Жанр: Драма
Сексус
...еловеку с человеком. Большая желтая луна, собаки тявкают нам
вслед. Мне кажется, что мы уже муж и жена, и между нами покой и согласие. Маре
очень хочется запустить пару лебедей в маленькое озерцо позади нашего дома. Нет
ни разговоров о деньгах, ни неоновых реклам, ни магазинной суеты. Как чудесно
дышать чистым воздухом, перестать спешить, дергаться, заниматься только одним,
самым важным - жить! И Мара согласно кивает головой. Как она переменилась, Мара!
Она налилась силой, пополнела, двигается степенно, разговаривая спокойно,
обдумывая каждое слово.
- Так тебе все понятно, Мара? Ты видишь, что за жизнь у нас будет?
Вот так я излагал: самозабвенно, чуть ли не со слезами на глазах, когда в холле
послышались шаги Мод. Быстро собрал листы, перегнул их пополам, прикрыл ладонью
и стал ждать ее вопросов.
- Кому это ты пишешь? - прямо, в лоб спросила она.
- Я знаю кому, - буркнул я в ответ негромко.
- Могу догадаться, что женщине.
- Да, женщине, а точнее сказать - девушке.
Эти слова я произнес медленно, даже проникновенно: я все еще был там, под
большими деревьями, над неподвижной гладью озера с двумя медленными лебедями.
"Раз ты хочешь знать, - подумал я, - пожалуйста, я тебе расскажу. Не вижу
смысла, зачем мне и дальше врать. Я не жалею о том, что наделал. Если б ты могла
полюбить так же, как я - все было бы куда легче. Я не собираюсь тебя обижать, я
просто хочу, чтобы ты позволила мне быть". Все это я проговорил про себя, но Мод
как будто услышала.
- У тебя с ней любовь? Можешь не отвечать, я и так вижу.
- Да, ты угадала, я ее люблю. Я встретил свою настоящую любовь.
- Может быть, с ней ты будешь обходиться лучше, чем со мной.
- Надеюсь, что да. - Я по-прежнему говорил тихим голосом, я верил, что она в
конце концов поймет меня. - Ведь на самом деле, Мод, мы никогда не любили друг
друга. Ведь ты это знаешь.
- Ты никогда не видел во мне человека, - начала она. - Ты унижал меня при своих
приятелях, бегал за другими женщинами, ты и ребенком нашим никогда не
интересовался.
- Мод, ну хоть сейчас не надо такого тона. Я хотел бы, чтоб мы поговорили
спокойно, без упреков.
- Ты можешь так говорить, потому что счастлив. Нашел себе другую игрушку.
- Это не так, Мод. Но послушай: предположим даже, что все, что ты говоришь, -
правда, но что это теперь меняет? Представь себе, что мы плыли на одной лодке, а
она тонет...
- Незачем мне это представлять. Ты собираешься уйти к кому-то еще, а я остаюсь
одна со всеми своими заботами.
- Я знаю, - сказал я, глядя на нее с неподдельной нежностью. - Если б ты
попробовала мне все простить... Неужели это так трудно? К чему продолжать нашу
жизнь? Мы не научимся любить друг друга, не научимся. А почему бы нам не
расстаться друзьями? Я и не думаю оставлять тебя в нужде. Я буду тебе помогать,
я все это обдумал.
- Говорить легко. Ты ведь всегда обещаешь то, что выполнить не можешь. Да ты
забудешь о нас, как только ступишь за порог этого дома. Я тебя знаю. И не могу
себе позволить великодушничать с тобой. Ты меня с самого начала жутко обманывал.
Ты был эгоистом, страшным эгоистом. Я никогда не думала, что человек может быть
таким грубым, бесчувственным, таким бесчеловечным. А сегодня, правда, я тебя
почти не узнаю. В первый раз ты похож...
- Мод, я скажу тебе жестокую вещь, но я должен ее сказать. Я хочу, чтоб ты
поняла. Может быть, мне и надо было быть с тобой именно таким, чтобы научиться
обращению с женщиной. Здесь нет моей вины - судьба распорядилась. Ты послушай:
как только я ее увидел...
- А где ты с ней познакомился? - спросила Мод. Женское любопытство пересилило
все остальные чувства.
- В танцзале. Она - платная партнерша. Я понимаю, звучит не очень, но если б ты
ее видела...
- Нет уж, я не хочу ее видеть. И слышать ничего не хочу о ней больше. Мне просто
было интересно... - Вдруг она бросила на меня взгляд, в котором мелькнуло
сострадание. - И ты думаешь, что такая женщина принесет тебе счастье?
- Ты все время называешь ее женщиной, а она совсем молоденькая девушка.
- Еще хуже. Ох, какой же ты дурак!
- Мод, все не так, как ты думаешь, совсем не так. Право же, тебе не следует
рассуждать об этом. Как ты можешь знать? И потом, что бы ни случилось - теперь
мне все равно. Я уже решил.
И тут она сникла. Неописуемая печаль и усталость были в ее фигуре. Голова
склонилась вниз и набок - так выглядит в петле тело повешенного. Я уставился в
пол, не в силах видеть ее страдание.
Так мы сидели, не глядя друг на друга, несколько минут. Только услышав
всхлипывания, я поднял глаза и увидел ее вздрагивающее, искаженное болью лицо.
Она вытянула перед собой руки, упала головой на стол, прижавшись к нему лицом. Я
встал над ней, положил руки на дрожащие плечи. Мне надо было сказать хоть чтонибудь,
но слова застревали у меня в горле. Не зная, что делать, я гладил ее
волосы. Это была унылая, отстраненная ласка, так гладят голову неведомого
раненого животного, наткнувшись на него в темноте.
- Ну будет, будет, - старался я успокоить ее, - слезами не поможешь...
Рыдания усилились. Я понимал, что говорю не то, что говорю неправду, но и себе я
ничем не мог помочь. Что бы она ни сделала, даже если бы она решила покончить с
собой, я ничего не мог изменить. Я ждал этих слез, знал, что они прольются. И
почти наверняка знал и то, что буду стоять над ней, гладить ее волосы и говорить
неправду. А мысли мои были об одном: если она прекратит это и отправится в
постель, я смогу закончить письмо. Смогу добавить постскриптум о том, что рана
нанесена. И с радостью пополам с грустью смогу написать: "Все кончено".
Вот о чем я думал, поглаживая волосы Мод. Никогда я не был более далек от нее.
Прислушиваясь к ее всхлипываниям, я представлял себе совершенно ясно и с
удовлетворением, как спокойно ей станет через неделю после моего ухода. "Ты же
почувствуешь себя совсем другой женщиной, - мысленно уговаривал я ее. - Сейчас
ты мучаешься, но ведь это естественно и вполне понятно, я тебя не виню, но
только проваливала бы ты со всеми своими страданиями поскорее". Надо было бы мне
встряхнуть ее, чтобы подкрепить эти мысли, но я не успел. Она вдруг выпрямилась,
уставилась на меня полубезумным, отчаявшимся, наполненным слезами взглядом,
вскинула руки и крепко обняла меня. Это был даже патетический жест.
- Ты ведь еще не уходишь, - всхлипывала она, целуя меня солеными жадными губами,
- обними меня покрепче. Боже мой, что же мне делать...
Она целовала меня со страстью, какую я никогда не замечал в ней прежде. Все, и
тело и душу, вложила она в эти поцелуи. И все отчаяние, выросшее между нами. Я
просунул руки ей под мышки, осторожно поднял ее. Мы сплелись так тесно, как
сплетаются только любовники. Кимоно ее распахнулось. Она была голая. Я скользнул
рукой к ложбинке над ее увесистыми ягодицами. Запустил пальцы в большую
расщелину. Я прижал ее к себе, покусывал губы, мочки ее ушей, шею, проводил
языком по векам, корням волос. Она тяжело обмякла в моих руках, глаза заволокло,
сознание словно выключилось. Не держи я ее, она рухнула бы на пол. Не разжимая
объятий, я медленно вывел ее в холл, провел по лестнице и уложил на кровать, а
сам опрокинулся рядом. В каком-то оцепенении я позволил ей раздеть меня. Я лежал
на спине мертвец-мертвецом, и единственно, что во мне оставалось живым, был мой
член. Я почувствовал, как ее рот накрыл его и как медленно с моей левой ноги
соскользнул носок. Моя рука пробежала по ее длинным волосам, поиграла их
прядями, погладила ее грудь, помяла мягкое брюшко. Она сделала в темноте какоето
кругообразное движение. Ноги ее легли мне на плечи, а промежность оказалась
точно над моим ртом. Я обхватил ее зад и прижал его к своей голове. Так
поднимают ведро с молоком и припадают к нему, чтобы утолить жажду. Я пил,
захлебывался, клокотал, словно канюк, терзающий падаль. А ее зубы сжали головку
моего малыша, и она распалилась так, что это стало угрожать его жизни. Обезумев
от страсти, она трудилась вовсю, и я не на шутку испугался, что она отхватит
самый нужный кончик моего самого важного органа. Надо было пощекотать ее как
следует, чтобы ее челюсти разжались и он смог заняться своим настоящим делом. И
началась быстрая, чистая работа - ни слез, ни любовных заигрываний, ни обещаний
того-этого. Поставь меня как надо и засади мне - вот все, о чем она попросила. И
я начал. Холодная ярость владела мной. Это действительно должна была быть наша
последняя схватка. Она уже стала чужой для меня. И мы с ней совершали
прелюбодеяние, предаваясь нечистой страсти, кровосмесительствовали - все, о чем
так любят толковать в Библии. Авраам входил к Сарре или к Агари и познавал их
(странное подчеркивание в английской Библии). Способ, который выбрали эти пылкие
древние патриархи для общения со своими старыми и юными женами, сестрами,
телками, овечками, был, конечно, весьма познавателен. Должно быть, они
вкладывали в это дело всю ловкость и сноровку бывалых греховодников. Я
почувствовал себя Исааком, творящим в храме блуд с кроликом. Она и была большой
белой длинноухой крольчихой. А в себе несла пасхальные яйца, чтобы сбрасывать их
по одному в корзину. И я внимательно изучал все, что было внутри ее, каждую
расщелину, каждый разрыв, каждую трещину, каждую нежную припухлость размером со
съежившуюся устрицу. И она вчитывалась во все это своими испытующими, как у
слепца, читающего по Брайлю, пальцами. Она была похожа на животное, припавшее
всеми четырьмя лапами к земле, и дрожала и мурлыкала, не скрывая удовольствия.
Ни единого человеческого слова, ни единого знака, что ей знакома обычная людская
речь, только: "Глуб... так... сильней... ух ты... давай". Джентльмен из
Миссисипи полностью растаял, растворился в чистилище, в той вязкой субстанции,
которая сформировала подножия всех континентов. Остался только лебедь, окторон
[Человек с примесью 1/8 негритянской крови.] с рубиновыми утиными губами на
нежно-голубой голове. Скоро мы заживем припеваючи, гвоздь программы, сливы и
персики валятся с небес. Последний удар - и вот два бревна вытянулись рядом в
ожидании топора. Прекрасный финиш. Флеш ройял. Я познал ее, и она познала меня.
Снова наступят весна, и лето, и зима. Она будет биться в объятиях, яростно
отдаваться, выть, взлетать к небу, падать на четвереньки и выгибать спину - но
не со мной. Я исполнил долг. Отслужил последнюю службу. Я закрываю глаза, я умер
для остального мира. Да, будем учиться жить в новом мире, Мара и я. А теперь мне
надо потихоньку встать и сунуть письмо в карман. Странно порой заканчиваются
любовные истории. Вы все представляете себе, какие изящество и горечь будут
звучать в ваших последних словах, и совсем не думаете об автомате, который
щелкнет и закроет ваш счет, пока вы будете спать. Это самая надежная гарантия
безошибочности записи. Вы содрогнетесь, но все рассчитано и подсчитано
совершенно точно.
Топор падает. Последние мысли. Свадебное путешествие. Со всеми остановками:
Мемфис, Чаттануга, Нэшвилл, Чикамагуа... Мимо белоснежных хлопковых полей...
аллигаторов, зевающих в речном иле... Последний персик гниет в траве... Луна
полная. Придорожные канавы глубоки. А земля черная, черная, черная...
5
Следующее утро - штиль после шторма. Все как всегда: завтрак, мелочь на дорогу,
бег в метро, обещание сводить Мод вечером в кино. Прошлая ночь для нее была
дурным сном, который лучше всего забыть в сегодняшних заботах; для меня же -
шагом к освобождению. Ни малейшего упоминания о ней не последовало, но прошлая
ночь все время была с нами. Не знаю, что думала Мод, мои же мысли были ясны и
определенны. Всякий раз, откликаясь на ее предложение, слушая ее вопрос, я
говорил про себя: "И это все, что тебе от меня нужно? Отлично, ни в чем тебе не
будет отказа, только не надейся, что я проживу с тобой остаток своей жизни".
Теперь она стала более терпимо относиться к своим плотским порывам. Я часто
спрашивал себя, какие же слова находит она для оправдания этих брачных,
добрачных или послебрачных выходок? Она, несомненно, вкладывала в них всю душу.
Теперь она управлялась куда лучше, чем в первые дни, когда, подложив под задницу
подушку, молча созерцала потолок. Теперь, я полагаю, она предавалась этому с
какой-то отчаянной радостью. Пилиться так пилиться, и к черту отстающих!
Прошла неделя, а я так и не видел Мару. Мод захотелось пойти со мной в театр, в
тот самый театр напротив танцевального зала, где я слушал "Розы Пикардии". Я
просидел весь спектакль, думая о том, что Мара совсем рядом и так далеко. Я
настолько погрузился в размышления о ней, что, выходя из театра, почти
машинально спросил, кивнув на двери танцзала: "А ты не хочешь зайти сюда и
познакомиться с ней? " Это был ужасный поступок, я пожалел о нем в ту же
секунду. Мод взглянула на меня так жалобно, словно я ударил ее кулаком что есть
силы. Я спохватился, тут же взял ее под руку и потащил в другую сторону,
неуклюже прося прощения:
- Я просто так ляпнул, никак не хотел тебя обидеть, подумал сдуру, что тебе
будет любопытно.
Она молчала, и я прекратил попытки загладить свой проступок. В метро она вложила
свою руку в мою, как бы говоря: "Я все понимаю, ты просто бестактен и, как
всегда, ни о чем не думаешь". По дороге домой мы заглянули в кафе-мороженое, и
там, над обожаемым ею до безумия французским мороженым, она расслабилась
достаточно, чтобы паузы между ложечками лакомства заполнять разговорами о разных
домашних разностях - признак того, что неприятный инцидент отодвинут в сторону.
Французское мороженое - роскошь в ее представлении, и свежая рана - такое
сочетание пробудило в ней страсть. Вместо того чтобы, как обычно, подняться в
спальню и раздеться там, она пошла в ванную, примыкавшую к кухне, и, оставив
открытой дверь, принялась одну за другой сбрасывать одежки. Делала она это не
спеша, вдумчиво, я бы сказал, а в финале приступила к расчесыванию волос и тут
позвала меня показать странный синяк на своем бедре. И так она стояла передо
мной, и были на ней только туфли да чулки. Я внимательно исследовал эту
отметину, убедившись между тем, что в Мод проснулось желание. Я легко прикасался
к ней то тут то там - нет ли где-нибудь других, не замеченных ею знаков
нежности. И осыпал ее, один за другим, дотошными вопросами. Я задавал их таким
вкрадчивым, ласковым тоном, касался таких подробностей, что эти вопросы и этот
тон окончательно воспламенили ее, подготовили к отчаянной схватке, причем она
как будто и не сознавала, к чему же именно она приготовилась.
Если бы так же спокойно, холодно, профессионально, голосом врача я сказал бы:
"Полагаю, вам следовало бы прилечь на стол в кухне, я смогу вас тщательно
осмотреть", - она бы без дальнейших уговоров подчинилась, раздвинула бы пошире
ноги, чтобы моим пальцам было легче работать; она бы вспомнила тотчас о своем
неудачном падении несколько лет назад: может быть, поэтому у нее внутри
образовалась какая-то припухлость, она ее, во всяком случае, чувствует, и это ее
тревожит. Может быть, если бы я смог осторожненько ввести туда палец, удалось бы
все прояснить, и т. д. и т. п. Вот что бы она сказала мне.
И, понятное дело, она ничуть не встревожилась, когда я и в самом деле попросил
ее лечь на стол, а сам начал раздеваться: мол, мне жарко от раскалившегося
докрасна калорифера, и т. д. и т. п.
Итак, я сбросил с себя все, кроме носков и ботинок, эрекция у меня была - впору
тарелки разбивать, шагнул вперед и приступил к процедуре. Точнее сказать, я
поочередно прошелся по всем припухлостям, прыщикам, шрамам, родинкам и прочая,
чтобы потом, когда она любезно позволит мне завершить этот осмотр, отправиться в
постель: было уже очень поздно и мне не хотелось слишком ее утомлять.
Но, как ни странно, она совсем не чувствовала усталости. Это она и
продемонстрировала, когда, снявшись со стола, приступила к своим исследованиям.
Ее руки дотянулись сначала до моего петушка и яиц, а потом сжали самый корень
так крепко и в то же время так нежно, что я чуть не брызнул ей прямо в глаза.
Затем она заинтересовалась, намного ли я выше ее ростом, и мы постояли сначала
спинами друг к другу, а потом повернулись лицом; даже когда он оказался у нее
между ног, в голове ее все еще вертелись футы и дюймы, и она попросила меня
подождать, пока снимет туфли: каблуки, мол, у нее слишком высокие, и т. д. и т.
п. Пришлось посадить Мод в кресло, снять с нее туфли, стянуть чулки, и пока я
медленно и почтительно обслуживал ее таким образом, она медленно и почтительно
гладила мой член, хотя дотянуться до него в той позиции было трудновато, и я
великодушно помог ей: придвинул ее и задрал ноги под прямым углом к потолку;
затем без дальнейших церемоний воткнул ей под самую рукоять, подхватил ее под
задницу, перенес в соседнюю комнату, свалил на кровать и с шумом и яростью
взялся за дело. И она, действуя с тем же рвением, упрашивала меня продержаться
подольше, не выходить, не вынимать, чуть ли не навсегда там остаться. И все это
самым искренним, неумелым, непрофессиональным языком. И потом, словно ее вдруг
осенило, она выскользнула из-под меня и встала на колени, низко опустив голову и
раскачивая зад из стороны в сторону. Она заговорила хриплым, прерывающимся
голосом, и теперь это был совсем другой английский, удививший меня, совершенно
непривычный для нее: "Отдери меня, отдери как следует... Ну пожалуйста... Мне
это в охотку".
Конечно, при случае она могла щегольнуть подобными словами, грубыми,
плебейскими, но все-таки, будь она в нормальном состоянии, такие слова могли
вызвать в ней только отвращение, она вознегодовала бы, услышав их от когонибудь.
Другое дело теперь, после маленьких забав, после пальпирования вагины,
после поднятия тяжестей, контрольных предстартовых измерений роста, осмотра
синяков, шишек, шрамов, прыщей и прочей всячины, после нежных мимолетных
пробегов по члену и мошонке, после нежнейшего французского мороженого, после
глупейшего faux pas [Ложный шаг, ошибка (фр.).] по выходе из театра, не говоря
уж обо всем, что пробудило ее творческое воображение с той ночи, когда ей
пришлось услышать мое ужасное признание. Теперь слова "мне это в охотку" самым
точным и верным образом показывали температуру внутри доменной печи, в какую
превратилась ее раскалившаяся щель. Это был сигнал взять ее в оборот без всякой
пощады. Это означало что-то вроде следующего: не имеет значения, какая я была
вчера или сегодня утром, не имеет значения, что я думаю о тебе, кем ты станешь
для меня завтра или послезавтра, - сейчас я хочу этого, и сейчас я согласна на
все: пусть он станет еще больше, еще толще и длиннее, еще сочнее. Я хочу, чтоб
ты оторвал его, пусть он останется во мне. Мне плевать, сколько женщин ты драл,
я хочу, чтобы ты драл меня, драл спереди и сзади, драл, драл и драл. Мне это в
охотку, слышишь ты? Мне это так в охотку, что я могу откусить его. Двигай им
сильней, еще сильней, еще сильней. Мне это в охотку, говорю тебе...
Обыкновенно после таких подвигов я просыпаюсь в скверном настроении. Глядя на
Мод, на ее одеяние, на ее мрачное, недовольное лицо, на всегда поджатые,
неулыбающиеся губы, всматриваясь в нее за завтраком, я иногда спрашивал себя: а
почему бы не вытащить ее однажды на прогулку к берегу океана да и не столкнуть
вниз с какого-нибудь волнолома? Как выбившийся из сил пловец ищет глазами берег,
так я искал признаков развязки, приготовленной для меня Стенли. Но от Стенли не
было ни слуху ни духу. Чтобы кончить со всем этим, я написал Маре, что, если мы
как можно скорее не найдем выход, я покончу с собой. Наверное, очень сильное
получилось у меня письмо, потому что Мара позвонила мне и потребовала
немедленного свидания. Звонила она сразу после ленча, в один из тех суматошных
дней, когда все идет вкривь и вкось. Претенденты так и перли к нам, и будь у
меня пять языков, пять пар рук и не пять, а двадцать пять телефонов на столе, я
и то не смог бы нанять такую кучу людей, что заполнила образовавшийся за ночь в
нашей конторе вакуум. Я попробовал отложить Мару на вечер, но она никак не
хотела ждать. И я согласился: через несколько минут я увижусь с ней по адресу,
который она мне сказала. Это был дом ее приятеля, там нам никто не помешает,
где-то в Виллидже.
Толпа посетителей висла на барьере, и я бросил их на Хайми Лобшера, пообещав
вернуться через полчасика. Такси подъехало к кукольному домику с крохотной
лужайкой перед ним. В дверях меня поджидала Мара. На ней было легкое розоволиловое
платье, а под ним, как я сразу догадался, она была голышом. Закинула
руки мне на шею и впилась в меня поцелуем.
- Прелестное гнездышко, - сказал я, переводя дух и осматриваясь.
- Правда? - спросила она. - Это домик Карузерса. Сам он с женой живет чуть
подальше, а здесь у него что-то вроде запасной берлоги. Я здесь иногда ночую,
когда слишком поздно добираться до дома.
На Карузерса я никак не прореагировал. Подошел к книжным полкам взглянуть на
книги, краем глаза увидел, как Мара сорвала со стены какой-то лист бумаги.
- Что это? - спросил я, скорее изображая интерес, чем интересуясь.
- Ничего особенного. Его рисунок, он просил его выбросить.
- Дай-ка взглянуть.
- А чего глядеть? Самая настоящая ерунда. - Она собралась порвать лист, но я
выхватил его и увидел - Бог ты мой - свое собственное изображение. Прямо в мою
грудь на рисунке был воткнут кинжал.
- Я же говорила тебе, он жутко ревнивый, - сказала Мара. - Не обращай внимания,
он это спьяну нарисовал. В последнее время он вообще стал много пить. Мне
приходится просто стеречь его. Знаешь, он как большой ребенок. Но ты не думай,
пожалуйста, что он тебя не любит, он так с каждым может поступить, кто проявляет
ко мне хоть малейший интерес.
- Ты сказала, он женат. Он что, не живет с женой?
- Она инвалид.
- Сидит в инвалидном кресле?
- Ну не до такой степени. - Она усмехнулась. - Ой, ну зачем сейчас говорить об
этом? Какое нам дело до его жизни! Ты знаешь, что я ему не любовница. Я говорила
тебе, что он нянчился со мной, а теперь настала моя очередь присматривать за
ним, он в этом нуждается.
- Значит, ты здесь иногда ночуешь, а он в это время со своей женой-инвалидом,
так, что ли?
- Он тоже здесь иногда ночует, здесь два спальных места. Ты разве не заметил? -
И тут же она взмолилась: - Ну прошу тебя, хватит о нем; тебе не о чем
волноваться, неужели ты мне не веришь?
Она прижалась ко мне, обняла. Я легко поднял ее, перенес на кушетку, задрал
платье, раздвинул ее ноги, и язык мой скользнул в расщелину. Она тут же потянула
меня на себя, руки ее сначала извлекли на белый свет мой член, а потом,
приглашая его, раздвинули нижние губы. И когда он там оказался, Мара почти сразу
же испытала оргазм, потом второй, потом третий. Наконец встала и побежала в
ванную. Потом я занял место под душем, а вернувшись в комнату, застал ее лежащей
с сигаретой в зубах. Я присел рядом, ласково положил руку ей на развилку.
- Мне пора возвращаться в контору, - сказал я, - а мы толком и не поговорили.
- Побудь еще. - Она поднялась, ее рука легла на мою дубинку.
Я припал к Маре крепким долгим поцелуем. Ее пальцы расстегивали мои брюки, когда
мы услышали, как кто-то возится с дверным замком.
- Это он. - Она мгновенно вскочила и побежала к дверям. И еще она сказала: -
Оставайся на месте, все в порядке.
Я не успел как следует застегнуться, а она уже упала в объятия шагнувшего в
комнату Карузерса.
- У меня гость, - сказала Мара, - я пригласила его посмотреть дом. Но он
собирается уходить.
- Привет. - Карузерс крепко пожал мне руку, на губах дружеская улыбка. Казалось,
мое присутствие ничуть его не удивило. По сравнению с нашей первой встречей он
сильно сдал.
- Вы же не сию минуту уходите, не правда ли? - продолжал он, разворачивая
принесенный с собой пакет. - Как насчет маленькой выпивки? Что предпочитаете:
скотч или рай [Американская хлебная водка.]?
Не успел я сказать да или нет, Мара уже устремилась на кухню за льдом. Я встал
вполоборота к Карузерсу, открывавшему бутылки, и, прикидываясь, что внимательно
рассматриваю книги на полках, торопливо застегнул брюки.
- Надеюсь, вас не разочаровало это место? Этакое убежище, пещера, где я могу
принимать Мару и ее приятелей. А на ней сегодня миленькое платьице, вы не
находите?
- Да, - сказал я, - замечательное.
Наконец он заметил мой интерес к книжным полкам.
- Ничего хорошего здесь не найдете. Лучшие книги - у меня дома.
- Нет, и здесь подбор прекрасный, - сказал я, радуясь, что разговор коснулся
этой темы.
- Вы, как я догадываюсь, писатель. А может быть, мне Мара об этом сказала.
- Ну какой я писатель, - возразил я. - Хотел бы им стать. А вот вы, наверное,
писатель?
Он усмехнулся, сделал глубокий глоток.
- О, по-моему, мы все когда-нибудь пробовали писать. И я тоже, в основном стихи.
Но кажется, у меня есть только один талант - хорошо пить.
Появилась Мара, принесла лед.
- Подойди поближе, - сказал Карузерс, взяв из рук Мары лед и полуобняв ее за
талию, - ты ведь меня еще не поцеловала.
Задрав кверху подбородок, Мара довольно холодно приняла его слюнявый поцелуй.
Брызнула струя шипучки, и, поднеся ко рту стакан, Карузерс пожаловался:
- Нет больше сил торчать в конторе. Черт меня толкнул на это проклятое место.
Делать мне там нечего, только надувать щеки с важным видом да ставить свою
подпись на дурацких бумагах.
Он сделал большой глоток и опустился в глубокое моррисовское кресло [Широкое
кресло с наклонной мягкой спинкой и подушками. Названо так по имени мастера
Уильяма Морриса]. Он был похож на вконец замученного работой бизнесмена, хотя
работы у него было с гулькин нос.
- Вот так-то лучше, - отдуваясь, проворчал он и сделал мне знак садиться. Мару
он подозвал кивком. - Сядь-ка здесь, - сказал он, похлопав рукой по креслу, -
хочу тебе кое-что сказать. Есть хорошие новости.
Я стал свидетелем весьма интересной сцены. Хотелось бы знать, не было ли все это
разыграно специально в мою честь. Он потянул Мару к себе, явно намереваясь
обслюнявить ее еще раз, но она отдернула голову.
- Не валяйте дурака. И пожалуйста, не пейте больше. Вы нап
...Закладка в соц.сетях
