило
внутри моей персоны, что у меня не оказалось ни времени, ни места заниматься
тем, что происходит с другими. Я вернусь к ней позже, когда пройдет эта эйфория.
Пообещав себе это, я продолжал путь и чуть не врезался головой в своего старого
приятеля Билла Вудраффа.
Привет, привет, как ты, да все отлично, что поделываешь, как жена, давненько мы
не встречались, надо бы повидаться, да я совсем замотался, надо бы повидаться,
конечно, конечно, ну, будь здоров, до скорого... Так это и было: тра-та-та-та.
Два твердых тела случайно столкнулись в пространстве, потерлись друг о друга
поверхностями, обменялись воспоминаниями, сунули друг другу липовые телефонные
номера, наобещали кучу всякой всячины, забыли об обещаниях, разбежались,
вспомнили снова... в спешке, механически, бессмысленно... Черт его знает что еще
добавить к этой характеристике?
Прошло десять лет, а Вудрафф ничуть не изменился. Хотел бы я взглянуть на себя в
зеркало - тут же! Десять лет! И он хочет узнать все новости в двух словах.
Дурной малый! Сентиментальный. Десять лет...
И я иду сквозь года, по изогнутому воронкой коридору, увешанному по обеим
сторонам кривыми зеркалами. Я прекрасно знаю то место во времени и пространстве,
где я засек Билла Вудраффа и где он впечатался в мою память. Таким он и
останется навсегда, даже на том свете: пришпилен и вращается вокруг своей оси,
как некий снабженный крылышками экспонат. В этой же точке появляется и та, чей
образ вспыхнул в моем сознании при мимолетном взгляде на театральную афишу. Это
по ней он сходил с ума, без нее не мог представить своей жизни. И все старались
помочь ему в его ухаживаниях: и мать, и отец, и даже прусский петух - муж его
сестры - кукарекал о том же.
Ида Верлен. Как ей пристало это имя! Все в ней соответствовало красивому
сочетанию этих звуков: красота, самоуверенность, непостоянство, изнеженность,
избалованность. Изящна, как севрская куколка, только локоны цвета воронова крыла
да несколько папуасский выверт души. Если только у нее вообще имелась душа.
Живущая лишь ради своего тела, своих ощущений, своих желаний, она и являла собой
только тело, а ее замашки мелкого, взбалмошного тирана бедняга Вудрафф толковал
как проявление невероятной силы характера.
Ида, Ида... Он нам все уши прожужжал этим именем. В ней была какая-то
извращенная хрупкость, как в обнаженных моделях Лукаса Кранаха. Очень красивое
тело, очень черные волосы и вывернутая наизнанку душа, словно камушек выпал из
соответствующего ему обрамления. Во время романа с Вудраффом между ними
происходили душераздирающие сцены, и он нередко оставлял ее всю в слезах. Но
зато на следующий день она получала букет орхидей, или великолепный кулон, или
роскошную коробку шоколада. Ида, как питон, заглатывала все. Она была
бессердечна и ненасытна.
В итоге он добился своего, и они поженились. Но ему пришлось выплатить большой
выкуп. Уголок, который он оборудовал для их любви, явно превосходил его
первоначальные замыслы. И он покупал для нее платья и все, чего бы она ни
потребовала: чуть ли не каждый вечер водил в театры, закармливал сладостями,
сидел рядом с ней и щупал пульс во время ее менструальных тягот,
консультировался со специалистами, когда она начинала покашливать, - словом,
прекрасно справлялся с ролью горячо любящего супруга.
Чем больше он для нее старался, тем больше она им пренебрегала: она ведь была
настоящим чудовищем. Мало-помалу стал распространяться слух, что она фригидна.
Никто из нас в это не верил. За исключением самого Вудраффа. То же самое
произошло у него и последствии, со второй женой. И проживи он достаточно долго,
то самое было бы и с третьей, и с четвертой. Его безрассудная страсть к Иде была
так велика, что, превратись она в безногую калеку, он бы стался верен ей, думаю,
он возлюбил бы ее еще больше.
При всех своих слабостях Вудрафф был таким же одержимым и в дружбе.
Насчитывалось по крайней мере человек шесть, которым он был предан всем сердцем
и безоговорочно доверял. В их числе был и я - самый давний его приятель. Я был
наделен привилегией появляться в их доме, когда мне заблагорассудится. Я там ел,
спал, мылся, брился - я был членом семейства.
С самого начала Ида мне не приглянулась, и не из-за ее отношения к Вудраффу, а
как-то инстинктивно. И ей, в свою очередь, было неприятно мое присутствие: она
не понимала, как ко мне относиться. Я никак не реагировал ни на ее недостатки,
ни на ее прелести - она была женой друга и не более того. А ее такое положение,
разумеется, не устраивало: ей хотелось, чтобы я подпал под ее чары, ходил по
струнке, как Вудрафф и другие. Как ни странно, никогда я не был более
невосприимчив к женскому шарму, чем в то время. Она ничуть не привлекала меня,
хотя иногда мне казалось, что было бы интересно перепихнуться с ней разок, так
сказать. Думал я об этом мимоходом, ничего реального не воображая, но, так или
иначе, она смогла каким-то образом воспринять обрывки этих мыслей.
Порой, когда я ночевал в их доме, она громко заявляла, что ей неудобно
оставаться со мной вдвоем. Обычно она разыгрывала свое недовольство перед
Вудраффом, когда я валялся в постели в ожидании завтрака, а он стоял в дверях и
одной ногой был уже на работе. Вудрафф говорил ей что-нибудь вроде: "Перестань,
Ида. Тебе нечего беспокоиться. Я ему жизнь свою могу доверить".
Как-то я не выдержал, расхохотался и крикнул:
- Не бойся, Ида, я тебя не трону, я импотент!
- Ты импотент? - взвизгнула она, демонстрируя начало истерического припадка. -
Ничего себе импотент. Гнусный бабник!
- Подай ему завтрак, - бросил Вудрафф и закрыл за собой дверь.
Ей была отвратительна сама мысль о прислуживании мне в постели. Она за мужем так
не ухаживала и не могла понять, почему мне оказана подобная честь. Да я и сам не
имел привычки завтракать в постели. Это я позволял себе только в семействе
Вудраффов. Специально, чтобы позлить и унизить ее.
- Почему бы тебе не сесть за стол? - спрашивала она.
- Не могу. У меня эрекция.
- Перестань об этом говорить. Ты о чем-нибудь, кроме секса, можешь думать?
Судя по ее словам, секс был для нее ужасным, грязным, просто оскорбительным
делом. Но повадки ее говорили прямо противоположное. Она была похотливая сучка и
фригидной оказывалась только потому, что обладала характером шлюхи. Если я
поглаживал ее ноги, пока она устанавливала поднос у меня на коленях, она
говорила: "Ну, доволен теперь? Все в порядке? Хотела бы я, чтобы Билл это
увидел, увидел, какой у него верный друг".
- А ты б ему рассказала, - предложил я однажды.
- Да он все равно не поверит. Решит, что я это выдумала, чтобы он начал
ревновать.
Если я просил ее приготовить мне ванну, она прикидывалась возмущенной, но
никогда не отказывалась. Однажды, сидя в ванне и намыливаясь, я увидел, что она
забыла дать мне полотенце. "Ида, - позвал я, - принеси полотенце". Она появилась
в ванной с полотенцем в руках. На ней был только шелковый халат, да пара
шелковых чулок. Когда она потянулась, чтобы положить полотенце на полку, халат
распахнулся. Я тут же нырнул туда головой. Это произошло так стремительно, что
она не успела возмутиться или прикинуться возмущенной. Еще мгновение, и она уже
в ванне, халат валяется на полу, а чулки я ей оставил - в них она куда
соблазнительнее, во всяком случае, больше, чем дамочки Кранаха. Откидываюсь на
спину и сажаю ее на себя. Она будто сука в течке: повизгивает, кусается, тяжело
дышит, стонет, извивается как червяк на крючке. А когда мы досуха вытерлись, она
наклонилась и прихватила зубами меня за конец. Я присел на край ванны, а она,
стоя на коленях, работала так, что за ушами трещало. Я подождал немного, потом
встал, поднял ее, наклонил и дал ей попробовать, как это получается с тыльной
стороны. У нее оказалась тесная сочная норка, и я вошел туда, как рука в
перчатку. Я кусал ее в шею, в мочки ушей, в плечи, повсюду наставил ей отметин,
а самый глубокий знак запечатлел на ее великолепной белокожей заднице. И все это
молча, без единого слова. А когда мы закончили и она убежала к себе
переодеваться, я услышал, как она что-то бормочет, разговаривает сама с собой.
Забавно было узнать, каким способом она выражает нежность.
С того дня, едва дождавшись ухода Билла, она кидалась ко мне. Как-то я спросил
ее:
- А ты не боишься, что он вдруг вернется и застанет тебя в моей постели?
- Да он глазам своим не поверит. Он решит, что мы просто дурака валяем.
- Вот такого дурака? - сказал я и задвинул ей так глубоко, что она охнула.
- Господи, если б он только понимал, как со мной надо! Ему уж очень не терпится.
Достанет и сразу же сует в меня, прежде чем я что-нибудь почувствую. Вот я и
лежу и просто жду, когда он сбросит свой груз, а ему для этого минуты вполне
хватает. А с тобой я вся мокрая еще до тог
...Закладка в соц.сетях
