Жанр: Драма
Рассказы
Александр Милицкий
Рассказы
Сильный человек
Тихая осень
Сентябрь, пришедший вслед за августом
Сюжет
Александр Милицкий
Сильный человек
Я любил Брянцева за то, что он был сильный человек. Зайдя в
подвальчик на Пятницкой, близ метро, он брал себе чашечку кофе,
садился за столик в углу, против входа, бросив небрежно шляпу и
перчатки. Pаскурив старую трубку, он извлекал из саквояжа початую
бутыль коньяку и доливал на полпальца, сидел себе за столиком,
потягивал трубочку, прихлебывая из чашечки и наблюдая искоса за
немногочисленными в этот час посетителями. Затем он доставал
потрепанную пухлую клеенчатую тетрадь, склянку чернил,
ручку-самописку, и принимался писать, примостившись на краешке.
Брянцев был литератор и сильный человек, многие его за то
любили, не только я. Pассказы его в то время начали иногда
появляться в журналах, и каждый новый был для завсегдатаев нашей
кофейни событием. К нему подходили, его поздравляли, он принимал
с достоинством, покачивая слегка головою в такт выслушиваемым
словам. В приеме таком не было и тени заносчивости, всех он
привечал, каждого выслушивал, и всякий лишь утверждался во
мнении, сколь же прекрасный человек наш общий друг Андрей
Вениаминович Брянцев. Проскальзывала, правда, у него порою во
взгляде и невнятная искра, но лицом он не менялся, и кому
доводилось ее уловить, интересом своим не досаждали, справедливо
полагая, что может же быть у такого человека и нечто свое,
затаенное, а чаще и не замечали вовсе. Да и кому это надобно -
присматриваться пристально к вещам, чужим и для постороннего
глаза не предназначенным...
Pаз в первых числах октября, в необлетевшую еще окончательно
золотую осень, я окончил работу пораньше и поехал туда, на
Пятницкую, в смутной надежде на некую случайную встречу,
представлявшуюся мне тогда столь важной. И верно: мой талантливый
друг сидел в своем углу с отрешенно-вдумчивым выражением на лице,
лишь кончики бумажных салфеток в стакане подрагивали еле приметно
от мелких и стремительных движений его пера. От него же через
столик я увидал Оленьку Лещинскую в обществе двоих сопливых
студентов самого щенячьего облика, безнадежно тужившихся ее
развлечь. На высоком ее лбу явственно читалась скука, и я
опустился спокойно за столик Брянцева, нимало не потревожившись и
предоставив делу идти своим чередом.
- Здравствуй, брат, - сказал мне Брянцев, поднимая глаза от
своей бумаги. - Давненько не было тебя видно, прямо пропал
совсем.
- Да все недосуг как-то, - произнес я извиняющимся голосом. -
Pаботы было много, и все не ладилась, а сегодня будто что-то
начало получаться. Я и решил выбраться...
- Ясно... - протянул Брянцев как-то рассеянно, несомненно
глядя в циферблат положенных на стол часов. - Ясно... А я ведь
давно хотел встретиться как-нибудь с тобою, выбраться куда-то,
посидеть вечер вдвоем, вспомнить старое время... Да только сейчас
у меня здесь свидание назначено. Впрочем, и не знаю теперь,
придет ли.
Голос Брянцева, обычно всегда ровный, выдавал заметное нынче
волнение. Я, не слишком уж к нему прислушиваясь, поднял глаза и
взглянул кругом. Студенты явно собирались уйти, Оленька же
смотрела в нашу сторону. Мне сразу стало тепло и хорошо. Недели
три я сдерживал себя, нигде не появляясь и заперев в стол
отключенный от линии телефон. Недели три я одержимо, почти
иссупленно просиживал вечерами в лаборатории, возвращаясь потом
по пустым улицам при закрытом уже метро. За эти три недели я
успел перепробовать и отбросить множество вариантов расчета, и
шеф только плешью своей покачивал, глядя, как стремительно
движется совсем было уже дохлая тема. Я приходил домой, выжатый и
выпотрошенный, пил чай с лимоном на темной кухне, раскатывал по
софе валик постели и плюхался мордой в подушку, тут же куда-то
тихо уплывая. Передо мною мягко струилось, излучая тепло и свет,
милое Оленькино лицо, и я растворялся в нем, а дальше было что-то
хорошее и доброе, что я безуспешно силился вспомнить за утренним
чаем, и чуть блаженная улыбка схлынувшего сна долго блуждала еще
по моему лицу. Потом я со вкусом и неторопливо листал утренние
газеты, разбирал давешние черновики и набрасывал новые. Наконец,
время подходило к полудню, я запасался чаем и сигаретами и ехал в
лабораторию, где предыдущий день продолжался с прерванного места.
Программа то не шла, то выдавала явную чушь, я ломал карандаши,
заваривал чай и курил сигарету за сигаретой, представляя в минуты
отдыха ее лицо. Старая ее карточка, непохожая совсем на нее
нынешнюю, лежала у меня дома в ящичке под настольным календарем.
Я вспоминал об этом часто, но не подолгу, нет, скоро я тряс
головою, возвращаясь к работе, и вновь не мог отыскать очередной
своей ошибки. Сегодня, наконец, у меня, кажется, стало что-то
получаться; я вручную, на старом калькуляторе просчитал четыре
точки, цифры сошлись, я рассмеялся вслух в пустом своем
подвальчике, запер двери, обесточил все к чертовой матери и
приехал сюда...
Студенты, отчаявшись, решились, в конце концов, все же
откланяться. Оленька на них не обращала и тени внимания, она
смотрела на наш столик, чуть снизу, едва наклонив вперед красивую
голову. Мой друг, будучи, видимо, не в духе, продолжал исписывать
тетрадь мелкими своими росчерками, временами бросая быстрые
взгляды на часы. Я поспешил пересесть за ее столик.
- Здравствуйте, - сказал я устало и нежно, не успев еще
перейти окончательно от радости сделанной работы к радости
встречи с нею. Оленька задумалась о чем-то и молча кивнула, чуть
закусив ровную свою губку. Печаль и задумчивость ее лицу шли не
меньше, чем всякое другое выражение. Помолчав немного, покуда я
устраивался на стуле и смотрел на нее, она спросила:
- Вы пропадали где-то около месяца. Я слышала, вы были
больны?
- Нет, - ответил я с наслаждением, расправляя слегка плечи и
разваливаясь поудобнее. - Я работал. Просто работал, много и
хорошо.
- Вот как... - произнесла она, и я насторожился, неясно
задетый отсутствием в ее голосе следов кокетства, игры или
раздражения. Были там лишь печаль и усталость.
- Вы грустны сегодня и чем-то расстроены. Мог бы я хоть
как-нибудь помочь вам? - обратился я к ней, и прозвучало это,
кажется, очень бесхитростно. Она взглянула на меня искоса, и
горьковатая усмешка мелькнула в ее глазах.
- Очень мало есть людей, что могли бы помочь мне, - сказала
она и оглянулась напряженно. - Вы упустили свое время, и вам не
повезло среди них очутиться, хоть у вас и было поначалу немало
возможностей... Но это прежде. А теперь я должна вас огорчить, и
от услуг ваших отказаться.
Я задумался на мгновение, пытаясь хоть как-нибудь
разобраться. Чересчур резок уж был этот переход от всего, с чем я
сюда ехал, к тому, на что сейчас наталкивался совершенно
неожиданно.
- Но... - нерешительно сказал я, - вы отказываетесь от помощи
и поддержки, ни того, ни другого не имея, будучи совсем одна...
- Да, - сказала она.
- Но на что вы тогда вообще еще живете? Откуда берете эту
вашу твердость? Эти силы?
- Краду, - просто ответила она. - Мне ведь не надо многого.
Пропажи, по счастью, никто и не замечает...
Я проследил за ее глазами и уперся взглядом в столик, из-за
которого пересел только что. Брянцев беседовал уже там с молодою
особою, расположившейся к нам почти что спиною, так что лица было
не разглядеть. Губы его были сложены в выжидательную улыбку, а в
руке дымилась трубка.
Брянцев был сильный человек. С новым для себя чувством следил
я за вальяжною его фигурой в хорошем костюме, облокотившейся
небрежно о краешек стола, за предупредительным и спокойным его
лицом, за явно интересною дамой, о чем-то с ним беседовавшей.
Оленька смотрела на них тихо и устало, и под глазами ее
прорисовывались желтоватые четкие складки. Брянцев был литератор
и сильный человек, и даже в незначительных самых мелочах мне было
далеко до него. Ощутив на себе мой взгляд, Оленька повернулась ко
мне и пожала плечами.
- Вот так, - сказала она. - Вам грустно?
- Да, - честно ответил я. - Правда, живем мы с вами еще не
последний день, и это здорово утешает.
- Оставьте, - поморщилась она, потом, чуть помолчав,
заговорила вновь. - Пусто. Все пусто. Вам не понять. Я надеялась
найти людей. Хотя бы человека. Но людей нет, а человеку это не
нужно. Вы... Вы многое могли, и слишком многое испортили сами. И
оказались слабы для меня. Я чересчур на вас надеялась.
- Мне просто было очень плохо тогда, - объяснил я, пытаясь
согнать с губ дурацкую улыбку побитого человека. - Я так нуждался
подставить вам плечо, мне стало бы легче. От вас самой все
зависело, а вы и не поняли...
- Быть может, - произнесла она безразлично. - Все это уже не
важно. Дайте мне слово об одной вещи.
- Какой?
- Обещайте, что никогда, ни при каких обстоятельствах не
будете пытаться помочь мне. Ну? - чуть с нажимом сказала она,
глядя мне в глаза.
- Да, - отвел я взгляд, зная, что при первой же малейшей
возможности нарушу это слово.
Брянцев, меж тем, закончил беседу и поднялся, провожая до
выхода свою даму. Впервые я смог рассмотреть ее лицо - красивое,
с большими темными глазами и высоким детским лбом, пересеченным
несколькими неизгладимо-резкими морщинами. Тонкие пальцы ее
сжимали мундштук с дымящейся сигаретой. В дверях, пропуская
входящую пару, Брянцев галантным движением поддержал ее под
локоть и, обернувшись, дружески мне кивнул.
- Он сильный человек, - сказал я.
- Да, - подтвердила Оленька. - Но это ему не нужно.
- Ему - да, действительно не нужно, - согласился я, глядя ей
в глаза. Она посмотрела сквозь меня и равнодушно отвернулась,
потом сказала в сторону:
- Послушайте, ну зачем вам это? Pазвейтесь, развлекитесь,
найдите себе кого-нибудь, столько ведь прекрасных людей, красивых
женщин... Во мне же ничего нет, я только создаю вам проблемы, а
потом сама же мучаюсь, зачем это все...
Я сидел, слушал, кивал медленно, и думал, что она,
разумеется, во всем права, права совершенно, вот только мне
теперь что остается делать? Любые попытки исправить хоть
что-нибудь вызвали бы у нее лишь неизбежное отвращение, и
оставалось разве предаваться горестным измышлениям о том, что
ничьей вины в случившемся нет, кроме, конечно же, моей
собственной...
Ото входа показался Брянцев, и шел он к нашему столику. Все
же он был сильный человек. Шаги его были размашисты и упруги, а в
зубах дымилась неизбежная трубка, и костяшки пальцев на правой
руке оказались уже ободраны и слегка кровоточили. Я особенно это
отметил, потому что, подойдя к нам, он, не садясь, нагнулся и
оперся кулаками о крышку стола.
- Ну что, - сказал он мне как-то даже весело. - Я закончил
тут все свои дела, и у меня остался еще коньяк. Если ты не прочь,
давай посидим с тобой в укромном каком-нибудь уголке.
Я посмотрел на него, так прямо и источавшего
предупредительность и благонравие, потом перевел взгляд на
Оленьку, притихшую и глядевшую в пространство, и понял отчетливо,
что делать мне здесь нечего. Я встал; возможно, это вышло немного
резковато. Оленька подняла на меня вопросительный взгляд. Я
наклонился поцеловать ей руку, пальцы ее вздрогнули и повисли
безвольно у меня в ладони.
- Удачи, - сказал я ей.
- Не надо, - попросила она. - У вас плохо это получается.
Я молча кивнул и вышел вслед за другом моим Брянцевым, а
Оленька осталась сидеть, тихо и недвижно глядя нам вслед.
На улице, за массивною деревянною дверью, оказалось совсем
еще светло, хотьи шло дело уже к закату. Прозрачное октябрьское
небо, ясное и холодное, оглушало с первого же глотка. Наверное,
оно одно в этом слетевшем с катушек мире оставалось пока
спокойным, неизменным и незыблемым. Оно, да еще мой удачливый
друг, не умевший никогда казаться несчастным.
Мы доехали до института, пролезли через дыру в заборе и,
пропетляв по захламленному внутреннему дворику, спустились в мой
подвальчик, зажгли свет и расположились за столом, расчистив
место от бумаг и мелкого конторского хлама. Брянцев оглянулся
кругом с нескрываемым интересом и вздохнул тихонечко, вытаскивая
знаменитую свою трубку и принимаясь ее набивать. Даже табак-то
был у него какой-то особенный, в жизни не видал я в продаже
такого табака.
- Завидую я, все же, тебе и твоей работе, - сказал он. -
Стоит тебе появиться в маленьком этом трактирчике, и все с охотою
примутся расспрашивать, не беспокоит ли тебя застарелый
радикулит, как здоровье твоей тетушки, не нуждаешься ли ты в
деньгах, черт подери. Но ни одной собаке не придет ведь в голову
поинтересоваться новой статьей в "Нейчур" или продвижением твоей
диссертации...
Он вынул из кармана стеклянную плоскую фляжку с коньяком,
разлил по стаканам и сделал пару мелких глотков, потом продолжил
неторопливо:
- Со мною же почему-то всякая сявка прямо считает долгом
почесать языком о литературе, ничего ровным счетом в ней не
смысля, будто и впрямь доставляет мне этим удовольствие. Каждый
видит упорно лишь то, что хочется ему видеть, просто кричать
иногда впору от этого. Одна прельщается мутной карточкой в
журнале - довольно тяжелый случай, если честно. Другой вдруг
требуется безотлагательно прекрасный принц, и, за неимением
лучшего, моя кандидатура выдергивается из нескольких
подвернувшихся под руку. Третьей и вовсе на все наплевать, было
бы теплое что-то под боком, да жилетка, чтобы поплакаться. Все
строят планы, надеются на что-нибудь, а я во всем этом оказываюсь
лишним. Потому что я-то сам им нужен чисто функционально, подсунь
кого другого - отхватят и его с руками, лишь бы под шаблоны
какие-то подпадал. Вот и остаются те только, кто и вовсе уж ни на
что такое не рассчитывает. До меня и им дела, естественно, нету
никакого, но эти хоть себе ничего и не придумывают. По крайней
мере, честно...
Я слушал его с просыпающимся интересом, слушал, не перебивая.
Какой-то он был не такой сегодня, и никак не мог я понять, что же
в нем было непривычного и будоражащего. Я слушал его, и пил
коньяк, и по моему с утра пустому желудку медленно растекалось
тепло, а в висках шумела уже потихонечку приятная легкость.
- А не назвать ли это попросту бременем славы? - спросил я
его, и, верно, вопрос этот прозвучал идиотски.
- Дурак, - беззлобно, можно сказать, даже нежно сказал мне
Брянцев. - Коньяк вот кончился, а пить только начали. У тебя тут
ничего не найдется?
Я усмехнулся кривовато и, кажется даже, чуть глумливо, и
полез в шкаф, где стояла пятилитровая увесистая бутыль с
притертой пробкой, потом наполнил водопроводною водою высокую
мензурку.
- Спирт? - с усталым интересом в голосе спросил Брянцев.
- Спирт, - подтвердил я, наливая неровно на три пальца ему и
себе и разбавляя свой стакан доверху.
Он сделал пару мелких глотков, будто пил воду, и приподнял
брови.
- Неплохо, - сказал он с выражением знатока на абсолютно
трезвом, разве что едва раскрасневшемся лице. Все же, это был он,
всегдашний, неповторимый, нереальный человек, и невозможно было
привыкнуть к нему за все те годы, что я его знал. Невозможно было
притерпеться к легкомысленной его изящности и франтоватой
легкости, к незаметному умению начать неявно разговор и
неотразимости флирта, к обходительности и подлинному его обаянию,
и ко всем этим по-светски небрежным мелочам, вроде вечной его
легендарной трубки, всякий раз крепко зажатой в уголке рта, или
привычки говорить старомодное "сударыня", да мало ли к чему еще.
Он был сильный человек, мой Брянцев, которого я боготворил и
боялся, решительно сознавая бессилие своих острот и неловкость
своих движений, собственное мое несовершенство, тем более
непреодолимое, что высвечивалось оно все, до последней
беспомощной капли, в насмешливом и строгом его присутствии.
- Понимаешь, - говорил он мне, пока я сидел подле, тянул с
отвращением сквозь зубы разбавленный спирт и думал, как буду
объясняться с шефом по поводу недостачи. - Понимаешь, это чушь
все про бремя славы и прочие мелочи. Просто где-то рядом с миром,
где живут нормальные граждане, существует еще один. Красивый
такой мир, добрый и справедливый, и люди там сильные и красивые,
любовь вечная и дружба до гроба, и если уж дело, то такое, чтобы
подобной жизни стоило. И никто и не знает-то, что в
действительности мира этого нет, вот нету его, что уж тут
поделать... И всем сопливым дурехам, и мальчикам нашим прыщавым
чертовски важно к прекрасному этому миру прикоснуться, все равно,
как - в экран глядя, автографы на улице выпрашивая или выдумывая
себе любовь высокую и несбыточную, чтобы чуточку побыть
сопричастным, и, может, если повезет, прожить эту жизнь
немножечко иначе... Не подольешь ли ты еще?
Он сидел, расстегнув ворот и ослабив слегка узел галстука, с
красными по-кроличьи глазами, немножко почему-то грузный,
одутловатый и какой-то даже рыхлый. Я налил ему и себе, он взял
тут же стакан в руку, посмотрел сквозь него, отхлебнул и
продолжил.
- Самое смешное, что, по большому счету, вообще-то этот мир
существует. Вот ты, к примеру, чудо-человек, днюешь тут и ночуешь
в этом подвале, делаешь свою работу и смотришь вечерами изредка
на чью-нибудь старую фотокарточку, а порою и выбираешься попить
кофе и встретиться с кем-нибудь из нашего же племени. И ни
черта-то тебе больше не нужно, никакого мира иного и особого,
где-то за поворотом поджидающего. "Царство Божие внутри нас..."
Ведь все эти громкие штуки, на которые так просто клюнуть со
стороны, - это ведь шелуха, мишура, копейки. К ним привыкаешь и
даже не задумываешься, ими легко иногда поразить нестойкое чье-то
воображение, а порою и шокировать, но мы-то знаем, сколь это все
дешево и мелко...
Он усмехнулся нехорошо, и допил все, что у него там в стакане
оставалось. Я и не совсем понимал уже, какими глазами на него
смотрел, и отказывался даже понимать, хватало мне на сегодня по
горло сокрушительных переворотов в представлениях, с утра еще
казавшихся ясными и незыблемыми. Я слушал его, и не пытаясь
думать обо всем этом, потому что услышанное пугало, а Брянцев
проскользил по стенам страшноватым взглядом, уперся в какую-то
точку и продолжал насмешливо и зло.
- Ивот находится женщина, для которой блестящая эта шелуха
ничего не значит. Женщина, которая, входя под мою крышу, не
вызывает в тамошнем бардаке ощущения пустоты и неустроенности,
которое столь легко появляется, если какую-нибудь вещь переложить
случайно на чужое для нее место. Грешная, умная, усталая, такая,
как мне и нужна, даже не верится поначалу, и надежда какая-то
робкая проскальзывает, а вдруг, когда тяжесть на ее плечах станет
совсем уж невыносима, и никого поблизости не случится, моего
плеча достанет принять хоть каплю этого груза. И нежность,
невозможнейшая нежность. Не лучше сотен других, и не хуже, но - я
смотрю на нее, и ни устать не умею, ни до дна вычерпать. Только
смотрю. Это ведь, оказывается, страшно много, я-то почти о таком
и думать забыл, не мальчик же давно... И на меня смотрят, смотрят
долго, открыто и кристалльно. И пусть я что-то там когда-то
написал, неважно, хотя, наверное, и хорошо; и пусть где-то в
чем-то сдавал и недотягивал, не страшно, не в этом дело. Просто в
счет идут совсем иные вещи.
Он вытащил опять из кармана свою трубку, повертел зачем-то в
руках, потом набил ее, медленно и со вкусом, явно затягивая
паузу. Pаскурив, наконец, ее, и выпустив белесое густое облако,
на какое-то мгновение его почти что от меня скрывшее, он взглянул
на меня в упор кроличьими своими глазами и заговорил опять.
- Все идет хорошо, и ты не помнишь себя от того, что называют
счастьем. Сначала не веришь, будто это всерьез и надолго, потом
начинаешь понемногу привыкать, в конце концов, тебе приходит в
голову, что все это - нормальное состояние нормального человека,
и если люди не живут так постоянно, то исключительно лишь по
собственной своей бестолковости. А потом волшебный этот
несуществующий мир начинает выкидывать разные пакостные штуки.
Потому что беря на себя всю тяжесть груза с худеньких этих плеч и
задыхаясь от нежности, ты не можешь, ну просто не можешь остаться
безупречным в сравнении с кем-нибудь из длинной шеренги
великолепнейших мертвецов, лишенных всяческих недостатков. И в
один прекрасный день в самых дорогих тебе глазах все
переворачивается с ног на голову, откровенность твоя превращается
в нытье и скулеж, а главное, ты не в силах ничего изменить или
исправить. Потому что можно обойти по очкам любого из живущих,
дотягивая изо всех сил до планки, но только не покойника. Потому
что ему простится все, что тебе не простится никогда, и то, что
для тебя будет позорной слабостью, для него вдруг окажется
достойным и даже необходимым. И он может пить и швыряться
женщинами, лечиться от трихомониаза и выбрасываться из окон. Все
равно в зачет пойдет не это, а незаконченная стопка в столе,
километры пленки с хриплым голосом, несколько удачных боев, толпа
на кладбище да ворох легенд о том, чего на самом деле никогда не
случалось. А меня ведь поймать очень просто, довольно пролистать
всякую из вещей. Я ведь не умею выдумывать своих героев. Каждый
из них - я...
Он опять посмотрел на меня вызывающе, почти даже весело;
губы, правда, легли у него чуть кривовато, ну да это, наверное,
от неизменно зажатого в них мундштука. Дело его было безнадежно,
в такой войне не могло быть победы, и он это, видимо, знал. Я
отвел свой взгляд от прямых и бесхитростных его глаз, сглотнул с
усилием пересохшим почему-то горлом и, не выдержав, встал,
заполнил водой стеклянную банку из-под компота, отошел за стеллаж
и принялся распутывать шнур кипятильника.
- Я тут слышал недавно чудный анекдот, - сказал я. - Приходит
к священнику еврей и жалуется: "Батюшка, посоветуйтесь с Господом
и скажите, что мне таки делать, и за что мне эти наказания. Отец
мой иудей, сам я крестился во христианство, и в минуту испытания
он отвернулся от меня. Люди, прежде славившие меня в глаза,
теперь все меня покинули. Дело, которому я посвятил жизнь,
загублено на корню. Женщина, которую я любил, - шлюха, известная
всему городу..." Священник слушал, слушал и говорит: "Да
отстаньте вы от Господа, у него те же проблемы..."
Брянцев, не слишком уж внимательно меня слушавший, усмехнулся
пару раз из вежливости и спросил, думая совсем о другом:
- И что это он пришел вдруг тебе в голову?
- Так, - ответил я, копаясь все еще с кипятильником,
прямо-таки скрючившись над ним. За спиною я слышал чирканье
спички и негромкое потрескивание трубки, набитой слегка влажным
табаком.
1990.
Александр Милицкий
Тихая осень
Борис подумал, вздохнул, щелкнул колпачком и отложил в
сторону свою любимую китайскую ручку. Просто невозможно было
работать, не забывая ни на минуту неким дальним уголком сознания
о том, что за стеною сидят непривычные еще этому давно обжитому
дому люди. Свербило неистребимое стремление развлечь, помочь,
составить общество и поддержать беседу. Он встал из-за стола и
прошелся по квартире. Pитка сидела в спальне на широкой софе и
рассеянно листала Карамзина. Pядом с ней, зажав в пухлых пальцах
обслюнявленного пластмассового зайца, самозабвенно спал Димон,
лопоча что-то улыбающимися губами. Здесь шуметь не стоило, да и
вообще незачем было зря задерживаться. На вопросительный Pиткин
взгляд Борис успокаивающе качнул головой и, выходя, притянул за
собою дверь. Галку он застал на кухне. Прижавшись лбом, она
стояла у окна и смотрела сквозь стекло на облетавшую осень.
- Не маячь, - попросил Борис.
- Тихо так на улице... - шепотом сказала Галка, не отходя от
окна. - Каждый лист слышно. Даже через стекло.
Осень и впрямь стояла фантастическая. Безветренный,
голубоглазый и прохладный всплеск красоты первых чисел октября
царил над безлюдным двором, погребаемым облетающими кленами.
Покачивался с негромким скрипом маятник пустых качелей, шелестели
изредка мягкие шины в стороне улицы, да шуршали огромные
многоугольные листья, и не было вовсе других звуков. Борис
постоял рядом, потом выдвинул скамейку из-под стола и присел на
угол.
- Сядь, - мягко сказал он. - Вообще-то, стоило бы подогреть
чаю.
Галка кивнула рассеянно, думая о своем, потом медленно отошла
от подоконника.
- Потрясающая тишина, - сказала она снова шепотом, потом
встряхнулась и открыла холодильник. Борис долил воды в чайник и
поставил его на плиту.
- Когда-то в школе, - сказал он, прикуривая от не успевшей
погаснуть спички, - до начала всего еще, я очень любил смываться
с уроков и бролить по городу. С другими людьми я как-то не
пересекался - кому было дело до одинокого мальчишки с портфелем -
и получалось, будто в городе я один. И еще осень. Я был тогда
славным ребенком, тихим, домашним и интеллигентным. Нахалом я
стал значительно позже, после знакомства с Левкой и остальными,
тогда я
...Закладка в соц.сетях
