Жанр: Драма
Сексус
...вы, то кончишь тем, что превратишься в
комок флегмы. В конце концов вы выхаркнете этот сгусток и только с годами
поймете, что не от слизи и мокроты избавились вы в тот момент, а от своего
самого сокровенного. И тогда вы обречены лететь по мрачным улицам как безумец,
преследуемый призраками. И в любую минуту вы с полной искренностью сможете
сказать: "Я не знаю, чего хотеть от жизни! " Пусть вы продеретесь успешно сквозь
все ее хитросплетения, вы прильнете к телескопу с обратной стороны и все, что
находится вне вас, вы увидите дьявольски искаженным, размытым, без четких
очертаний. С этой минуты дело проиграно окончательно. Куда бы вы ни кинулись, вы
очутитесь в зале кривых зеркал, вы будете метаться в поисках выхода и натыкаться
лишь на зеркала, из которых вам будет строить рожи искаженное, перевернутое,
столь вами лелеемое "я".
Больше всего в Джордже Маршалле, Кронском, Тауде и сотне им подобных меня
раздражала их внешняя серьезность. Истинно серьезный человек - веселый, даже
беспечный человек. Я ни во что не ставлю людей, не имеющих собственного веса и
потому берущихся за всемирные проблемы. Человек, вечно озабоченный судьбами
человечества, или не имеет собственной судьбы, или боится заглянуть ей в лицо. Я
говорю о большинстве и не имею в виду тех немногих избранников, которые
додумывают до конца, отождествляют себя со всем человечеством и потому наделены
привилегией наслаждаться самой большой роскошью - служением ему.
Была и другая вещь, в которую я совершенно не верил, - работа. С самого раннего
возраста этот вид деятельности представлялся мне уделом тупиц и идиотов. Работа
- абсолютная противоположность творению. Творчество - игра и потому не имеет
другого raison d'etre [смысла существования (фр.).], кроме самого себя, и эта
игра - величайший побудительный мотив жизни. Говорил ли кто-нибудь, что Бог
создал мир для того лишь, чтобы обеспечить себя работой в будущем? В силу
обстоятельств я вынужден был стать тем, кем были многие другие, - рабочей
лошадью. У меня было очень удобное оправдание: я работал, чтобы обеспечивать
существование жены и ребенка. Но на самом деле оправдание дохлое: я ведь
понимал, что, если завтра окочурюсь, они как-нибудь сумеют прожить и без меня.
Так бросить все и стать самим собой! Почему бы и нет? Часть моего существа,
которая трудилась, чтобы дать моей жене и дочери возможность жить так, как им
хочется, та часть, что держала руль семейного корабля - что за бессмысленное и
дутое понятие, - была худшей моей частью. В качестве кормильца я ничем не одарил
мир; он взимал с меня положенное, вот и все.
Мир мог получать с меня что-то ценное только с того момента, как я перестану
быть серьезным членом общества и сделаюсь самим собой.
Государство, народ, народы всего мира - просто-напросто огромное скопище людей,
повторяющих ошибки своих праотцев. Они вцепляются в руль со дня рождения и
стараются не выпустить его до самой смерти - эту тягомотину они величают жизнью!
Попробуйте заставить кого-нибудь из них дать определение жизни, объяснить, что
такое начало и конец всего, - вам ответят непонимающим взглядом. Жизнь - это
что-то такое, о чем пишут философы в книжках, которые никто не читает. У тех же,
кто тянет лямку в самой гуще жизни, нет времени на пустые вопросы. "Тебе-то еды
хватает, так ведь? " Этот вопрос, в котором уже содержится ответ, если не в
абсолютно отрицательном, то в относительно отрицательном смысле (тревожно, что
смысл относителен), был для понимающих людей затычкой всех других вопросов,
возникавших в нормальном эвклидовом пространстве.
Из того немногого, что я прочитал, я смог заметить, что люди, творящие жизнь,
люди, бывшие сами по себе жизнью, мало едят, мало спят и собственности у них
мало или нет вообще. Нет у них иллюзий и насчет долга, обязанностей перед
родными и близкими или заботы о благе государства. Им нужна правда, и только
правда. И лишь один вид деятельности признают они - творчество. Никто не может
купить их услуги, потому что они сами положили себе отдавать все. И отдавать
безвозмездно, ибо только так и можно это делать. Вот какая жизнь влекла меня:
подлинная жизнь здравого смысла. Это была настоящая жизнь, а не ее подобие, так
предпочитавшееся большинством.
Все это я смутно осознавал еще на пороге зрелости. Но понадобилось немало
сыграть в великой комедии жизни, прежде чем такое понимание действительности
стало побудительным мотивом, превратилось в жизненную силу. Дикая жажда жизни,
которую другие угадывали во мне, притягивала как магнит; притягивала тех, кому
нужна была именно такая жажда. И эта жажда умножалась в тысячи раз - прилипшие
(словно железные опилки) ко мне намагничивались и, в свою очередь, притягивали
других. От чувства к чувству, от опыта к опыту.
Но втайне я стремился освободиться от людей, старающихся вплести свои нити в
узор моей жизни, сделать свои судьбы частью моей судьбы. От таких связей, все
накапливающихся из-за моей вялости, не так-то легко освободиться - требуются
отчаянные усилия. Время от времени я дергался, раздирал сети, но лишь
запутывался еще больше. Как будто мое освобождение принесло бы огорчение и боль
близким и дорогим для меня людям. Все, что я делал для своего блага, вызывало
упреки и осуждение. Тысячи раз я оказывался в предателях. У меня было отнято
даже право болеть - так я им был нужен. Умри я, они, наверное, гальванизировали
бы мой труп, чтобы придать ему видимость жизни.
Стоя перед зеркалом, я говорил себе с ужасом: "Хочу увидеть, как я выгляжу в
зеркале, когда глаза мои закрыты".
Эти слова Рихтера [Рихтер, Иоганн Пауль (писавший под псевдонимом Жан-Поль, 1763
- 1825) - немецкий писатель, способствовавший формированию эстетики романтизма.]
потрясли меня невероятно, когда я впервые прочел их. Так же как и следующие,
развивающие эту мысль, слова Новалиса [Новалис (псевдоним Фридриха фон
Харденберга, 1772 - 1801) - величайший немецкий романтический поэт. В своих
философских работах высказывал идеи интуитивистской диалектики, всеобщего
символизма природы, полярности и взаимоперехода всех вещей (так называемый
магический идеализм).]: "Душа находится там, где мир внутренний соприкасается с
миром внешним. Никто не сможет познать себя, если не будет собой и другим
одновременно".
"Знать трансцендентальное "я" другого - значит быть своим и другим "я" в одно и
то же время" - как еще раз утверждает тот же Новалис.
Бывает время, когда идеи порабощают человека, когда он становится жалкой жертвой
чужой воли, чужого разума. Это происходит, так сказать, в периоды
деперсонализации, когда борющиеся в нем "я" как бы отклеиваются друг от друга.
Обычно к идеям не очень-то восприимчивы: идеи возникают и исчезают, их принимают
и отбрасывают, надевают, как рубашки, и стаскивают, как грязные носки. Но в
периоды кризисов, когда разум дробится и крошится, как алмаз под ударами
сокрушительного молота, эти невинные плоды мечтательного ума западают и оседают
в расщелинах мозга, начинается незаметный процесс инфильтрации и возникают
определенные и бесповоротные изменения личности. Внешне никакого резкого
изменения нет, человек не меняет вдруг своих манер, напротив, он ведет себя еще
более "нормально", чем прежде. Эта кажущаяся нормальность все больше и больше
становится покровительственной, маскировочной окраской. Постепенно от маскировки
внешней он переходит к маскировке внутренней. С каждым кризисом, однако, он все
основательнее осознает перемену... Нет, не перемену, скорее, усиление каких-то
глубоко запрятанных в нем свойств. И теперь, когда он закрывает глаза, он может
увидеть себя. Он не смотрит больше сквозь маску. Точнее говоря, он видит без
помощи органов зрения. Видение без зрения, осязание неосязаемого, слияние
зрительного и звукового образов, сердцевинный узелок паутины. Сюда стремятся те,
кто избегает грубого взаимопроникновения чувств; здесь слышны обертоны
осторожного узнавания друг друга, обретения сияющей трепещущей гармонии. Нет
здесь ни обиходных речей, ни четко очерченных граней.
Тонущий корабль погружается медленно: верхушки мачт, мачты, бортовой такелаж. На
океанском ложе смерти обескровленный остов украшается жемчужинами, неумолимо
начинается жизнь анатомическая. То, что было кораблем, превращается в безымянное
и уже несокрушимое ничто.
Люди, как и корабли, тонут снова и снова. Только память спасает их от
бесследного рассеивания в пространстве. Поэты вяжут стихи, и петли этого вязанья
- соломинки, брошенные погружающемуся в небытие человеку. Призраки карабкаются
по мокрым трапам, бормочут что-то на тарабарском наречии, срываются в
головокружительном падении, твердят числа, даты, факты, имена; они - то облачко,
то поток, то снова облачко. Мозг не может уследить за изменяющимися изменениями;
в мозгу ничего нет, ничего не происходит, только ржавеют и снашиваются клетки.
Но в разуме беспрестанно создаются, рушатся, соединяются, разъединяются и
обретают гармонию целые миры, не поддающиеся классификации, определению,
уподоблению. Идеи - неразрушимые элементы Вселенной Разума - образуют
драгоценные созвездия духовного мира. Мы движемся в орбитах этих звезд: свободно
- если следуем их замысловатым чертежам, через силу и принужденно - если пробуем
подчинить их себе. Все, что вовне, - лишь проекция лучей, испускаемых машиной
сознания. Творение - вечное действо, совершающееся на линии границы двух миров.
Оно спонтанно и закономерно, послушно закону. Мы отходим от зеркала, поднимается
занавес. Seance permanente [Непрерывное действие (фр.).]. Лишь безумцы
исключаются из этого действа. Те, кто, как говорится, "потерял разум". Для них
так и не кончается их сон. Они остаются стоять перед зеркалом и крепко спят с
открытыми глазами; их тени заколочены в гробах памяти. Их звезды сплющиваются в
то, что Гюго называл "ослепительным зверинцем солнц, превращенных в пуделей и
ньюфаундлендов Необъятного".
Творчество! Вознесение к высям! Преодоление себя. Прыжок выше головы. Ракетой
взмыть в небеса, схватить раскачивающиеся веревочные лестницы, взойти на стены,
весь мир как трофей, как скальп у пояса, всполошить ангелов в их эфирных норах,
погрузиться в звездные глуби, ухватить кометы за хвост. В таком экстазе писал об
этом Ницше, и вот - вперед, в зеркало и смерть среди корней и цветов. "Ступени и
мнимые ступени" [Речь идет о работе Ницше "Человеческое, слишком
человеческое".], - написал он, и внезапно разверзлась бездна, и мозг подобно
алмазу рассыпался в крошки под дробящим молотом истины.
Когда-то мне приходилось замещать отца. Подолгу я оставался один в темной
каморке, приспособленной под нашу контору. Пока отец пил со своими стариками, я
тянулся к другому животворному сосуду. Моими собутыльниками были свободные умы,
властелины духа. Мальчишка, сидящий при тусклом желтом свете в собачьей будке,
улетал далеко: он жил в лабиринтах великих мыслей, как униженный богомолец
припадая к складкам священных одеяний. От очевидных истин он переходил к
воображению, от воображения - к собственным вымыслам. И перед этой последней
дверью, откуда нет возврата, страх преграждал ему путь. Отважиться на дальнейшее
значило продолжить странствие в одиночку, положиться полностью на самого себя.
Цель обучения - помочь обрести свободу. Но свобода уводит в бесконечность, а
бесконечность страшит. Так появляется удобная мысль остановиться на пороге,
объяснить словами необъяснимую тайну побуждений, велений, непреодолимых желаний,
омыть чувство в человеческих запахах.
Люди тонут, как корабли. Дети тоже. Есть среди них те, что ушли на дно уже чуть
ли не девятилетними, унося с собой тайну своего предательства. Чудища
вероломства глядят на вас безоблачно невинными глазами ребенка; эти преступления
нигде не отметишь, потому что им и названия нельзя найти.
Почему так часто являются нам хорошенькие личики? Почему у чудесных цветов
гнилые корни?
Вчитываясь в нее строчка за строчкой, в ее ноги, руки, волосы, губы, уши, грудь,
пробираясь от пупка к подбородку и от подбородка к бровям, я жадно накидывался
на нее, царапал, кусал, душил поцелуями эту женщину, звавшуюся раньше Марой,
ставшую теперь Моной, которая еще не раз переменит свое имя, свой облик, каждую
мельчайшую черту своего образа и останется все такой же непроницаемой,
непрочитанной, недоступной для понимания, как какая-нибудь застывшая статуя в
заброшенном саду забытого материка. В девять лет или даже раньше могла она как в
обмороке нажать на курок игрушечного на вид пистолета и рухнуть подстреленным
лебедем с высоты своих грез. Вполне возможно, так оно и было: тело ее крепло, а
душа, как облако пыли, развеялась ветром в разные стороны. Колокол звучал в ее
сердце, но нельзя было понять, что означает этот звон. Вот такой оказалась она -
ее образ никак не соответствовал тому, что я создавал в своей душе. И она
навязывала мне его, просачивалась в клетки моего мозга, как просачиваются
мельчайшие капельки яда сквозь пораненную кожу. Царапина затянется, но останется
что-то - след листочка, задевшего камень.
Неотвязные ночи, когда, переполненный жаждой творчества, я не видел ничего,
кроме ее глаз, а в этих глазах, как кипящие пузырьки гейзерового озерка,
появлялись фантомы, росли, набухали, лопались, исчезали и вновь возникали, неся
с собой благоговейный ужас, дыхание неведомого, страх и трепет. Постоянно
преследуемое существо, запрятанный цветок, чей запах никогда не учуять ищейкам.
А за этими призраками, проглядывая сквозь чащобу джунглей, стояло дитя - робкое,
застенчивое и в то же время бесстыдно предлагающее себя. Потом медленно, как в
кино, погружается в воду лебедь, падают снежинки, словно чьи-то тела, а потом
еще и еще призраки и глаза, становящиеся снова глазами, сначала они пламенеют,
как раскаленные угли, потом светятся только проблесками остывающей золы, а потом
свет их становится мягким, как у цветов. А потом нос, рот, щеки выплывают из
хаоса торжественно и основательно, как луна из мрака; маска исчезает, плоть
обретает форму, облик, черты.
Ночь за ночью слова, сны, плоть, призраки. Обладание и необладание. Цветы под
луной, широкоплечие пальмы, запах джунглей, яростный лай ищеек, пузырьки лавы,
хрупкое детское тело, медленный снегопад, бездонная пропасть, и там неясная
дымка расцветает и превращается в плоть. Плоть... Тело... А что есть тело, как
не луна? А что есть луна, как не ночь? А ночь жаждет, жаждет, жаждет...
непереносимо.
"Думай о нас! " - сказала она в тот вечер и быстро побежала вверх по ступеням.
Словно я мог думать о ком-то еще. Только о нас, бесконечно подымающихся по
ступеням. Только мы, двое, и ступени, ведущие в бесконечность. И еще "мнимые
ступени": ступени в мастерскую моего отца, ступени к преступлению, к безумию, к
воротам открытий. О чем же еще я мог думать?
Творчество! Сотворить бы легенду, раскрывающую передо мной ее душу.
Женщина в попытках избавиться от своего секрета. Отчаявшаяся женщина пытается в
любви найти самое себя. Перед бесконечностью тайны она как сороконожка, и земля
уползает из-под каждой ноги. Каждая дверь ведет в еще большую пустоту. Ей надо
плыть, как звезда плывет в бесконечном океане времени. Ей надо запастись
терпеливостью радия, лежащего в глубинах Гималайских хребтов.
Вот уже лет двадцать, как я начал изучать фотогеничность души. К этому времени я
провел сотни опытов и в результате узнал чуть больше - о самом себе. Наверное,
точно так же обстоит дело и с политическими вождями, и с гениями войн: они
ничего не открывают из тайн мироздания, в лучшем случае узнают кое-что о природе
судьбы.
Вначале они кидаются на каждую проблему, как на штурм: решительно и смело идут
напрямик, и чем решительнее и смелее их приступ, тем быстрее они запутываются в
паутине. Нет ничего более неловкого, чем героическая личность. Столь грандиозные
смуты и трагедии не удаются никому, кроме них. Сверкнув мечом над Гордиевым
узлом, они обещают быстрое освобождение: иллюзия, кончающаяся морями крови.
В творце-художнике есть что-то общее с героем. Хотя он действует совсем на
другом поприще, он тоже верит, что предлагает решение проблем. Но его триумфы -
мнимые. После свершения каждого великого дела перед государственным деятелем,
воителем, поэтом или философом жизнь предстает все в том же загадочном обличье.
Сказано, что счастливейшие народы те, у которых нет истории. Тот же, кто имеет
историю, кто историю творит, лишь подчеркивает своей деятельностью бесплодность
великих подвигов. В конечном счете он исчезает так же бесследно, как и тот, кто
просто жил и радовался.
Творческая личность (в борении со своей средой) должна испытывать радость,
которая уравновешивает, если не превосходит, муки самовыражения. Художник,
говорим мы, живет в своей работе. Но этот уникальный способ очень зависит от
индивидуальности. Только в той мере, в какой художник постигает разнообразие
жизни, ее щедрость, он может сказать, что живет в своем произведении. Если
такого постижения нет, то не имеет смысла и не дает никакого преимущества замена
живой реальности на воображаемую жизнь. Каждый, кто стремится подняться над
повседневным мельтешением, делает это не только в надежде расширить или углубить
свой жизненный опыт, но и просто начать жить. Только так борьба художника
приобретает смысл. Взгляни под этим углом зрения - и разница между успехом и
поражением стирается. Вот это и постигает в пути каждый большой художник:
процесс, в который он вовлечен, дает жизни другое измерение; идентифицируя себя
с этим процессом, он расширяет жизнь. А раз так, то подстерегающая его, готовая
над ним восторжествовать смерть отодвигается в сторону, он защищен от нее. И он
понимает наконец, что великую загадку никогда не разгадаешь, она включена в твою
подлинную суть. Сам стань частью тайны, прими ее в себя и живи в ней. В этом
принятии в себя и заключается решение: искусство - не эгоистические выверты
интеллекта. Через искусство, кроме того, устанавливается в конце концов контакт
с реальностью: вот какое великое открытие совершает художник. Здесь все игра и
выдумка, здесь нет твердой опоры для метания стрел, рассеивающих миазмы
глупости, алчности и невежества. Мир не надо приводить в порядок: мир сам по
себе воплощенный порядок. Это нам надо привести себя в согласие с этим порядком,
надо понять, что мировой порядок противопоставлен тем благоизмышленным
порядочкам, которые нам так хочется ему навязать. Мы стремимся к власти, чтобы
утвердить добро, истину, красоту, но добиться ее мы можем только путем
разрушения одного другим. Это счастье, что у нас нет силы. Перво-наперво мы
должны приобрести способность провидения, а потом научиться выдержке и терпению.
До тех пор, пока мы будем покорно признавать, что есть взгляд зорче нашего, пока
будем хранить почтение и веру в высшие авторитеты, слепые будут поводырями
слепых. Люди, верящие тому, что усердием и мозгами можно преодолеть все, тем
более оказываются обескураженными донкихотским и непредвиденным поворотом
событий. Это те, кто вечно разочарован, не в состоянии упрекнуть своих божков
или самого Бога, они оборачиваются к своим собратьям, в бессильной ярости
оглашая воздух пустыми словесами: "Предательство! Глупость! " - и прочим, и тому
подобным.
Огромная радость для художника - постигать высший порядок вещей, распознавать в
своих осознанных и стихийных порывах общие черты человеческих творений и того,
что мы называем творением Божьим. В произведениях фантастики порядок,
обнаруживающий наличие регулирующего закона, куда нагляднее, чем в других
произведениях искусства. Нет ничего менее беспорядочного, менее хаотичного, чем
фантастика. Эта штука, представляющая собой не что иное, как чистейший вымысел,
пройдя через спады и подъемы, устанавливает, как вода, свой собственный истинный
уровень. Бесчисленные истолкования не приносят ничего, лишь усиливают значение
того, что кажется неинтеллигибельным, а говоря не философски, не постигаемым
лишь разумом. Эта неинтеллигибельность, как бы то ни было, имеет глубокий смысл.
Она задевает всех, хотя кое-кто предпочитает прикинуться незадетым. В фантастике
присутствует нечто, что можно уподобить эликсиру алхимиков. Этот таинственный
элемент, часто определяемый как "полная бессмыслица", несет в себе привкус и
аромат того огромного непостижимого мира, где наша душа воспринимает ритмы
космоса и общается с непознаваемым. "Бессмыслица" - одно из самых
неистолкованных слов в наших толковых словарях. Оно представляет лишь
отрицательную величину, так же как и "смерть". Никто не может объяснить, что
такое "бессмыслица" - ее можно только продемонстрировать, указать на нее. Но
добавим, что осмысленное и бессмысленное оказываются равноценными, стоит лишь
приглядеться попристальнее. Бессмыслица - часть других миров, она лежит в других
измерениях, и жест, которым мы отталкиваем ее, безапелляционность нашего
обвинительного приговора свидетельствуют о том, что ее природа обременительна
для нас. Мы отбрасываем все, что не вмещается в убогие рамки нашего разумения. А
ведь между глубиной и бессмыслицей можно, оказывается, обнаружить весьма
неожиданное сходство.
Почему же я немедленно не бросился с головой в бессмыслицу? Потому что, как и
другие, я этого боялся. Но еще важнее тот факт, что, не поставив себя вовне, я
завяз в самом сердце паутины. Я прошел собственную разрушительную школу
дадаизма: сначала ученый-исследователь, потом критик, а потом убивец с крушащим
все молотом. И вот мои литературные эксперименты лежат в руинах, как античные
города, взятые вандалами. Я хотел приступить к строительству, но не было
надежных материалов, а проекты и планы не дошли даже до первоначальных эскизов.
Если материалом искусства является человеческая душа, то я не представлял себе,
что может вырасти из мертвых душ под моей рукой.
Запутываться во множестве драматических эпизодов, беспрестанно участвовать во
всех означает среди прочего и то, что человек не подозревает даже об очертаниях
той гигантской драмы, в которой деятельность людей представляет лишь крохотную
частицу. И когда вы беретесь за перо, вы кладете конец одному роду деятельности
и вызываете совсем другие силы. Погруженный в молитвенную сосредоточенность,
монах неспешными шагами вступает под своды храма и тем самым пускает в ход
ритуал молитвенного общения с Богом - вот живая картинка начала писательского
труда. Разум, занятый до того наблюдением и осмысливанием, теперь задумчиво
бродит в мире форм и образов, они беспрерывно снуют вокруг, приводимые в
движение простым взмахом его крыльев. Нет, он не тиран, подчиняющий своим
желаниям перепуганных обывателей порабощенного им царства. Он скорее
исследователь, пробуждающий к жизни дремлющие создания его фантазий. Акт
фантазирования, словно бодрящий сквозняк, врывается в заброшенный дом, и вся
обстановка твоего сознания оказывается в новой ambiance [атмосфере (фр.).].
Стулья и столы приходят на помощь, затхлый воздух улетучивается, представление
начинается.
Бесполезно докапываться до цели этой игры. С таким же успехом можно вопрошать
Творца: зачем взрываются вулканы, зачем беснуются тайфуны - ведь они ничего не
приносят, кроме разрушений и гибели? Но гибельны-то они для тех, кого поглощают
в своих воронках, а для тех, кто выберется из них, кто изучает их - они
созидательны. Фантазер, если он не погибнет в кораблекрушении, вернувшись из
путешествий, может - и обычно так он и поступает - превратить свои рухнувшие
снасти в материал для другого дела. Лопнувший мыльный пузырь не вызывает у
ребенка ничего, кроме удивления и восторга. Изучающий иллюзии и миражи реагирует
по-другому. Мыльный пузырь может открыть ученому целый мир эмоций и мыслей. Тот
же самый феномен, заставляющий ребенка визжать от восторга, рождает в мозгу
серьезного экспериментатора ослепляющую вспышку истины. В художнике эти
контрастирующие, то смешивающиеся друг с другом, то поглощающие одна другую
реакции оказываются сильнейшим катализатором того, что можно назвать
претворением. Наблюдательность, умение анализировать, способность к обобщению -
все эти дарования бледны и безжизненны без претворения. Роль художника в том,
чтобы отодвинуться от реальности, погрузившись в нее. Это значит увидеть на поле
битвы больше, чем просто "гибель", как представляется это невооруженному глазу.
Ибо с начала времен картина, которую мир предлагает человеческому взору, вряд ли
может показаться чем-либо иным, кроме зрелища безнадежно проигранного сражения.
Так было всегда и так будет, пока человек не перестанет смотреть на себя как на
очаг противоречий, пока он не научится быть "я" другого "я".
10
По субботам я обычно уходил из конторы в полдень и завтракал либо с Хайми
Лобшером и Ромеро, либо с О'Рурком и О'Марой. Иногда к нам присоединялись Керли
или Джордж Мильтиадис, греческий поэт и ученый из посыльной службы. Иногда
О'Мара приглашал с собой Ирму и Долорес. Эти две некогда скромные секретарши в
рекламном отделе Космококковой службы теперь могли позволить себе покупки в
больших магазинах на Пятой авеню. Ленч затягивался до трех, а то и до четырех
часов, а потом я тащился проторенным путем в Бруклин к Мод и малышке выполнять
еженедельный долг.
Если шел снег, то наши прогулки по парку отменялись. Мод очень неплохо
смотрелась в домашнем халате, с длинными, свободно спадавшими к поясу волосами.
Комнаты были жутко загромождены мебелью. Мод сидела, откинувшись на кушетке,
возле которой всегда держала коробку конфет.
Глядя на то, как мы здороваемся друг с другом, человек со стороны мог бы
подумать, что встречаются старые друзья. Дочки частенько не оказывалось дома -
убегала к соседям играть с кем-нибудь из подружек.
"Она прождала тебя до трех часов", - говорила Мод, придавая своему голосу тон
мягкого упрека, но я чувствовал, что втайне она взволнована тем, что мы остались
наедине.
Я принимался объяснять, сколько работы было у меня в конторе, а она смотрела на
меня, как бы говоря: "Знаю я твои оправдания. Хоть бы придумал что-нибудь
нов
...Закладка в соц.сетях
