Жанр: Драма
Рассказы
... сделался жутко напористым и все на свете знал, знакома
ведь тебе вся эта прекрасная щенячья шелуха...
Галка кивнула. Она вытащила из холодильника жесткий сыр в
прозрачной ванночке и резала его теперь тонкими просвечивающими
ломтиками.
- Там еще колбаса, - сказала она. - Но немного, какие-то
остатки. Я решила приберечь на потом.
- Ага, - сказал Борис, усмехнувшись внутренней ее
деловитости, и, чуть помолчав, добавил. - Мне кажется почему-то,
что нынешний этот бардак идет как будто мне на пользу.
- Да, сказала она. - Pаньше ты говорил много лишних слов. Они
здорово мешали.
- Отсутствие практики, - сказал Борис. - С теми, кто был
вокруг, я начал забывать этот язык. Мы слишком редко с тобой
пересекались.
- Да, - сказала она.
- Кажется, все просто возвращается на круги своя, - сказал
Борис.
Галка хмыкнула неопределенно и качнула головою. Идиотка,
подумал Борис. Не о том она. Впрочем, сам хорош. Повода давать не
стоило. За повод здесь сейчас сойдет что угодно.
- Вообще это идиотизм, - сказал он. - Ты помнишь, когда мы
все в последний раз собирались?
- Месяцев за восемь до Венькиной смерти, - сказала она.
- За девять, - машинально поправил Борис. Похоже, она и
впрямь ничего не боялась.
- Да, верно, это было на Новый год... Знаешь, я же обо всем
этом думаю и понимаю, что страшно счастливая, хоть и дико теперь
это звучит. То есть и раньше, конечно, ясно было, но теперь-то
отчетливей, а надо бы тогда... Правда, хорошо, что я все сама
видела. Если бы мне рассказали, было бы хуже...
Борис прикурил новую сигарету от почти догоревшей и протянул
Галке полураскрытую пачку. Она поморщилась и качнула головой,
прищуренно глядя поверх него в глубокое небо над крышами и
верхушками деревьев.
- Ветки, небо... Как будто я маленькая девочка и заблудилась
в лесу, - сказала она. - Я же, идиотка, хитрой себя считала, так
и не говорила ему ничего, пока не подтвердится, уверенной не
была. Теперь вот уверена, а он ничего и не узнает. Сглазить,
дура, боялась...
Борис помотал головой непонимающе, потом чертыхнулся,
торопливо загасил бычок и потянулся к форточке.
- Не суетись только, - сказала она. - И не надо за меня
бояться, я же вижу, как вы тут за меня боитесь, а теперь еще
будете вдвое. Хотя ты еще умудряешься оставаться каким-то образом
в рамках приличия. Может, и понимаешь даже, что бояться тут
нечего. Ничего со мною такого не случится, черта вам лысого. Мне
даже и не страшно почему-то, хоть это и неправильно...
- Это ничего, - сказал Борис, мягко кладя свою ладонь ей на
запястье. - Это ничего. Это нормально...
Она так же мягко высвободила руку и встала снять с плиты
вскипевший чайник. Борис чертыхнулся мысленно своей неуклюжести.
Опять вообразит совсем не то. Потому что того, что есть, не
поймет. Хоть это уже и менее страшно. Это, в конце концов, уже
его дело, и никого он сюда впускать не намерен, даже ее. А вернее
- ее тем более. Он встал, открыл дверцу шкафа и принялся
доставать чашки и блюдца. Через открытую форточку перетекала с
улицы струйка пронзительно-холодного воздуха, и шуршали, шуршали,
шуршали за окном чуть шевелящиеся листья, покрывавшие землю
многослойным ковром.
- Знаешь что, - сказал Борис, передернув плечами под
леденящей этой струйкой, - прохладно здесь. Пойдем в комнату. И
новости заодно посмотрим.
- За излишнюю заботу - уволю, - сказала Галка, но уже не
сердито и не слишком всерьез.
Они взяли чайник, чашки и тарелку с бутербродами, перешли в
большую комнату и сели за стол перед телевизором. Из своей двери
вышла Pитка, растрепанная и измученная. Борис разлил чай по
чашкам. Они сидели, молча пили чай и смотрели на разрушенный
Бейрут и на веселых розовых поросят из-под Pязани. По ногам
слегка тянуло, но это было не страшно, а дикторша, незнакомая и
улыбчивая, пообещала на завтра такую же ясную осень. Потом
новости кончились, начался эстрадный концерт с волосатыми и
безголосыми исполнителями, телевизор выключили, и вот тут в дверь
позвонили.
Борис, с неожиданным усилием сгибая ноги в коленях, вышел
мимо напряженно замерших девчонок в прихожую и прислушался. За
дверью было тихо. Под рукою, в углу висела старая двуствольная
тулка, а на телефонной тумбочке стояли четыре увесистых папковых
цилиндрика с латунными донышками. Борис потянул было к ним руку,
но вдруг испугался выдать себя пронзительным треском эжектора.
Звонок нетерпеливо звякнул еще раз, и он осторожно подошел к
двери. В размытом и выпуклом круге глазка маячила восхитительно
родная Левкина физиономия. Борис повернул ручку, посторонился и
прислонился к стене, выдыхая все, что у него там накопилось.
Левка провел по сторонам критическим взглядом, иронично хмыкнул
при виде двустволки, но не сказал ничего, протянул Борису набитую
хозяйственную сумку, а сам, не разуваясь, прошлепал в комнату и
сказал Pитке:
- Здравствуй, малыш. Как вы тут без меня?
Борис потащил сумку на кухню, разбираться. Было там восемь
полубуханок простого черного хлеба, десяток банок морской
капусты, пять пачек "Дымка" и резиновый крокодил. Вывалив все это
на стол, он встал под форточкой и закурил, глядя в окно и слушая,
как неразличимо бубнят за стенкой два голоса. Потом голоса
стихли, Левка вышел на кухню, налил себе чаю и сказал, будто
извиняясь:
- Я тут прикупил немного, что по дороге подвернулось...
- Ничего, нормально, - сказал Борис. - Тебя кормить?
- Нет. Я ненадолго.
Помолчав немного, он добавил:
- Убрал бы ты эту штуку, что ли... Толку ведь никакого.
Pазозлишь только.
- Двоих положу, - упрямо сказал Борис.
- А если толпа?
- Так даже лучше. Первым-то точно никто не сунется.
- Дай-то бог, - сказал Левка. Он закурил и продолжил тише. -
Галку побереги. Я понимаю, тебе странно это слышать, отношения-то
у нас с нею всегда были натянутыми, но ей трудно сейчас...
Дурак, подумал Борис. И сказал:
- Она сама кого хошь побережет.
Дурак. И ничего-то он не понимает.
- Я просто помню тебя тогда, - сказал Левка. - По-моему, для
тебя с тех пор ничего так и не изменилось. Тебе и карты в руки...
Ну точно дурак, подумал Борис. И сказал:
- Слушай... Не лез бы ты сюда, а?
Левка кивнул, отвел взгляд, помолчал, потом добавил:
- А ружье убрал бы все-таки... Впрочем, как знаешь.
Борис поморщился и сказал, нехотя и медленно:
- Брось. Место тихое. Никто сюда не сунется. И потом, с моими
честными славянскими глазами...
Он приумолк на середине фразы, потому что в кухню, тихо
шаркая шлепанцами, вышла Pитка. Левка провел пальцами по ее щеке
и сказал, тихо и ласково:
- Подожди в комнате, малыш. Я зайду попрощаться.
Pитка прижалась щекою к его плечу, потом кивнула и с тем же
шарканьем вышла.
- Где ночуешь сегодня? - спросил Борис.
- Не знаю. Может, в редакции. Охрана там пока еще не
разбежалась. Плюются, но стоят. Если не дозвонюсь, успокой ее
немного. Найдешь, что сказать. Место, в конце концов, и вправду
тихое. Девчонкам вот только не очень...
- Мне зато просто, - усмехнулся Борис. - Все хорошо, все
правильно. Ты уходишь, а я остаюсь. И когда Венька уходил, тоже
оставался. С чистой совестью. Должен же кто-то оставаться, ведь
правда?
- Это истерика? - поинтересовался Левка, давя окурок в
пепельнице. - Я думал, ты так, а ты клинический. Брось. И перед
девчонками выпендриваться не вздумай.
- Сам ты... - беззлобно сказал Борис.
- Там-то мы и без тебя справимся, а вот тут - некому. Ты,
кажется, забывать начал, зачем тут торчишь. Вспоминай изредка. А
я работать пошел. С ними нам все равно не ужиться, ведь знаешь
же. Места у тебя еще много?
- Человек восемь приму. Со жратвой только туго. И Гольдбергов
я не застал, попробуй связаться. Да, - кто сюда пойдет, пусть
сперва с угла из автомата прозвонится. Неохота мне седеть раньше
времени.
- О'кей, - сказал Левка. Он взял со стола резинового
крокодила, заглянул на пару минут в комнату, потом вышел и
остановился у входной двери.
- Ни пуха, - сказал Борис.
- К черту пошел, да? - пожелал Левка и ткнул его кулаком в
плечо.
Закрыв дверь, Борис вернулся на кухню. Галка опять стояла у
окна, смотрела на тихую эту ясную осень и слушала шорох листьев,
входивший через форточку. Жаль будет, если она поняла что-то
неправильно. В конце концов, четыре года назад этот вопрос они
уже выяснили, и пересматривать его, пожалуй, не стоит. Тем более
сейчас. А то, что он по этому поводу думает, - его дело. Как, в
сущности, и то, зачем он во все это ввязался.
- Не маячь, - попросил Борис. Галка вздохнула, отошла к
раковине и принялась мыть чашки.
В большой комнате Pитка скользила жестким отрешенным взглядом
по квадратикам обоев, и была в этом взгляде и во всей ее фигуре
сжатая напружиненность.
- Димон спит? - спросил ее Борис.
- Спит, - сказала она. - Сначала проснулся, а теперь спит.
- Легла бы сама, а?
Она усмехнулась нехорошо и отрицательно качнула головой.
Ну да, подумал Борис, усаживаясь за свой стол и сдергивая с
ручки колпачок. Бароны еще и дерутся. Он попытался взяться опять
за работу, но мешала все та же навязчивая тишина, разбавляемая
заоконными шорохами. Бароны еще и дерутся, подумал он с легкой
издевкой. Какая тут, к черту, работа, когда за стенкой безмятежно
спит счастливый и мирный Димон, а еще живут сейчас в этом доме
две печальных женщины, две растерянных и сжатых девчонки, у
каждой - свое, и за окном стоит тихая такая и совсем безлюдная
осень, а в дверь звонят, звонят упорно и настойчиво, и надо идти
открывать...
1992.
Александр Милицкий
Сентябрь, пришедший вслед за августом
Вечер был прохладным и туманным. В государственном ларьке у
метро ты купил запоздалый букет скромных роз, вовремя вскочил на
подвернувшийся кстати троллейбус и слегка подивился маркерам,
провешенным от остановки до самого подъезда. Дверь открыла
Леночка. Ты разулся, отдал цветы и втиснулся в кухню.
Народу, вообще говоря, на кухне было немного - бородатый
Крепс, бородатый Валерка, Гришенька Манкуртов, сама Нелька, да вы
с Леночкой втиснулись. Просто кухня была хрущевская,
шестиметровая, да, к тому же, по столь великому поводу разрешено
было там курить, и от дыма казалась она и вовсе крохотной. На
столе стояли пустые почти бутылки, а разговор тек все больше
бестолковый, как оно и водится в таких случаях. Временами
Гришенька вспоминал про гитару и что-нибудь пел, пел, надо
сказать, весьма здорово. А ты сидел, вдавившись между плитой и
подоконником, и поглядывал то на Нельку, на которую очень важно
было насмотреться, то на осенние окна соседнего дома, видные
сквозь осенний туман поверх осенних деревьев.
Осень вообще вязалась для тебя как-то с этим домом. Впервые
ты попал сюда именно осенью, приглашенный Леночкой в гости.
Придя, ты застал горячий чай, толпу милых людей, хорошую гитару и
эту самую кухоньку, что все вместе пришлось как нельзя более
кстати. Ты выпендривался, надрывал струны, пытался блистать
искусством вокала, когда откуда-то из дебрей квартиры появилась и
присела на угол Нелька. То есть ты и не знал тогда, что это
Нелька, просто ты увидел лицо без тени игры или маски, прямые
карие глаза, и как-то все остальное стало просто обрамлением. Ты
вдруг обнаружил, что поешь именно для нее, причем поешь, как тебе
давно уже не удавалось. Выпендрежа и там, конечно же, было
изрядно, - как бы это ты смог не выпендриваться, - но было это не
фатально, не занудно, не отвратно, просто ты был самим собой, но
тем собой, который немного лучше, ничего при этом из себя не
изображая. Вы очень мило посидели тогда, и перед поздним вашим
разбеганием Нелька, как хозяйка провожавшая тебя до двери,
сказала единственную, пожалуй, за вечер адресованную именно тебе
фразу, - а говорила она вообще в тот вечер мало. И сказано-то
ничего особенного не было, - просто что ты этому дому пришелся, и
чтобы появлялся еще. Но и этого оказалось вполне достаточно,
чтобы ты в первый же свободный день с утра пораньше закатился в
гости.
И, конечно же, застал там Маратика. Замечательного Маратика,
который медленно просыпался, почесывая черную бороду. Дурак ты
был, конечно. И, соответственно, проболтавшись там некоторое
время, определяемое твоими представлениями о приличиях, смылся
оттуда с искреннейшим чувством сожаления. Естественно, напрасно.
Впрочем, это сейчас ты так можешь рассуждать, а тогда - совсем
иначе. Потому что Маратика ты любил, и не хотел делать чего-то
ему в пику, Нелька же вообще не была в твоих глазах тем
человеком, которому можно было бы навязывать или же предлагать с
излишней настойчивостью что бы то ни было. Делось куда-то
извечное твое нахальство в этот раз, как отрезало.
По крайней мере, год ты там еще не появлялся, и другого тогда
и быть, разумеется, не могло. Ото всех этих вещей отключился ты
старательно, вроде ничего и не было.
А приблизительно через год Марат, работавший уже у тебя в
конторе, зашел к тебе по каким-то делам, простуженному и
температурившему. Вы решили все свои вопросы, потом ты залез в
кухонный шкафчик и извлек домашней клюквенной настойки, вы
продегустировали ее раза по три и пошли перекурить на лестницу.
Заговорили, естественно, о вечном. Маратик вздохнул едва на тему
о своей недосягаемой мечте, пару слов всего сказал, и тянул себе
свою сигаретку дальше, погруженный в свои переживания и не особо
отмечавший, что там происходит вокруг. А ты стоял рядом на
полутемной дымной площадке и знал совершенно уже точно, что вот
сейчас ты его проводишь, оденешься, черт с ней, с болезнью, и
поедешь туда без звонка, через весь город, ввалишься и скажешь
открывшей двери Нельке - Здравствуй. Вот он я. Я приехал.
И пускай делает с этим что хочет. Впрочем, что - тоже
понятно. Она просто кивнет, посторонится, давая проход, и ты
пройдешь простым и естественным образом, без слов и вопросов,
потому что только так и должно быть.
Черта лысого оно так получилось. Дверь открыла, конечно же,
Леночка, а в кухне опять было битком народу, только Нелька
скрывалась где-то в дальней комнате с больным зубом, и даже парой
слов с нею перекинуться тебе не удавалось. Ты что-то там говорил,
что-то пел, катастрофически ощущая, как все идет наперекосяк,
какой ты распоследний кретин и насколько вообще было глупо
пускаться в эту поездку с какими-то бредовыми надеждами. Так оно
все и шло, пока в двенадцатом часу, решив, наконец, сматывать
удочки, при попытке подняться с места ты неожиданно не пошатнулся
и не схватился за край стола. Благотворное действие алкоголя
подошло к концу, и болезнь тут же напомнила о себе ознобом и
помрачением в глазах. Кто-то наиболее сообразительный догадался
пощупать твой лоб, охнул, и следующие полчаса ты просидел,
завернутый в плед, пока вокруг тебя скакали все, кому не лень,
разыскивая остатки какой-то настойки, банку малинового варенья,
таблетки, что-то там еще...
Никуда ты, разумеется, тем вечером не уехал. И когда все,
кому должно было разбрестись, наконец, разбрелись, и ты сидел в
уголочке, ожидая решения дальнейшей своей судьбы, Нелька
посмотрела внимательно тебе в глаза, взяла за руку, отвела в свою
комнату и уложила на диванчик.
Интересно, бывали ли еще на свете такие идиоты. Вы лежали
рядом, под одним одеялом, тесно прижавшись друг к дружке,
замерзшие и дрожащие, - ты от простуды, Нелька от зубной боли, -
и говорили, проваливались временами в какое-то напоминавшее сон
забытье, потом вдруг разом продолжали разговор с прерванного
места, внезапно и сбивчиво, и теснее прижимались друг к другу, и
снова куда-то плыли, и было это все до невозможности хорошо,
потому что не было нужды ни в лишних словах, ни в лишних
движениях, ни в чем не было нужды, кроме этого разговора, и
урывочного забытья, и щекочущего щеку горячего дыхания, и боязни
спугнуть все это неосторожным прикосновением, и ощущения дорогой
тебе тяжести головы на плече...
А потом, через пару дней, придя уже немного в себя, ты
позвонил и пригласил ее к себе, и жутко боялся разнообразнейших
возможных причин, но причин не оказалось, и за время,
остававшееся ей, чтобы собраться и доехать, ты перерыл все
окрестности в поисках коньяка или хотя бы шампанского, но нигде
не было даже водки, стояло время алкогольных кризисов, и ты успел
смотаться до Смоленки, взять шотландское виски "Тичерз" за
бешеные тогда семьдесят рублей, купить букет роз и поймать ее в
центре зала на своем метро.
Потом вы сидели в тесной твоей комнатушке, заваленной книгами
и увешанной звездными картами, пили неразбавленное виски, изрядно
отдававшее самогоном, и опять говорили, говорили, говорили. В
какой-то момент лицо твое случайно приблизилось настолько, что ты
рискнул попробовать сделать то, чего тебе жутко хотелось весь
вечер. Оказалось, ее губы ждали этого. Ничего особенного не
произошло, просто все было так, как и должно быть. Вы посмотрели
друг на друга, расхохотались в голос, и ты сказал, почему-то
шепотом:
- Пойдем в душ?
Хотя вряд ли была там вопросительная интонация, не было у
тебя никакого вопроса.
- Пойдем, - сказала она.
И, бережно проводя губкой по влажному ее плечу, ты вдруг
поймал себя на том, что совсем не смотришь вниз, туда, где должно
бы быть интересно, не смотришь туда, потому что есть глаза, ее
глаза, и вот в этом-то все и дело. И когда вы вернулись в
комнату, она легла на старенький твой диванчик, легла очень
просто, и не было в этом движении ничего иного, кроме того, что и
должно было быть...
Это была та осень, когда танки шли к Москве, Язов врал про
уборку урожая, а неожиданно свалившийся на тебя посреди Тверской
Сережка Черняк, спешно примчавшийся из Бельгии, торопливо
перевозил технику на конспиративные квартиры. Она приезжала в
начале дня, отведя Мойшу в сад и сделав какие-то дела, ты
встречал ее в метро, с цветами, вы говорили, пили на кухне чай, а
потом шли в комнату и занимались любовью. Никто об этом, видимо,
не знал, и тебя нервировал такой ход вещей, потому что в других
местах вам оставались только разговоры, чего тебе было мало, а в
ее приезды ваша ненасытность не выпускала вас из постели, не
оставляя времени поговорить, и этого тебе тоже было мало, а более
всего недоставало тебе возможности заснуть, ощущая на своем плече
ее голову, и точно так же проснуться, и чтобы было неторопливое
спокойное утро, когда можно вот так просто поваляться рядом в
постели, вот только этого у вас так никогда и не бывало.
Конечно, она была тебя здорово старше. Не на полгода вашей
разницы в возрасте, это-то как раз пустяки, - на пять лет жизни
ее сына. Впрочем, вряд ли дело было именно и только в этом. Чем
дальше, тем больше убеждался ты, каким же дураком оказался год
назад, исчезнув как раз перед тем, как она осталась одна и ей
понадобилась поддержка. Естественно, нашелся тогда такой
доброволец, и это давнее и незаметное вроде бы обстоятельство
висело над тобою, потому что ты-то прекрасно знал, чего стоят
такие вещи, и насколько они не забываются и не уходят со
временем. Ты видел это по отблеску в ее глазах, когда она,
задумываясь, пропадала где-то вдалеке от тебя. Потом он уехал, и
ты успокоился было, только проку оказалось мало, все уходило, а
ты дергался, делал глупости и ничего, естественно, поправить этим
не мог.
И вот теперь, сидя между плитой и подоконником и держа в руке
стакан с какой-то перцовкой, ты слушал, что она говорила.
- "...Инсценировка - не инсценировка..." Знаете, будь Мойша
чуть постарше, чтоб объяснить ему можно было, взяла бы его за
руку и пошла бы на эту площадь. Совесть, по крайней мере, сейчас
бы не дергала. А так - великое дело, на телефоне посидела...
Мужики слушали, кивали, покачивали головами и непонятно зачем
спорили. А ты вспоминал конец дня девятнадцатого, когда через
мутную мерзость, закрывавшую небо, прочерчивал зигзаг
единственного просвета, и просвет этот был совершенно пожарищных
багровых тонов, это очень хорошо было видно из окон двадцатого
этажа, выходивших в сторону центра. А потом, вечером, разогнав
всех из конторы, ты оделся, рассовал по карманам сигареты,
спрятал в поясную сумку трогательно бесполезную
восьмимиллиметровую "Перфекту" с единственной обоймой, позвонил
Димке, чтобы тот прихватил гитару, и тихо вышел в темноту под
дождь из освещенного и уютного гостиничного корпуса, где контора
снимала офис.
И вы приехали туда, и расчехлили гитару, влезли на танк,
стоявший у Калининского моста, и принялись петь, а среди
подходивших людей то и дело мелькали знакомые физиономии из
разных знакомых вам компаний, и какие-то люди поили вас горячим
кофе из термосов, и держали над вами раскрытые зонты, и сначало
было страшно, особенно в пустом метро, где редкие пассажиры от
вас шарахались, разобрав, видимо, по выражению ваших морд, куда и
зачем вы едете, а потом стало озорно и здорово, и все друг друга
угощали сигаретами и кормили бутербродами, и шли бы они все, эти
подонки, здесь была ваша территория, и уходить вы не собирались.
А потом, на рассвете, за рекой завозились наши танки, и гул
прошел в утреннем воздухе, будто с Минки идет на штурм колонна, и
народ попер на мост, преграждать собою дорогу. И если все время
до этого ты, ввязываясь в эту русскую рулетку, полагался на
неоспоримый закон больших чисел, будучи в глубине уверенным, что
все равно ведь не тебя, то вот затея с мостом переводила это
совсем в иную плоскость, и все твои шансы зависели при этом от
одного только, пойдут - не пойдут, и, если, все же, их на это
хватит, останется лишь пожалеть, что под рукой у тебя ничего
серьезного не было, и ты оказался такой бестолковой боевой
единицей. И вот тут у тебя все твои страхи обрубило начисто, и ты
вдруг обнаружил себя стоящим в цепочке, в первой ее линии, широко
расставив ноги и уперев руки в бока, и можно, конечно, по тебе
было проехаться гусеницами, но вот сдвинуть с этого самого места
- черта лысого, и у других, стоявших рядом, все это было точно
так же, по глазам было видно, тебя самого по этому взгляду долго
потом узнавали, даже менты пускали без писка сквозь любые
оцепления... То же было и на вторую ночь, когда на Садовой
стреляли, а ты до рассвета ждал под дождем, не расцепляя рук и не
сходя с места, а на третью ночь все было проще, было даже весело,
и гремели над баррикадами духовые оркестры, а какие-то деятели
все пытались запустить никак не взлетавший монгольфьер. А наутро,
когда тебя растолкали в палатке, где ты привалился после смены на
пару часиков, небо было чистым и бездонным, и вы прошли строем по
Садовой, сами себе еще не веря, и у Смоленки все долго ошалело
обнимались, и потом полезли в метро, а вы с Сережкой и Игорьком
вышли на пустой, как зеркало, утренний Арбат, где только-только
начали раскрываться окна. Вы шли втроем к Арбатской площади, и у
Игорька в руке бился небольшой Андреевский флаг, надетый на
увесистую арматурину, а в морды вам било поднимавшееся солнце, и
оно же отсвечивало от открывающихся оконных стекол, а позади вас,
шагах в двадцати, шла вдребадан пьяная девчонка, оравшая всем,
кто выглядывал из окон: "Виктория! Виктория!" А потом вы взошли
на пустую ленту длинного эскалатора в метро и стояли, тупо глядя
перед собой красными своими глазами, а навстречу вам сплошным
потоком несло народ, начинался рабочий день, и все они, значит,
ехали к себе на службу, и при виде ваших противогазов, грязных
комбезов, Андреевского вашего флага, белых повязок и небритых,
осунувшихся морд, все респектабельные встречные мужики,
здоровенные дядьки в хороших костюмах, стыдливо отводили глаза. А
женщины плакали, плакали все до единой, от девчонок до старух,
эскалатор был бесконечен, вам навстречу ползла нескончаемая лента
народа, и, шагов за пятнадцать, разглядев вас, они вдруг странно
начинали улыбаться, стараясь не кривить уголки губ, и что-то там
смахивали у глаз, и, проехав, оглядывались вам вслед, а вы
стояли, очумело перед собой глядя, и больше всего хотели в этот
миг добраться до конторы, глотнуть красного вина из горлышка,
утонуть в ванне и раствориться в подушке...
А теперь эти дурни тут сидели и для чего-то спорили, было ли
все это инсценировкой, как будто этим для кого-то хоть что-нибудь
менялось...
И когда в июне ты узнал о предстоящем Нелькином отъезде, тебе
сделалось очень плохо, так плохо, как только может сделаться в
подобном случае. А теперь ты сидишь тихо и спокойно и, как это ни
странно, молча и грустно радуешься. Pадуешься, потому что можно
услать ее вместе с Мойшей подальше от всех здешних наворотов,
переворотов и дураков с автоматами, а самому остаться, и делать
то, что начал, и быть спокойным и уверенным. Потому что в
следующий раз отделаться так просто не удастся, и не будет этой
кристалльной ясности, когда есть чужие и свои, и остальное
неважно, - и совсем ни к чему, чтобы все это хоть как-то ее
затронуло. Тем более, ее там ждут. Плевать на все, ее там
действительно ждут, и ей там будет хорошо, а это главное, это -
действительно главное, кем бы ты
Закладка в соц.сетях
