Жанр: Драма
Черный принц
...ем потом настоящими друзьями, я
буду так дорожить нашей дружбой. У нас бы ничего не вышло, правда. Без всякой
особой причины, а просто не вышло бы - и
все. Но я так рада, что ты сказал мне о своей любви. (Я не стану писать обо всем
этом в своем первом романе, как ты,
наверно, думаешь!) И все-таки тебе, наверно, стало легче, свободнее. Спасибо. И
не нужно грустить. И прости меня за то, что
я молодая и глупая и все запутываю. Ах, мне никак не кончить письмо, а нужно. О,
мой любимый, мой любимый, прощай, я
шлю тебе мою огромную-преогромную любовь.
Джулиан".
- Брэд, можно?
Я одевался.
- Хорошие новости, Брэд?
- Она в Италии, - сказал я. - Я еду за ней. В Венецию.
Конечно, письмо было написано для отвода глаз. Это было совершенно ясно из
фразы насчет того, что Арнольд "даст ей
марку". Она сама написала, что не может "ничего толком объяснить". Она туманно
изливалась, повторялась в надежде, что в
последний момент сообщит главное, отсюда ее слова о том, что она "никак не может
кончить". Но ее надежда не
оправдалась. Пришел Арнольд, прочитал письмо и велел поставить точку. Потом взял
его и отправил. Уж он-то постарается,
чтобы у нее не было денег на марки. Все-таки ей удалось показать мне, что она не
вольна в своих действиях. И ей удалось
передать, где она находится. "Снега и льды", которые она специально выделила
кавычками, явно означают "Венеция". Поитальянски
"снег" - "неве", а ведь она только что сообщила, что знает "несколько
слов по-итальянски"; совершенно ясно, что
она употребила здесь анаграмму. А на перевернутом "вверх тормашками" языке
"деревушка в горах" означает "город у
моря". Арнольд сам говорил о Венеции, хотя делал вид, будто хочет сбить меня с
толку. Названиями не кидаются наобум.
- Вы едете в Венецию? - спросил Фрэнсис, пока я натягивал брюки.
- Да, немедленно.
- Вы знаете, где она?
- Нет. Письмо зашифровано. Она гостит у какого-то почитателя Арнольдовых
книг, не знаю у кого.
- Что мне делать, Брэдли? Послушайте, можно, я с вами? Я вам помогу, я буду
ее искать, буду делать все, что надо.
Позвольте мне поехать с вами, я буду вроде как ваш Санчо Панса.
Я на миг задумался.
- Ладно, вы можете оказаться полезным.
- Как хорошо! Пойти за билетами? Вы лучше тут оставайтесь. Вдруг она
позвонит или еще какую-нибудь весть пришлет.
- Ладно. - Это было разумно. Я сел на кровать. У меня опять закружилась
голова.
- И... послушайте, Брэдли, может, я кое-что разнюхаю? Пойду к издателю
Арнольда и выужу у него, кто из его
почитателей живет в Венеции.
- Как? - спросил я. Перед глазами у меня опять заплясали искры, и лицо
Фрэнсиса, словно распухшее от волнения,
окружил каскад звезд, как лик святого на иконе.
- Я скажу, что пишу книгу о том, как в разных странах относятся к
творчеству Арнольда. Спрошу, не могут ли они связать
меня с его итальянскими почитателями. Может, у них есть адреса. Надо
попробовать.
- Счастливая мысль, - сказал я. - Гениальная идея.
- И, Брэд, мне нужны деньги, тогда я закажу билеты в Венецию.
- Если сразу не будет прямого рейса, возьмите через Милан.
- Я куплю карты и путеводитель - ведь нам понадобится карта города.
- Хорошо, хорошо.
- Тогда напишите чек, Брэд. Вот ваша чековая книжка. Сделайте чек на
предъявителя, я зайду с ним в банк. Только
побольше, Брэд, на самые лучшие билеты. И, Брэд, если вы не против... я совсем
обносился... А ведь там жарко, правда...
если вы не против, я куплю кое-какие летние вещи, у меня ничегошеньки нет.
- Хорошо. Покупайте что хотите. Купите путеводители и карту. Хорошая мысль.
И зайдите к издателю.
- А вам что купить? Шляпу с полями, или словарь, или еще что-нибудь?
- Нет, идите скорее. - Я протянул ему чек на большую сумму.
- Спасибо, Брэд! Оставайтесь дома и отдыхайте. Я скоро вернусь. Как
интересно! Вы знаете, Брэд, я ведь никогда не был в
Италии, ни разу в жизни.
Когда он исчез, я пошел в гостиную. Я обрел священную цель, предел
стремлений, то единственное место в мире, где
была она. Следовало уложить чемодан, но я был не в состоянии. Фрэнсис уложит. У
меня кружилась голова от тоски по
Джулиан. Я все еще держал ее письмо в руках.
Напротив, на книжной полке, стояли любовные стихи Данте. Я вытащил книгу.
И, коснувшись ее, почувствовал, - столь
удивительна алхимия любви, - что мое смятенное сердце продолжает ее историю. Моя
любовь преобразилась, она
превратилась в божественный гнев. Как я страдал из-за этой девочки. Конечно, и
боль эта мне мила. Но существует гнев,
рожденный любовью, состоящий из той же чистейшей субстанции, что и она. Данте,
который столь часто писал о нем и так
страдал от него, знал это.
S'io avessi le belle trecce prese,
che fatte son per me scudiscio e ferza,
pigliandole anzi terza,
con esse passerei vespero e squille:
e non sarei pietoso ne cortese,
anzi farei com'orso quando scherza;
e se Amor me ne sferza,
io mi vendicherei di piu di mille.
Ancor ne li occhi, ond'escon le faville
che m'infiammono il cor, ch'io porto anciso,
guarderei presso e fiso,
per vendicar lo fuggir che mi face:
e poi le renderei con amor pace .
"О, если б косы пышные схватив,
Те, что меня измучили, бичуя,
Услышать, скорбь врачуя,
И утренней и поздней мессы звон.
Нет, я не милосерден, не учтив, -
Играть я буду, как медведь, ликуя.
Стократно отомщу я
Амору за бессильный муки стон.
Пусть взор мой будет долго погружен
В ее глаза, где искры возникают,
Что сердце мне сжигают.
Тогда, за равнодушие отмщенный,
Я все прощу, любовью примиренный.
(Перевод И. Н. Голенищева-Кутузова)"
Я лежал ничком на полу, прижимая письмо Джулиан и rime "Стихи (итал.)." к
сердцу, как вдруг зазвонил телефон. Я с
трудом поднялся на ноги, окруженный вспышками черных созвездий, и подошел к
аппарату. Я услышал голос Джулиан.
Нет, это была не она, это была Рейчел. Только когда Рейчел волновалась, ее
голос до ужаса напоминал голос Джулиан.
- О! - сказал я. - О! - отведя трубку в сторону. Я, как при вспышке магния,
вдруг увидел Джулиан в черных колготках,
белой рубашке и черном камзоле, протягивающую мне овечий череп. - Что такое,
Рейчел? Я не слышу.
- Брэдли, вы не можете сейчас ко мне приехать?
- Я уезжаю из Лондона.
- Прошу вас, приезжайте ко мне сейчас же. Это очень, очень срочно.
- А вы не можете сами ко мне приехать?
- Нет, Брэдли, вы должны, приезжайте. Прошу вас. Пожалуйста, приезжайте,
это касается Джулиан.
- Рейчел, она ведь в Венеции, правда? Вы знаете адрес? Я получил письмо.
Она гостит у кого-то из почитателей Арнольда.
Вы знаете? У вас есть записная книжка Арнольда, там, наверно, указан адрес!
- Брэдли, приезжайте немедленно. Это очень... важно. Я скажу вам все... что
хотите... только приезжайте...
- Что случилось, Рейчел? Рейчел, что с Джулиан? Вы узнали что-нибудь
ужасное? О боже, неужели автомобильная
катастрофа?
- Я все расскажу. Только приезжайте. Скорее, сразу же на такси, дорога
каждая минута.
- Рейчел, Джулиан здорова?
- Да, да, да, только приезжайте...
Когда я платил шоферу, руки у меня дрожали так, что я рассыпал деньги по
всей машине; я бегом кинулся по дорожке к
двери и принялся изо всех сил колотить молотком. В ту же секунду Рейчел открыла.
Я с трудом узнал ее. Вернее сказать, я узнал в ней обезумевшую от горя
женщину, зловещим призраком вернувшуюся из
начала этой истории. Лицо распухло от слез, и, как тогда, на нем были синяки, а
может, просто грязные потеки, как у
ребенка, размазавшего слезы.
- Рейчел, они попали в катастрофу, машина разбилась, они звонили, она
ранена? Что случилось, что случилось?
Рейчел села на стул в передней и стала стонать громко, ужасно, протяжно,
раскачиваясь взад и вперед.
- Рейчел, с Джулиан что-то ужасное... что? О боже, что, что случилось?
Рейчел встала, продолжая стонать, держась рукой за стену. Ее волосы
свалялись в колтун, как у бесноватой, отдельные
всклокоченные пряди свисали на лоб и глаза. Мокрый рот был открыт, губы дрожали.
Глаза, из которых медленно текли
крупные слезы, превратились в щелочки между распухшими веками. Тяжело, как
зверь, она прошла мимо меня, ко входу в
гостиную, одной рукой опираясь о стену. Она распахнула дверь и жестом подозвала
меня. Я подошел.
На полу возле окна лежал Арнольд. Из сада тек солнечный свет, заливая его
коричневые твидовые брюки, голова была в
тени. Глаза у меня напряглись, заморгали, словно стараясь проникнуть в другое
измерение. Голова Арнольда лежала на чемто
непонятном, вроде подноса. Его голова лежала на красном мокром пятне,
расплывшемся по ковру. Я подошел ближе и
наклонился.
Арнольд лежал на боку, поджав колени, одна рука ладонью вверх вытянута ко
мне. Глаза были полузакрыты, между
веками поблескивали белки, зубы сжаты, губы оттянуты, словно он рычал. Тусклые
разметанные волосы слиплись от крови,
кровь мраморными разводами засохла на шее и щеке. Сбоку на черепе след страшного
удара, словно голова Арнольда была
из воска и кто-то с силой сжал ее; потемневшие волосы уходили в пролом. Из виска
еще сочилась кровь.
На ковре в лужице крови лежала большая кочерга. Кровь была густая и вязкая
и уже подернулась пленкой. Я тронул
обтянутое твидом плечо Арнольда, теплое от солнца, затем схватил покрепче,
пытаясь сдвинуть с места, он был тяжелый, как
свинец, его будто пригвоздило к полу, а может быть, в моих дрожащих руках просто
не было силы. Я шагнул назад и
наступил выпачканными в крови ботинками на очки Арнольда, возле самой красной
лужицы.
- О боже... вы его... кочергой...
Она шепнула:
- Он умер... Да?.. Да?..
- Не знаю. О боже!
- Он умер, он умер, - шептала она.
- Вы вызвали... о боже... что тут произошло...
- Я его ударила... мы ссорились... я не хотела... он начал кричать от
боли... я не могла слышать... и снова ударила, чтобы он
замолчал...
- Надо спрятать кочергу... скажите, что это несчастный случай... Что
делать... Неужели он умер? Не может быть...
- Я звала его, звала, звала, а он и не шевельнулся. - Рейчел еще говорила
шепотом, стоя в дверях. Она перестала плакать и,
уставившись расширенными глазами в одну точку, безостановочно, ритмично вытирала
руки о платье.
- Может, еще обойдется... не волнуйтесь так. Вы позвонили врачу?
- Он умер.
- Вы звонили врачу?
- Нет.
- Я вызову врача... И полицию... наверно, надо... И "Скорую помощь"...
Скажите, что он упал, ударился головой или еще
что-нибудь... О господи... Я хоть уберу кочергу... или лучше скажите, что он вас
ударил и...
Я поднял с пола кочергу. Несколько секунд смотрел в лицо Арнольда.
Поблескивание незрячих глаз было ужасно. К горлу
подступила тошнота. Меня охватил ужас, острое желание как можно скорей,
немедленно снять с себя этот кошмар. Когда я
шел к дверям, я увидел что-то на полу возле ног Рейчел. Комочек бумаги. Почерк
Арнольда. Я поднял его и протиснулся
мимо нее - она все стояла, прислонившись к косяку двери. Я прошел в кухню и
положил кочергу на стол. Комок бумаги
оказался письмом Арнольда ко мне, где он писал о Кристиан. Я вынул спички и
попытался сжечь письмо над раковиной.
Руки не слушались меня, оно все падало в мойку. Наконец я сжег письмо и открыл
кран. Потом стал мыть кочергу. К крови
прилипли волосы Арнольда. Я вытер кочергу и спрятал в буфет.
- Рейчел, я сейчас позвоню. Только доктору или в полицию тоже? Что вы
намерены сказать?
- Бесполезно... - Она отошла от двери, и мы стояли теперь в передней в
тусклом свете, падавшем сквозь цветное стекло
парадной двери.
- Что бесполезно - скрывать?
- Бесполезно...
- Но вы можете сказать, что это - несчастный случай... что он первый вас
ударил... что вы оборонялись... Рейчел, звонить в
полицию или нет? Ну пожалуйста, попытайтесь подумать.
Она что-то бормотала про себя.
- Что?
- Зайка. Зайка. Любимый...
Она отвернулась. И я понял, что это ласкательное прозвище Арнольда,
которого я ни разу не слышал из ее уст за все
долгие годы нашего знакомства. Тайное имя. Она отвернулась и пошла в столовую, и
я услышал, как она тяжело рухнула на
пол, а может быть, в кресло. Услышал, как она вновь начала стонать - вскрик,
затем прерывистое "ой-ой" и снова вскрик. Я
вернулся в гостиную посмотреть, не шевелится ли Арнольд. Я почти боялся
встретить его обвиняющий взгляд, увидеть, как
он корчится от боли, - зрелище, которого не смогла вынести Рейчел. Он не
шевелился. Поза его теперь казалась нерушимой,
как поза статуи. Он уже был не похож на себя, на искаженном гримасой лице - лице
незнакомца - застыло, как на лице
китайца, непонятное, непроницаемое выражение. Заострившийся нос был весь в
крови, крошечная лужица краснела в
раковине уха. Поблескивал белый глаз, скалился сведенный болью рот.
Повернувшись, я увидел его маленькие ноги,
которые, как я всегда считал, были так для него характерны и так меня
раздражали. Обутые в безукоризненно начищенные
ботинки, они лежали аккуратно рядом, словно утешая одна другую. Теперь, по
дороге к дверям, я заметил на всем пятнышки
крови - на стульях, на стене, на изразцах камина. Она брызгала, когда он кружил
по комнате во время неподвластной
воображению сцены, где-то в совсем ином мире; и я увидел на ковре слабые
кровавые следы: его, мои, Рейчел.
Я подошел к телефону в передней; крики Рейчел доносились сюда еле слышным
причитанием. Я набрал 999, ответила
больница, я сказал, что произошел очень серьезный несчастный случай, и попросил
прислать карету. Мужчина поранил
голову. Думаю, проломлен череп, да. Затем, после минутного колебания, я позвонил
в полицию и сказал то же самое. Я
боялся полиции и не мог поступить иначе. Рейчел права, скрывать бесполезно,
лучше чистосердечно признаться, чем с
ужасом ждать, пока тебя "разоблачат". Говорить, что Арнольд упал с лестницы, ни
к чему: Рейчел в таком состоянии, что ее
никакой басне не выучишь. Проболтается с первого же слова.
Я вошел в столовую и взглянул на нее. Она сидела на полу, широко раскрыв
рот, сжимая щеки ладонями, рот ее был как
большое круглое "о". Она потеряла человеческий облик, лицо без черт, кожа без
цвета, голубоватая, как у обитателя
подземелья. Она была обречена.
- Рейчел, не волнуйтесь так. Сейчас они приедут.
- Зайка, зайка, зайка...
Я вышел, сел на ступеньки и услышал, как я говорю: "О... о... о..." - и не
могу остановиться.
Сначала приехала полиция. Я впустил их и показал им гостиную. Через
открытую парадную дверь мне была видна залитая
солнцем улица и подъезжающие машины, карета "Скорой помощи". Кто-то сказал:
- Он мертвый.
- Что тут произошло?
- Спросите миссис Баффин. Она здесь.
- А вы кто такой?
В комнату входили люди в черном, потом в белом. Дверь в столовую закрыли. Я
объяснил, кто такой Арнольд, кто такой
я, почему я тут.
- Череп расколот, как яичная скорлупа.
За закрытой дверью раздался крик Рейчел.
- Пройдемте с нами, пожалуйста.
Я сел в машину между двумя полицейскими. Я опять принялся объяснять:
- Он ее, наверно, ударил. Это несчастный случай. Это не убийство.
В полицейском участке я снова им рассказал, кто я такой. Я сидел в
маленькой комнатке, где было еще несколько человек.
- Почему вы это сделали? - Что сделал?
- Почему вы убили Арнольда Баффина?
- Я не убивал Арнольда Баффина.
- Чем вы его ударили?
- Я его не ударял.
- Почему вы это сделали? Почему вы это сделали? Почему вы убили его?
- Я его не убивал.
- Почему вы это сделали?
ПОСЛЕСЛОВИЕ БРЭДЛИ ПИРСОНА
Искусство учит нас тому, как мало способен объять человеческий разум.
Совсем рядом с привычным нам миром
находятся иные миры, где все для нас уже незнакомо и чуждо. Когда жестокие
обстоятельства грубо вышвыривают человека
из одного мира в другой, природа дарует ему целительное забвение. И если он
нарочно вздумает с помощью слов навести
мосты, пробить туннели, как быстро приходится ему убедиться в своем бессилии, в
почти полной невозможности описать и
связать! Искусство - это как бы псевдопамять, и боль, сопровождающая всякое
серьезное произведение, родится от сознания
этой неадекватности. Обыкновенно художник - певец своего мирка, у него всего
один голос и всегда одна песня.
Мне выпало на долю за несколько часов превратиться, вернее, быть
превращенным в совершенно другого человека. Я
говорю не о жалком чудовище, которого придумали газеты. На суде я действительно
выглядел довольно скверно. Какое-то
время меня можно было считать самым непопулярным человеком в Англии. "Писатель
из зависти убивает друга", "Успех
одного - причина ссоры между двумя" и тому подобное. Вся эта вульгарщина прошла
мимо меня, вернее, преломилась в
моем сознании и упала в иные глубины иной, более осмысленной тенью. Я словно
шагнул сквозь стекло прямо в картину
Гойи. У меня даже лицо изменилось - стало как бы старше, в нем появилось что-то
гротескное, нос зловеще загнулся. Одна
газета назвала меня "старым озлобленным неудачником". Я едва узнавал себя на
фотографиях. А надо было жить в этом
новом обличье, которое напялили на меня, словно у Гойи - ослиную голову.
Первые дни были сплошным смерчем растерянности и недоумения. Я не только не
мог поверить в то, что произошло, я
даже не в состоянии был всего осмыслить. Впрочем, довольно об этом. Мой рассказ
окончен. О чем он был, я вскоре
попытаюсь объяснить. Я пробовал вести себя по-разному: говорил то одно, то
другое, признавался, показывал правду, лгал,
вдруг впадал в отчаяние, потом становился ко всему безразличен, потом хитроумно
расчетлив, потом падал духом. Ничего не
помогало. Рейчел в трауре выглядела очень трогательно. Все выражали ей
сочувствие и почтение. Судья, обращаясь к ней,
по-особому склонял голову и особым образом печально улыбался. Я не думаю, чтобы
у нее был хладнокровный расчет. Как я
потом уже догадался, полицейские, конечно, сами сочинили эту версию и подсказали
Рейчел, навели ее на мысль. Может
быть, она поначалу даже пыталась бессвязно бормотать правду. Но правда была так
неправдоподобна. Вскоре обнаружилась
и кочерга, на которой не осталось отпечатков ее пальцев, зато в изобилии были
мои. Все казалось ясно. Рейчел должна была
только громко плакать. Я же явно держался как виноватый. Вероятно, в иные минуты
я и сам почти верил, что я его убил,
как, вероятно, она в иные минуты почти верила, что она его не убивала.
Я уже готов был написать, что я "ее не виню", но это было бы неправдой. С
другой стороны, я и в самом деле ее не виню,
в строгом смысле этого слова. То, что она сделала, ужасно, оба ее поступка
скверны - и убийство, и ложь. Но мой долг перед
нею, мне кажется, требует, чтобы я внимательнее рассмотрел ее поступки и
попытался их понять. "Отвергнутая женщина
страшна". В каком-то смысле я мог бы чувствовать себя польщенным. В каком-то
смысле она была едва ли не достойна
восхищения: сильный дух, сильная воля. Ведь я, разумеется, ни на минуту не
допускал, что ею двигали просто мелочные
соображения собственной безопасности. Какие чувства испытывала она во время суда
и после? Может быть, надеялась, что я
каким-то образом выпутаюсь. Может быть, ей стоило немалых усилий, внутренних
оговорок и самообмана войти наконец в
свою зловещую финальную роль.
В этой роли есть даже своеобразное совершенство. Какая безукоризненная
месть обоим мужчинам в ее жизни! Есть
женщины, которые не способны прощать. "Я бы волоса со своей головы ему не
бросила для спасения, пальцем бы не
пошевелила, если бы он умирал!" Кристиан ездила к Арнольду во Францию, как я
узнал уже потом. Но нет сомнения, что
воля, направившая убийственный удар, созрела гораздо раньше. Когда она
приоткрылась мне в начале моего повествования,
я мог убедиться, что это стальная воля. Так что, собственно, удивляться здесь
особенно было нечему. Удивило меня другое:
сила чувства, которое Рейчел испытывала ко мне. Чтобы возникла такая ненависть,
надо много любви. Я просто-напросто не
заметил, что Рейчел меня любит. Как сильно надо было любить, чтобы ради моей
погибели так фантастически, так
последовательно лгать. Это должно было бы возбудить во мне, по крайней мере,
почтение. Впоследствии я, пожалуй, и в
самом деле к нему пришел. Нет, я не "виню" в строгом смысле слова, но и не
"извиняю". Я вообще не понимаю, что значит
"прощение". Я порвал все связи, я отпустил ее душу, между нами нет больше
трепетной соединяющей обиды. В каком-то
безличном смысле я даже желаю ей добра. Под прощением понимается некоторая
эмоция. Это неверно. Скорее это
прекращение некоторой эмоции. Так что я, пожалуй, действительно прощаю ее. Слова
здесь не важны. Но она была орудием,
сослужившим мне великую службу.
В ходе суда я то обвинял ее, то брал обвинения назад. Не так-то легко
спасать себя, губя другого, даже если это
справедливо. По временам я чувствовал - это трудно описать, - что я был на грани
помешательства от сознания собственной
вины, от общей своей вины в жизни. Посадите любого человека на скамью
подсудимых, и он почувствует себя виноватым. Я
упивался своей виной, купался в ее скверне. В газетах писали, что я получал
удовольствие от суда. Удовольствия я не
получал, но я жил на процессе полной жизнью - только благодаря тому, что в
Англии теперь отменена смертная казнь. Я не
мог бы спокойно пойти навстречу палачу. А смутно маячивший передо мной образ
тюрьмы воздействовал на меня, на мое
пробужденное, ожившее сознание сравнительно слабо. (Невозможно заранее
представить себе, что такое длительное
тюремное заключение.) Мне был навязан совершенно новый образ жизни, и я хотел
поскорее изведать его. Меня (наконецто)
ждал мой собственный, достаточно увесистый крест, и на нем значилось мое
имя. Такими вещами не бросаются. Я тогда
впервые за всю жизнь по-настоящему встрепенулся и ожил и с высоты моего нового
сознания смотрел теперь на себя самого,
каким я был раньше, - робкого, половинчатого, обиженного человека.
Мой адвокат хотел, чтобы я признал себя виновным, тогда можно было бы, повидимому,
добиться вердикта о
непредумышленном убийстве. (Возможно, и Рейчел рассчитывала на это.) Но я
виновным себя не признавал и при этом
отказывался объяснить, где я был и что произошло. Собственно, один раз я на суде
рассказал всю правду, но к этому времени
я уже наговорил столько лжи, столько крутил и увиливал, что ясная, самодовлеющая
сущность этой правды никем не была
замечена. (А крики негодования на галерее для публики разразились с такой
оглушительной силой, что помещение суда
пришлось от публики очистить.) Я решил, что не возьму вину на себя, но не обвиню
и никого другого. С самого начала
выяснилось, что при таком условии о сколько-нибудь правдоподобной версии не
может быть и речи. Все: и судья, и
присяжные, и адвокаты, включая моего собственного защитника, и пресса, и публика
- составили себе определенное мнение
еще до начала процесса. Улики против меня были очень серьезны. Представлено было
мое угрожающее письмо к Арнольду,
и наиболее инкриминирующая его часть, где ясно говорилось о некоем тупом
предмете, была зачитана вслух с выражением,
от которого стыла кровь. Но больше всего, по-моему, присяжных поразило, что я
изорвал книги Арнольда. Куча обрывков в
ящике из-под чая была предъявлена суду. И с этой минуты судьба моя решилась.
Хартборн и Фрэнсис, каждый на свой лад, пытались меня спасти. Версия
Хартборна, разработанная совместно с моим
защитником, состояла в том, что я сумасшедший. ("Этот номер не пройдет,
старина!" - крикнул я ему через весь зал.) Данных
в подтверждение этому у него было довольно мало. Я, например, часто отменял
условленные встречи ("В таком случае мы
все не в своем уме!" - заметил прокурор). Я забыл прийти на вечеринку,
устроенную в мою честь. Я сумрачен, чудаковат и
рассеян. Воображаю себя писателем. ("Но он действительно писатель!" - заметил
прокурор. Я приветствовал его
аплодисментами.) Была пущена в ход и моя внешне спокойная реакция на смерть
сестры. (Потом обвинение использовало ее
как доказательство моего бессердечия.) Но самое главное, ради чего все это и
говорилось: я убил Арнольда в невменяемом
состоянии и немедленно об этом забыл. Если бы я держался растеряннее, чаще
хватался за голову, такая версия, по крайней
мере, могла бы привлечь интерес. Я же выглядел лжецом, но не безумцем. Я
спокойно и здраво отрицал, что я
сумасшедший., судья и присяжные со мной согласились. Разумеется, Хартборн считал
меня виновным.
Один только Фрэнсис верил в мою невиновность. Но проку от него было
довольно мало. Он обесценил все свои показания
тем, что не переставая лил слезы и производил на присяжных дурное впечатление.
Характеризовать меня как личность и
гражданина лучше ему было не браться. Прокурор над ним откровенно издевался. В
своем стремлении выгородить меня он
простодушно наговорил столько лжи и полуправды, что стал в конце концов
посмешищем даже для моей стороны. Судья
обращался к нему подчеркнуто иронически. Для меня получилось, мягко выражаясь,
неудачно, что Фрэнсиса не было дома,
когда позвонила Рейчел. Фрэнсис это усвоил и скоро начал показывать, что он при
нашем разговоре присутствовал, однако
был совершенно не в состоянии представить сколько-нибудь связной картины
происшедшего, которая не рассыпалась бы от
первого же вопроса обвинения. Присяжные явно считали Фрэнсиса подставной фигурой
и думали, что он действует по моей
подсказке. А обвинение скоро сделало из него котлету. "Почему же вы тогда не
сопровождали обвиняемого в Илинг?" - "Я
должен был ехать за билетами в Венецию". - "В Венецию?" - "Да, мы с ним
собирались туда". (Смех.) Собственно, весь
вклад Фрэнсиса в процесс свелся поневоле к созданию еще одной зловещей теории,
согласно которой я объявлялся
гомосексуалистом, влюбленным до безумия в Арнольда и убившим его, видите ли, из
ревности! Желтая пресса одно время
носилась с этой темой. Но судья - может быть, чтобы не оскорблять чувства
Рейчел, - в своей заключительной речи не стал
на ней останавливаться. Звездой процесса была Кристиан. Она одевалась с большой
тщательностью - каждый день, как
вскоре заметили репортеры, меняла туалеты. "Богатая элегантная дама" - для газет
лучше ничего не придумаешь, так что
процесс принес ей даже к
...Закладка в соц.сетях
