Жанр: Драма
Сексус
...ли в
жизни, это сразу видно.
- О, ты не можешь представить, какую необычайную жизнь он прожил. Когда я его
слушал, я думал, что я-то жить еще и не начинал. Как ты думаешь, чем он
зарабатывает?
Она повернулась ко мне, словно желая сказать, что предпочла бы услышать это из
моих собственных уст. Я смутился. Я не был готов к этой ошеломляющей встрече с
красивой, уверенной в себе и полной такого сердечного расположения женщиной. Мне
захотелось подойти к ней, положить руки на талию и, не отпуская ее от себя,
сказать что-нибудь совсем простое, очень искреннее, то, что и должен говорить
человек человеку. У нее были бархатисто-черные влажные глаза, глубокий, черный,
светящийся дружелюбием взгляд. Неужели она любовница этого очень старого для нее
человека? Откуда, из какого города, с какого света явилась она сюда? Я
почувствовал, что даже два слова, обращенные к ней, помогут мне узнать хоть чтото.
Ей будто передалось мое волнение.
- Кто-нибудь предложит мне выпить? - спросила она, взглянув сначала на него,
потом на меня. И уже прямо обращаясь ко мне, закончила: - Я думаю, подошел бы
портвейн.
- Но ты никогда не просишь выпить, - удивился наш хозяин, приходя мне на помощь.
Все трое мы теперь стояли рядом, Сильвия - с пустым бокалом в руке. - Теперь я
уверен, что вы прекрасно поймете друг друга.
Я смотрел, как она подносит бокал к губам, и у меня кружилась голова:
приближалось некое чудесное приключение. Я интуитивно чувствовал, что под какимто
предлогом наш хозяин оставит нас одних и тогда, не произнеся ни единого
слова, она окажется в моих объятиях. И еще я чувствовал, что никогда больше не
увижу ни одного из них.
Я угадал - именно так все и произошло. Меньше чем через пять минут после ее
появления старый джентльмен объявил, что ему необходимо отлучиться по важному
делу, и попросил нас недолго побыть вдвоем.
Едва за ним плотно закрылась дверь, как Сильвия подошла, преспокойно уселась ко
мне на колени и сказала:
- Сегодня он больше не придет. Теперь мы можем поговорить. Эти слова скорее
напугали меня, чем воодушевили. Я не знал, что и подумать, но тут она поразила
меня еще больше.
- Ну так что же вы обо мне думаете? - спросила она после маленькой паузы. -
Только хорошенькая женщина, может быть, его любовница? Похожа я на такую, как
вам кажется?
- Я думаю, вы очень опасная особа! - выпалил я с неожиданной искренностью. - Не
удивлюсь, если вы окажетесь знаменитой шпионкой.
- О, как у вас развита интуиция! - сказала она. - Нет, я не шпионка, хотя...
- Ну да если б вы ею и были, то никогда не признались бы. Но я и не хочу ничего
знать о вашей жизни. А вот чего мне хочется, так это знать, зачем я вам нужен,
чего вы от меня хотите. Я чувствую, что меня словно заманивают в ловушку.
- О, как это страшно звучит! Давайте разберемся. Если от вас захотят что-то
потребовать, то сначала постараются лучше вас узнать. - Она задумалась и вдруг
спросила: - Вы уверены, что хотите стать писателем и никем больше?
- Что вы имеете в виду? - буркнул я.
- Только это. Я знаю, что вы уже писатель... но ведь можете быть и еще кем-то.
Вы ведь из тех личностей, что занимаются только тем, чем хотят заниматься,
правда?
- Боюсь, что как раз наоборот. - Я усмехнулся. - Пока, за что бы я ни брался,
все кончалось неудачей. Не уверен даже, что я писатель... В данную минуту...
Она поднялась с моих колен, закурила сигарету.
- Неудачником вы никак не можете быть.
Эти слова были произнесены после некоторого раздумья, словно Сильвия искала и
нашла важное решение.
- Ваша беда в том, - продолжала она медленно, убеждающим тоном, - что вы никогда
еще не брались решать задачи, достойные ваших возможностей. Вам нужны проблемы
посерьезнее, трудности потруднее. Да вы, строго говоря, ни за что и не беретесь,
пока вас не прижмет как следует. Не знаю, чем именно занимаетесь вы сейчас, но
уверена, что ваша жизнь вам не подходит. Вы предназначены для жизни, полной
опасностей; вы можете рисковать смелее, чем любой другой... Потому что... Да вы
сами это знаете, потому что вы защищены...
- Защищен? - переспросил я. - Ничего не понимаю...
- Да конечно же, понимаете. - Она говорила спокойно и уверенно. - Всю свою
жизнь... Подумайте минутку. Разве вы не были несколько раз на краю гибели, и
разве всякий раз не спасало вас что-то, почти чудо, когда вы считали, что все
кончено? Разве вы не совершили уже несколько преступлений в своей жизни, а ведь
вас ни в чем не заподозрили. А разве сейчас вы не охвачены очень опасной
страстью, не вступили в связь, которая вас непременно погубит, не родись вы под
счастливой звездой? Я знаю, что вы влюблены. Знаю, что уже готовы на какие-то
решительные шаги... Вы смотрите на меня удивленно, не можете понять, откуда мне
все это известно? Нет у меня никаких чудесных способностей, кроме одной -
распознавать человека с первого взгляда. Смотрите-ка: несколько минут назад вы с
жадностью ждали, что я кинусь к вам. Вы знали, что я сама упаду в ваши объятия,
как только мы останемся вдвоем. Так и случилось, а вас словно паралич разбил, вы
испугались меня, верно ведь? Почему? Что я могу вам сделать? У вас нет ни денег,
ни власти, ни влияния. Что я могу отнять у вас, хочется мне спросить? - Она
помолчала и произнесла: - Хотите знать правду?
В полной растерянности я кивнул.
- Вы боитесь, что не сможете отказать мне, если я попрошу вас о чем-то. Вы
растерялись, потому что влюблены в одну женщину и уже чувствуете, что можете
поддаться другой. Но женщина-то и не нужна вам сама по себе - вы просто хотите с
ее помощью освободиться. Рветесь к более бурной жизни, хотите порвать с прежней.
Кто бы ни была женщина, в которую вы влюблены, мне ее жаль. Вам кажется, что она
сильнее вас, но потому лишь, что вы не уверены в себе. Сильнее вы. И всегда
будете сильнее, потому что всегда думаете только о себе. Будь вы хоть чуть
слабее, я боялась бы вас - вы могли бы стать опасным фанатиком. Но такого с вами
не случится: вы слишком разумны, слишком здоровы, а жизнь любите даже больше,
чем самого себя. А в растерянности вы оттого, что чем бы вы ни увлекались, вам
всегда мало. Разве не так? Надолго удержать вас никто не может, вы всегда
высматриваете, а что там дальше? Ищете чего-то, чего никогда не найдете. Хотите
избавиться от мучений - приглядитесь внимательно к себе. Я уверена: вы легко
обзаводитесь друзьями. И все же у вас нет никого, кого можно было бы назвать
настоящим другом. Вы одиноки. И всегда будете одиноки. Слишком многого вы хотите
- больше, чем может предложить жизнь.
- Подождите минутку, - прервал я этот монолог. - А почему вы решили мне все это
выложить?
Она задумалась, словно ей предстояло найти исчерпывающий ответ.
- Да, наверное, потому, что просто отвечаю на собственный вопрос, - сказала она.
- В этот вечер я должна принять важное решение: утром я отправлюсь в далекое
путешествие. Я увидела вас и сказала себе: этот человек может мне помочь. Но я
ошиблась. Мне не о чем вас просить... Можешь обнять меня, если хочешь. Если не
боишься меня.
Я обнял ее и поцеловал. Потом, все еще держа руки на ее бедрах, отнял губы,
посмотрел в глаза.
- И что же ты там видишь? - Она мягко высвободилась из моих объятий.
Я отступил на шаг и с минуту смотрел на нее.
- Что я там вижу? Ничего. Абсолютно ничего. Как в черное зеркало заглянул.
- Ты расстроен. Что так?
- Меня пугает то, что ты сказала... Значит, я не могу тебе помочь?
- Да нет, ты мне помог... В каком-то смысле. Ты всегда помогаешь... косвенно. Ты
не можешь не излучать энергию, это все-таки что-то значит. Люди тянутся к тебе,
а ты не понимаешь почему. Даже начинаешь их ненавидеть за это, хотя внешне ничем
себя не выдаешь, наоборот - выглядишь таким благожелательным. Я была чуть ли не
потрясена, когда вошла сюда сегодня вечером; потеряла всю свою обычную
уверенность. Взглянула на тебя и увидела... Как ты думаешь, кого?
- Человека, распираемого собственным "эго", да?
- Я увидела зверя и почувствовала, что этот зверь меня разорвет, если я ему
позволю. И на какую-то минуту я почувствовала, что позволю. Ты хотел схватить
меня и бросить на ковер, то есть пойти по тому пути, который тебя ни разу еще не
удовлетворил, не так ли? А во мне ты увидел то, чего никогда не видел в других
женщинах. Ты увидел на мне свою собственную маску.
Она чуть помолчала и продолжила:
- Тебе не хватает духу проявить свою подлинную сущность. Мне тоже. Этим мы и
похожи. Я рискую в жизни не потому, что я сильная, а потому, что умею
использовать чужую силу. И не боюсь поступать так, как поступаю, потому что
иначе просто кончусь. Ты ничего не прочел в моих глазах, но там и читать нечего.
Я сказала уже, что ничего не могу тебе дать. А ты только высматриваешь добычу
для себя, ищешь, чем бы поживиться. И может быть, лучшее для тебя - быть именно
писателем. Осуществи ты на деле все свои помыслы - и стал бы преступником. Тебе
всегда приходится выбирать одно из двух. И вовсе не нравственное чувство
предостерегает тебя от неверного пути - инстинкт выбирает то, что лучше послужит
тебе в дальней дороге. Ты даже не понимаешь, что заставляет тебя отступаться от
всех твоих изумительных замыслов. Думаешь - слабость, страх, безволие, но это не
так. У тебя инстинкт животного, и ты всегда выбираешь то, что лучше всего служит
твоей воле к жизни. Ты без колебаний взял бы меня силой, даже зная, что тебя
заманивают в ловушку. Капкан, в который попадают мужчины, тебя не пугает, а вот
то, что направит твои шаги в ложном направлении, - вот перед этим капканом ты и
останавливаешься. И правильно делаешь. Она снова на мгновение задумалась.
- Да, ты сослужил мне громадную службу. Без тебя я бы послушалась своих
сомнений.
- Сомнений насчет чего-то опасного? - спросил я. Она пожала плечами:
- Кто знает, что такое опасность? Чувствовать себя неуверенно - вот опасность. И
тебе это грозит больше, чем мне. Много вреда ты причинишь другим именно своими
сомнениями и страхом. Ты вот и сейчас уже не уверен, что возвратишься к той
женщине, которую, кажется, любишь. Я отравила твой рассудок. Ты бы отказался от
нее, если был бы уверен, что добьешься того, чего хочешь, без ее помощи. Но тебе
понадобится ее помощь. И вот эту нужду ты будешь называть любовью и будешь этим
всегда оправдываться, высасывая из нее все соки.
- Ну уж тут-то ты ошибаешься, - встрепенулся я. - Если из кого высасывают соки,
так это из меня.
- Этой двусмысленностью ты прикрываешь самообман. Раз женщина не может дать тебе
того, что ты хочешь, ты прикидываешься страдальцем. Женщине нужна любовь, а у
тебя нет этого дара. Был бы ты примитивным мужиком, ты превратился бы в изверга.
Но ты из своей беды делаешь добродетель. Как бы то ни было, буду продолжать
писать! Еще бы: искусство преображает чудовище в красавца. Лучше чудовищная
книга, чем чудовищная жизнь. Искусство - болезненная штука, мучительная и
трогательная. Если тебя не прикончат твои пробы пера, они превратят тебя в конце
концов в общительное, отзывчивое создание. Ты достаточно значительный человек,
чтобы удовлетвориться простой известностью, я это вижу. Может быть, прожив
долгую жизнь, ты откроешь, что есть что-то больше того, что ты называешь жизнью
теперь. Ты еще сможешь жить жизнью для других. Это будет зависеть от того, как
ты воспользуешься своим интеллектом. (Мы взглянули друг другу в глаза.) Ведь на
самом деле ты не такой уж интеллектуал, каким себя считаешь. Твоя слабость -
самодовольство, ты просто гордишься своим умом. Но если ты на него положишься,
тебе конец. Ведь ты наделен всеми женскими добродетелями, но тебе стыдно в этом
самому себе признаться. Ты считаешь, что раз ты так могуч в сексуальном смысле,
то, значит, ты настоящий мужчина. Но твоя сексуальная мощь - всего лишь знак той
подлинной мощи, которую ты еще и не начинал использовать. Не пытайся соблазнять
этим. Такими вещами женщин не одурачишь. Женщина, даже уступающая мужчине
интеллектуально, всегда остается хозяйкой положения. Она может быть рабой в
сексуальном смысле и все равно командует мужчиной. А тебе будет труднее, чем
другим мужчинам: ты ведь не интересуешься господством над другими, тебе с собой
бы управиться. Женщина, которую ты любишь, для тебя всего лишь инструмент для
упражнений.
Она резко оборвала речь, и я понял: она ждет, когда я уйду. Я стал прощаться.
- Кстати, - сказала она, - джентльмен просил передать тебе вот это. - И она
вручила мне запечатанный конверт. - Он, вероятно, объясняет здесь, почему не мог
иначе извиниться за свое таинственное исчезновение.
Я взял конверт и пожал ей руку. Если бы она крикнула мне: "Беги! Спасайся! " - я
бы немедленно кинулся бежать, не задавая никаких вопросов. Я был совершенно сбит
с толку и не мог объяснить себе, почему я сюда пришел и почему ухожу. Меня
занесло сюда на гребне странного восторга, а то, что его родило, было теперь так
далеко и не имело никакого значения. Словом, с полудня до полуночи я совершил
полный круг.
На улице я раскрыл конверт. Двадцать долларов, обернутые бумагой. На бумаге было
написано: "Желаю удачи". Я ничуть не удивился, ведь именно чего-то такого я ждал
с того самого момента, когда мы с ним впервые обменялись взглядами.
Через пару дней после этого происшествия я написал рассказик под названием
"Фантазия на вольные темы". Пришел к Ульрику и прочитал вслух. Рассказ был
написан как бы вслепую, без всяких мыслей о завязке и развязке. Я просто
фиксировал образы, возникавшие в моем сознании, нечто вроде пляски китайских
фонариков. Piece de resistance [Главным блюдом (фр.)] был удар под дых, который
я нанес героине, чтобы привести ее к покорности. Выходка эта (а под героиней
подразумевалась Мара) оказалась неожиданностью скорее для меня, чем для будущего
читателя. Ульрик сказал, что написано замечательно, но признался, что толком не
разобрался, что к чему. Надо бы показать эту вещь Ирен, она должна прийти
попозже. Тут он кстати сказал, что в ней есть жилка извращенности. В тот вечер,
когда все уже разъехались, она вернулась к нему и чуть не затрахала его до
смерти. Он думал, что трех раз для любой женщины вполне хватает, но эта сука
заставила его пыхтеть всю ночь. "Никак не хотела кончать, - сказал Ульрик
жалобно. - То-то ее мужа парализовало, она ему, наверное, все яйца открутила".
Я рассказал Ульрику, что произошло со мной в ту ночь. Он выслушал и сокрушенно
покачал головой.
- Вот со мной, - сказал он, - ей-богу, никогда такого не случается. Кто другой
рассказал бы мне об этом - ни за что б не поверил. А у тебя, кажется, вся жизнь
из таких приключений состоит. Ты можешь мне объяснить, почему так? Понимаю,
разница между нами в том, что я зажат, как птичка в клетке, а ты весь нараспашку
- в этом, может быть, и весь секрет. И до людей ты жаден больше, чем я. Мне
быстро с ними становится скучно, я сам в этом виноват, признаю. Сколько раз ты
мне рассказывал, как интересно провел время после того, как я ушел! Но я уверен,
со мной ничего похожего не произошло бы, проторчи я там хоть всю ночь. И еще: ты
всегда находишь характер там, где никто из нас ничего не видит. Ты умеешь
открывать душу человека или заставляешь его самого раскрываться. Мне не хватает
на это терпения... А теперь скажи мне по-честному, разве ты хоть немного не
жалеешь, что не дошел до конца с этой... как ее зовут-то...
- Ты имеешь в виду Сильвию?
- Вот-вот, Сильвия. Ты сказал, что она вроде бы лулу [От французского
просторечного "loulou" - девчонка, девочка. Под таким "псевдонимом" обычно
представляются обитательницы парижских "веселых домов". Именно это и имел в виду
хлебнувший парижской жизни Ульрик.]. А ты не думаешь, что, если б остался с ней
еще минут на пять, с тобой еще что-нибудь интересное приключилось?
- Я думаю, что...
- Смешной ты малый. Подозреваю, ты хочешь сказать, что ушел и выиграл больше.
Верно?
- Не знаю. Может быть, верно, может быть, и нет. Скажу тебе честно, в тот момент
я совсем забыл, что ее можно поиметь. Разве ты употребляешь каждую женщину, с
которой встретился, а? Если хочешь знать, меня самого поимели распрекрасным
образом. Чего ж еще я мог надеяться вытянуть из нее, если уже прошел через это?
Может, она бы меня трепаком наградила, может, вообще бы меня разочаровала. Я не
очень-то огорчаюсь, когда у меня время от времени урвут кусочек. А ты, кажется,
завел что-то вроде бабьего гроссбуха. Вот потому-то ты никогда и не переплюнешь
меня, прохиндей несчастный. Я из тебя каждый доллар выдираю, как дантист зуб, а
постоял на углу - и незнакомый человек после нескольких слов, которыми мы
обменялись, оставляет мне двадцатку на каминной полке. Чем ты объяснишь это?
- Да и ты не объяснишь. - Ульрик скривил губы. - Просто потому, надо полагать,
что со мной этого не случается, и все тут. Но я хочу сказать вот что. - Он
встал, и тон у него был серьезнее некуда. - Всякий раз, когда тебе по-настоящему
плохо, можешь рассчитывать на меня. А если я обычно не слишком близко принимаю к
сердцу твои беды, так это потому, что знаю тебя достаточно хорошо и мне ясно: ты
всегда сумеешь выскочить, даже если, случится, я тебя и подведу.
- Надо сказать, ты слишком уверен в моих способностях.
- Я говорю так не оттого, что я скупердяй бездушный. Видишь ли, окажись я в
твоей шкуре, меня бы это так угнетало, что я пришел бы к приятелям за помощью. А
ты вбегаешь с усмешечкой и говоришь: "Мне нужно то, мне нужно это... " Ты не
ведешь себя как отчаявшийся человек.
- А по-твоему, я должен бухнуться в ножки и умолять?
- Да конечно же, нет. Снова я по-дурацки выразился. Я хотел сказать, что тебе
завидуют даже тогда, когда ты говоришь, что все плохо. И ты заставляешь нередко
отказывать тебе, потому что словно награждаешь людей тем, что они могут тебе
помочь. А их это раздражает, неужели не понимаешь?
- Нет, Ульрик, не понимаю. Но теперь все в порядке. Приглашаю тебя сегодня
пообедать.
- А завтра снова попросишь на трамвай?
- А тебя это пугает?
- Еще бы! Просто ужас. - Он рассмеялся. - С тех пор как я тебя знаю, ты
постоянно норовишь меня наказать: то на никели, то на даймы, то на квотеры
[Никель - самая мелкая монета достоинством в один цент. Дайм - монета в десять
центов. Квотер ("четвертак") - двадцать пять центов.], а то и на доллары. А один
раз попробовал кинуть меня на полсотни, помнишь? И я всегда держался - нет и
нет. А на наших отношениях это никак не отражается, мы с тобой по-прежнему
хорошие друзья, так ведь? Но иногда мне до чертиков хочется знать, что ты на
самом деле думаешь обо мне. Наверное, не очень-то лестно.
- Могу сразу тебе ответить, Ульрик. - Я беспечно улыбнулся ему. - Ты...
- Нет! Сейчас не надо! Боже тебя упаси. Я вовсе не хочу прямо тут же узнать
правду.
Обедать мы отправились в Чайнатаун, и на обратном пути Ульрик сунул мне десятку,
чтобы доказать, что сердце у него там, где оно должно находиться. В парке мы
присели на скамейку и завели длинный разговор о будущем. Под конец он сказал мне
то, что я не раз уже слышал от других моих приятелей: на себя у него никаких
надежд не осталось, но он уверен, что я вырвусь на свободу и создам нечто
поразительное. И совершенно искренне добавил, что и не думает, что я уже
приступил к тому, чтобы выразить себя как писатель.
- Ты пишешь совсем не так, как рассказываешь, - сказал он. - Ты словно боишься
раскрыться. Если сумеешь это сделать и сказать правду - это же будет Ниагара!
Скажу честно: я не знаю ни одного американского писателя, равного тебе по
таланту. Я всегда в тебя верил и буду верить, даже если у тебя случатся неудачи.
В жизни ты ведь не неудачник, хотя жизнь у тебя сумасшедшая; у меня ни на один
мазок времени не хватило бы, если б я выделывал то, что ты делаешь весь день.
Мы расстались с ним, и я еще раз почувствовал, что, возможно, недостаточно ценю
его дружбу. Я ведь не понимал толком, что мне нужно от своих друзей. Все дело в
том, что я был настолько недоволен собой, всеми своими бесплодными усилиями, что
всех и вся подозревал в несправедливости ко мне. Попади я в какую-нибудь
переделку, уж конечно бы выбрал самую глухую к моим нуждам личность просто ради
удовольствия вычеркнуть это имя из своего списка. Пожертвовав одним другом, я
завтра же найду трех новых - это-то я знал твердо. А какое трогательное чувство
овладевало мной, когда позже, при случайной встрече с кем-нибудь из таких
отыгранных приятелей, не испытывая к нему никакой неприязни, я видел, как
стремится он возобновить прежние отношения, как готов загладить свою вину щедрым
угощением или несколькими долларами. В глубине моей души всегда теплилось
желание увидеть однажды друзей, вернув им вдруг все свои долги. Часто по ночам я
убаюкивал себя, ведя счет этим самым долгам. Спасти меня могла только
неожиданная улыбка фортуны - ведь долгов к тому времени накопилось прилично.
Умрет вдруг какой-нибудь неведомый родственничек и оставит мне в наследство
пять, а то и десять тысяч долларов. Тут же я пойду на ближайший телеграф и
отправлю всю эту кучу денег своим кредиторам. Идти на телеграф надо будет
немедленно: останься деньги у меня хотя бы на пару часов, они сразу же исчезнут
каким-нибудь непостижимым образом.
В ту ночь мне снилось наследство. А утром первое, что я услышал в конторе, -
объявлено о бонусе [Премия, дополнительное вознаграждение.] и можно вот-вот
получить свое. Каждый был взволнован, перевзволнован, чересчур взволнован.
И у каждого на устах был один вопрос - СКОЛЬКО? В четыре дня пришел ответ. На
мою долю пришлось триста пятьдесят. Первым, кого я порадовал, был Макговерн,
старикан, дежуривший при входе, - пятьдесят долларов. Я проверил список.
Приблизительно о десятке персон я мог позаботиться немедленно - все они были
членами космококкового братства, относившиеся ко мне наиболее дружелюбно.
Остальные подождут, в том числе и жена - ей я вообще ничего не скажу о бонусе.
Следующие десять минут я потратил на подготовку небольшой пирушки в "Вороньем
гнезде" - именно там намечалась раздача долгов. Я еще раз заглянул в список:
нельзя было никого пропустить. Занятная компания, мои благодетели! Забровский,
лучший оператор фирмы; ласковый бандюга Костиган; телефонист Хайми Лобшер;
О'Мара, мой закадычный друг, которого я сделал своим ассистентом; малыш Керли,
мой подручный; старый проверенный кадр Макси Шнаддиг; молодой врач Кронский и,
разумеется, Ульрик. Да, чуть не забыл Макгрегора, самого надежного моего
вкладчика, с ним я рассчитывался всегда.
В общей сложности я размахнулся на три сотни: двести пятьдесят - долги и
примерно полсотни долларов - банкет. В итоге я оказался совсем пустым, но это
было нормально. Лишь бы осталась пятерка зеленых на поход в дансинг, чтобы
увидеть Мару.
Я собрал довольно разношерстных людишек, и превратить их в собрание друзей можно
было только одним способом - пусть вместе пьют и веселятся. Первым номером пошла
раздача долгов, что оказалось наилучшей закуской из всех возможных. Следом сразу
же двинулись коктейли, и пошло-поехало. Я хорошо распорядился и насчет еды, и
насчет того, чем ее запивать. Непривычный к спиртному Кронский напился
моментально, ему пришлось покинуть нас и всунуть пару пальцев себе в глотку
задолго до того, как мы приступили к жареным утятам. Когда мы снова обрели его,
он был бледен как привидение: лицо приобрело цвет лягушачьего брюшка, брюшка
дохлой лягушки, покачивающейся в вонючей болотной тине. Ульрику он показался
алкашом, с такими типами Ульрик предпочитал не знаться. А Кронскому как раз
очень не понравился Ульрик, и он поинтересовался у меня с другого боку, чего
ради я притащил сюда этого лощеного засранца. Макгрегор, у которого малыш Керли
вызывал глубочайшее отвращение, все допытывался, как я могу дружить с таким
гаденышем. А вот О'Мара с Костиганом поладили отлично: они завели долгую
дискуссию о сравнительных качествах Джо Генса и Джека Джонсона [Генс, Джо - один
из претендентов на звание чемпиона мира по боксу в 1910 - 1920 гг. Джонсон, Джек
- негритянский боксер, чемпион мира 1908 - 1915 гг.]. Хайми Лобшер пытался
выудить у Забровского что-нибудь свеженькое о делах конторы, но Забровский
придерживался такого взгляда на вещи, который не позволял ему при его положении
делиться информацией.
В разгар веселья моему приятелю, шведу по фамилии Лундберг, посчастливилось
заглянуть в "Воронье гнездо". Я бывал в должниках и у него, но он никогда не жал
на меня насчет отдачи. Я позвал его к нам, усадил рядом с Забровским и тут же
занял у Забровского десятку чтобы рассчитаться с вновь прибывшим. От Лундбергато
я и узнал, что мой старый друг Ларри Хант в Нью-Йорке и очень хочет меня
видеть.
- Тащи его сюда, - скомандовал я шведу. - Чем больше народу, тем веселее.
Температура торжества поднималась все выше. Мы уже спели "Встречай меня в стране
Грезландия" и "В один из тех дней", когда я обратил внимание на двух итальянцев
за столиком неподалеку. Они посматривали в нашу сторону с явной завистью. Я
подвалил к ним и спросил, не угодно ли господам к нам присоединиться. Один из
них оказался музыкантом, а другой - боксером-профессионалом. Я подвел их к столу
и расчистил место между О'Марой и Костиганом. А Лундберг пошел звонить Ларри
Ханту.
Не знаю с чего, но Ульрику взбрело в голову произнести тщательно продуманную
речь в честь Уччелло. Итальянский парень, тот, что музыкант, сразу же навострил
уши. Макгрегор с отвращением отвернулся от Кронского, излагавшего ему свой
взгляд на проблему импотенции - любимая тема Кронского, особенно если он видел,
что слушателю она неприятна. Я наблюдал между тем, какое впечатление плавный
поток Ульриковой речи произвел на итальянца. Он был готов отдать свою правую
руку, чтобы так говорить по-английски. К тому же он был польщен энтузиазмом,
который вызвало у нас имя его соплеменника. Я его чуть-чуть разговорил, увидел,
что он просто ошалел от английской речи, заразился от него этим экстазом и
пустился в отчаянный полет по красотам английского языка. Керли и О'Мара оба
превратились в слух, Забровский переместился к нашему концу стола, а за ним
Лундберг, шепнувши
...Закладка в соц.сетях
