Жанр: Драма
Черный принц
...И, держа ее в объятиях, я знал,
что верно поступил, не уехав в Лондон.
Пытка дала мне право остаться. Я обнимал ее и чувствовал, как тепло простой
домашней нежности возвращается в мое тело.
Я думал о бедной Присцилле и о том, как завтра я поделюсь своей болью с Джулиан.
Завтра я скажу ей все-все, и мы
вернемся в Лондон выполнять будничные задачи и обязанности, и начнется
повседневность совместной жизни.
Я спал крепким сном. И вдруг грохот - и снова, и снова грохот. Я был
евреем, скрывался от нацистов, и они обнаружили
меня. Я слышал, как они, словно солдаты на картине Учелло, бьют алебардами в
дверь и кричат. Я шевельнулся - Джулиан
так и лежала у меня в объятиях. Было темно.
- Что это?
Ее испуганный голос вернул меня к действительности, меня охватил ужас.
Кто-то стучал и стучал в дверь.
- Кто же это? - Она села. Я чувствовал ее теплые темные очертания рядом и
будто видел, как светятся у нее глаза.
- Не знаю, - сказал я, тоже садясь и обхватив ее руками. Мы прижались друг
к другу.
- Давай молчать и не будем зажигать свет. Ах, Брэдли, мне страшно.
- Не бойся, я с тобой. - Я сам так испугался, что почти не мог ни думать,
ни говорить.
- Тсс. Может, уйдут.
Стук, прекратившийся на секунду, возобновился с новой силой. В дверь били
металлическим предметом. Было слышно,
как трещит дерево.
Я зажег лампу и встал. Увидел, как дрожат мои босые ноги. И натянул халат.
- Оставайся тут. Я пойду посмотрю. Запрись.
- Нет, нет, я тоже выйду...
- Оставайся тут.
- Не открывай дверь, Брэдли, не надо...
Я зажег свет в маленькой прихожей. Стук сразу же прекратился. Я молча стоял
перед дверью, уже зная, кто там.
Очень медленно я открыл дверь, и Арнольд вошел, вернее, ввалился в
прихожую.
Я зажег свет в гостиной, он прошел за мной и положил на стол огромный
гаечный ключ, которым дубасил в дверь...
Тяжело дыша, не глядя на меня, он сел.
Я тоже сел, прикрывая голые, судорожно подрагивавшие колени.
- Джулиан... здесь? - спросил Арнольд хрипло, как будто он был пьян, но
пьян он, конечно, не был.
- Да.
- Я приехал... ее забрать...
- Она не поедет, - сказал я. - Как вы нас нашли?
- Мне сказал Фрэнсис. Я долго приставал к нему, и он сказал. И про
телефонный звонок тоже.
- Какой телефонный звонок?
- Не притворяйтесь, - сказал Арнольд, наконец взглянув на меня. - Он сказал
мне, что звонил вам сегодня утром насчет
Присциллы.
- Понятно.
- Вы не могли вылезти... из своего любовного гнездышка... даже когда ваша
сестра... покончила с собой.
- Я собираюсь в Лондон завтра. Джулиан поедет со мной. Мы поженимся.
- Я хочу видеть свою дочь. Машина под окнами. Я заберу Джулиан с собой.
- Нет.
- Может быть, вы ее позовете?
Я встал. Проходя мимо стола, я взял гаечный ключ. Я пошел в спальню, дверь
была закрыта, но не заперта, я вошел и
запер ее за собой.
Джулиан оделась. Поверх платья она накинула мой пиджак. Он доходил ей до
бедер. Она была очень бледна.
- Твой отец.
- Да. Что это?
Я швырнул гаечный ключ на кровать.
- Смертельное оружие. Оно нам ни к чему. Лучше выйди и поговори с ним.
- Ты...
- Я за тебя заступлюсь. Ни о чем не беспокойся. Давай все ему объясним - и
пускай едет. Пошли, нет, подожди минуту. Я
надену брюки.
Я быстро надел рубашку и брюки. И с удивлением увидел, что только начало
первого.
Я вернулся в гостиную вместе с Джулиан. Арнольд встал. Мы смотрели на него
через неприбранный стол, слишком
устали и не смогли убрать остатки ужина. Я обнял Джулиан за плечи.
Усилием воли Арнольд овладел собой, явно решив обойтись без крика. Он
сказал:
- Девочка моя...
- Здравствуй.
- Я приехал, чтобы отвезти тебя домой.
- Мой дом здесь, - сказала Джулиан.
Я стиснул ее плечо и тотчас отошел, решив сесть, а им предоставив стоять
друг против друга.
Арнольд, в легком плаще, измученный, взволнованный, казался взломщикомманьяком.
Блеклые глаза уставились в одну
точку, губы дрожали, будто он беззвучно заикался.
- Джулиан... уедем... ты не можешь остаться с этим человеком... это
безумие... Посмотри, вот письмо от твоей матери, она
просит тебя вернуться домой... я кладу его здесь, вот, прочти, пожалуйста. Как
ты можешь быть такой безжалостной,
бессердечной, оставаться здесь и... ведь вы, наверное... после того как бедная
Присцилла...
- А что с Присциллой?
- Так он тебе не сказал? - воскликнул Арнольд. Он не смотрел на меня. Он
стиснул зубы, лицо его дрогнуло - возможно, он
пытался скрыть торжество или радость.
- Что с Присциллой?
- Присцилла умерла, - сказал я. - Она вчера покончила с собой, приняв
слишком большую дозу снотворного.
- Он узнал это сегодня утром, - сказал Арнольд. - Ему Фрэнсис сообщил по
телефону.
- Это верно, - подтвердил я. - Когда я сказал тебе, что еду в гараж, я
поехал звонить Фрэнсису, и он мне сообщил.
- И ты мне не сказал? Ты скрыл... и после этого мы... весь день мы...
- О-о, - простонал Арнольд.
Джулиан не обратила на него внимания, она пристально смотрела на меня,
кутаясь в пиджак, воротник его был поднят,
окружая ее взъерошенные волосы, она обхватила руками горло.
- Как же так?
Я поднялся.
- Это трудно объяснить, - сказал я, - но, пожалуйста, попробуй понять:
Присцилле я уже ничем не мог помочь. А тебе... Я
должен был остаться... и нести бремя молчания. Это не бессердечность.
- Похоть, вот как это называется, - сказал Арнольд.
- О, Брэдли... Присцилла умерла...
- Да, - сказал я, - но ведь я же тут ничего не могу поделать, и...
Глаза Джулиан наполнились слезами, они закапали на отвороты моего пиджака.
- Ах, Брэдли... как ты мог... как мы могли... бедная, бедная Присцилла...
это ужасно...
- Полная безответственность, - сказал Арнольд. - Или даже ненормальность.
Бездушие. Сестра умерла, а он не может
вылезти из постели.
- Ах, Брэдли... бедная Присцилла...
- Джулиан, я собирался сказать тебе завтра. Завтра я бы все тебе сказал.
Сегодня я должен был остаться. Ты видела, как
все получилось. Мы оба не принадлежали себе, мы не могли уехать, так было
суждено.
- Он сумасшедший.
- Завтра мы вернемся к повседневности, завтра будем думать о Присцилле, и я
все расскажу тебе и расскажу, как я
страшно виноват...
- Я виновата, - сказала Джулиан. - Все из-за меня. Ты с ней бы остался.
- Да разве остановишь человека, если он решился покончить с собой? Наверно,
неправильно даже и вмешиваться. Жизнь у
нее стала совсем беспросветная.
- Удобное оправдание, - сказал Арнольд. - Значит, вы считаете, что раз
Присцилла умерла, тем лучше для нее, да?
- Нет. Я просто говорю, что... можно думать и так... Я не хочу, чтобы
Джулиан считала, что... Ах, Джулиан, конечно, надо
было тебе сказать.
- Да... Мне кажется, это злой рок преследует нас... Ах, Брэдли, почему ты
не сказал?
- Иногда надо молчать, даже когда и очень больно. Я нуждался в твоем
утешении, конечно, нуждался. Но было что-то
важнее.
- Удовлетворить сексуальные потребности пожилого мужчины, - сказал Арнольд.
- Подумай, Джулиан, подумай, ведь он
на тридцать восемь лет тебя старше.
- Нет, - сказала Джулиан, - ему сорок шесть, значит... Арнольд издал
короткий смешок, и судорога опять прошла по его
лицу.
- Он так сказал тебе, да? Ему пятьдесят восемь. Спроси сама.
- Не может быть...
- Посмотри в биографическом справочнике.
- Меня там нет.
- Брэдли, сколько тебе лет?
- Пятьдесят восемь.
- Когда тебе будет тридцать, ему будет под семьдесят, - сказал Арнольд. -
Пошли. Я думаю, этого достаточно. Мы никому
ничего не говорили, поэтому не будем поднимать шума. Я вижу, Брэдли даже убрал
свое тупое оружие. Пошли, Джулиан.
Поплачешь в машине. Сразу будет легче. Пошли. Он уже не станет тебя удерживать.
Посмотри на него.
Джулиан взглянула на меня. Я закрыл лицо руками. - Брэдли, убери,
пожалуйста, руки. Тебе действительно пятьдесят
восемь?
- Да.
- Неужели ты сама не видишь? Неужели не видишь? Она пробормотала:
- Да... теперь...
- Разве это важно? - сказал я. - Ты говорила, что тебе все равно, сколько
мне лет.
- Не надо жалких слов, - сказал Арнольд. - Давайте сохраним чувство
собственного достоинства. Ну, пошли, Джулиан.
Брэдли, не думайте, что я безжалостный. Всякий бы отец так поступил.
- Разумеется, - сказал я, - разумеется. Джулиан сказала:
- Это ужасно - насчет Присциллы, ужасно, ужасно...
- Спокойно, - сказал Арнольд. - Спокойно. Пошли. Я сказал:
- Джулиан, не уходи. Ты не можешь так уйти. Я хочу объяснить тебе все как
следует наедине. Конечно, если ты ко мне
переменилась, ничего не поделаешь. Я отвезу тебя, куда ты хочешь, и мы
распрощаемся. Но я прошу тебя, не оставляй меня
сейчас. Я прошу тебя ради... ради...
- Я запрещаю тебе оставаться... - сказал Арнольд. - Я расцениваю ваш
поступок, Брэдли, как развращение малолетних.
Простите, что употребляю такие сильные выражения. Я мучился, я злился, а теперь
стараюсь изо всех сил быть разумным и
добрым. Давайте посмотрим на вещи здраво. Я не могу уехать, я не уеду без тебя.
- Я хочу объяснить тебе, - сказал я, - я хочу объяснить про Присциллу.
- Но как же?.. - сказала она. - Боже мой, боже мой. Она беспомощно
расплакалась. У нее дрожали губы. Душа у меня
разрывалась на части, тело терзала физическая боль, бесконечный ужас.
- Не бросай меня, любимая, я умру.
Я подошел к ней и робко дотронулся до рукава пиджака.
Арнольд быстро обогнул стол, схватил ее за другую руку и потащил в
прихожую. Я пошел за ними. Через открытую дверь
спальни я увидел тяжелый гаечный ключ, валявшийся на белых простынях. Я
мгновенно схватил его и встал, загородив
дверь.
- Джулиан, я не могу сейчас тебя отпустить, я сойду с ума, пожалуйста, не
уезжай, ты должна остаться со мной хоть
ненадолго, мне надо оправдаться перед тобой...
- Вам нет оправдания, - сказал Арнольд. - Зачем спорить? Неужели вы не
видите, что все кончено? Подурачились с глупой
девчонкой - и будет. Чары развеялись. И отдайте мне ключ. Мне не нравится, как
вы его держите.
Я отдал ему гаечный ключ, но продолжал стоять в дверях. Я сказал:
- Джулиан, решай.
Джулиан попробовала совладать со слезами и рывком высвободилась из рук
отца.
- Я не поеду с тобой. Я останусь тут, с Брэдли.
- Слава богу, - сказал я, - слава богу.
- Я хочу выслушать все, что мне скажет Брэдли. Я вернусь в Лондон завтра. Я
не оставлю Брэдли одного среди ночи.
- Слава богу.
- Ты поедешь со мной, - сказал Арнольд.
- Нет, не поедет. Она же сказала. А теперь уходите, Арнольд, одумайтесь. Вы
что - хотите драться? Хотите размозжить
мне голову ключом? Обещаю вам, я привезу Джулиан завтра в Лондон. Ее никто не
станет принуждать. Поступит, как
захочет. Я не украду ее.
- Уезжай, пожалуйста, - сказала она. - Прости. Ты такой добрый и спокойный,
но я просто должна остаться на эту ночь.
Честное слово, я приеду и выслушаю все, что ты скажешь. Но, ради бога, оставь
меня с ним поговорить. Нам необходимо
поговорить, понять друг друга. Ты тут ни при чем.
- Она права, - сказал я.
Арнольд не взглянул на меня. Он пристально смотрел на дочь, в глазах его
было отчаяние. Он судорожно вздохнул.
- Ты обещаешь завтра приехать?
- Да. До завтра.
- Ты обещаешь приехать домой?
- Да.
- И не надо больше... сегодня ночью... о боже... если б ты знала, что ты со
мной сделала...
Я отошел от двери, и Арнольд зашагал в темноту. Я зажег свет на крыльце.
Как будто провожал гостя. Мы с Джулиан
стояли, точно муж с женой, и смотрели вслед Арнольду, шедшему к машине. Раздался
грохот - это он швырнул в багажник
гаечный ключ. Вспыхнули фары, и стала видна посыпанная гравием дорожка, клочки
ярко-зеленой травы и белые столбики
ограды. Потом машина круто повернула, фары осветили открытые ворота и стали
удаляться по дороге. Я потянул Джулиан за
собой в дом, захлопнул дверь и упал перед ней на колени, я обнимал ее ноги и
прижимался головой к кромке голубого
платья.
Секунду она терпела это объятие, потом осторожно высвободилась и, пройдя в
спальню, села на кровать. Я последовал за
ней и попытался ее обнять, но она мягко, почти машинально меня оттолкнула.
- Ах, Джулиан, ведь мы не потеряли друг друга? Мне так стыдно, что я наврал
про свой возраст, глупо ужасно. Но это
неважно, совсем неважно теперь, правда? Не мог я сегодня утром вернуться в
Лондон. Я знаю, это преступление. Но я
совершил преступление, потому что люблю тебя.
- Я так запуталась, я совсем запуталась... - Дай я объясню тебе, как...
- Пожалуйста, не надо. Я не могу слушать, я просто не в силах слушать...
Такой удар... все рухнуло... я лучше... пойду
умоюсь, а потом лягу и попытаюсь уснуть.
Она вышла, вернулась, сняла платье и надела темно-синюю шелковую ночную
рубашку поверх белья. Она двигалась как
лунатик.
- Джулиан, спасибо, что ты осталась. Я молюсь на тебя, я бесконечно тебе
благодарен за то, что ты осталась. Джулиан, ты
пожалеешь меня, правда? Ты же одним мизинцем можешь лишить меня жизни.
Едва передвигая ноги, как старуха, она стала с трудом залезать в кровать.
- Вот и хорошо, - сказал я. - Мы поговорим утром. А теперь уснем. Обнимемся
и уснем, и нам станет легче, верно?
Она хмуро посмотрела на меня, слезы на ее лице высохли.
- Можно мне остаться с тобой, Джулиан?
- Брэдли... милый... лучше я побуду одна. Меня как будто выпотрошили...
сломали... мне нужно собраться с мыслями...
лучше я побуду одна...
- Хорошо, я понимаю, любимая моя, родная. Я не стану... мы поговорим утром.
Только скажи, что ты прощаешь меня.
- Да, да.
- Спокойной ночи, любимая.
Я поцеловал ее в лоб, быстро встал, потушил свет и закрыл дверь. Потом я
пошел и запер входную дверь на замок и на
задвижку. Я ко всему был готов. Даже к возвращению Арнольда с гаечным ключом. Я
сел в кресло в гостиной и пожалел, что
не захватил с собой виски.
Я решил не ложиться.
Мне было так больно и страшно, что даже трудно было думать. Мне хотелось
скрючиться от боли и застонать. Как она ко
всему отнесется? К тому, что ее отец разоблачил и унизил меня? Арнольду не
пришлось пускать в ход тупое орудие. Он и так
победил. К чему приведет мое умолчание о смерти Присциллы? О, если бы только
успеть и самому ей все рассказать. Вдруг
Джулиан посмотрит на меня другими глазами и увидит в новом свете? Вдруг я
покажусь ей похотливым рехнувшимся
стариком? Я должен объяснить ей, что не ради постели я скрыл от нее смерть
Присциллы, бросил Присциллу - сперва живую,
потом мертвую - на чужих людей. Все гораздо важнее, чем может показаться, это -
как верность некоему обету, как
повеление свыше, то, чему нельзя изменить. Неужели все представится ей сейчас
вздором? Неужели - и, боюсь, это была
самая невыносимая мысль - разница между сорока шестью и пятьюдесятью восемью
годами окажется роковой? Потом я стал
думать о Присцилле: как все грустно, как печален ее конец. Казалось, только
сейчас до моего сердца начал доходить ужас ее
гибели, и я почувствовал никому уже не нужную, подлинную любовь к ней. Надо было
найти способ ее утешить. Наверно,
можно было что-то придумать. Меня стало клонить ко сну, я встал и начал бродить
по комнате. Я открыл дверь спальни,
прислушался к ровному дыханию Джулиан, помолился. Потом зашел в ванную и
посмотрелся в зеркало. Нездешнее сияние
исчезло с моего лица. Вокруг глаз собрались морщины. На лбу залегли складки.
Тусклую желтоватую кожу испещрили
красные жилки. Я был изможденный и старый. Но Джулиан спокойно спала, моя
надежда спала с ней рядом. Я вернулся в
гостиную, откинул голову на спинку кресла и тут же заснул. Мне снилось, что мы с
Присциллой снова маленькие и прячемся
в магазине под прилавком.
Проснулся я ранним серым утром, пятнистый свет делал чужую комнату
страшной. Предметы залегли вокруг, как спящие
звери. Все было словно накрыто грязными, пыльными простынями. Сквозь просветы в
небрежно задернутых шторах
виднелось рассветное небо, бледное, хмурое, бесцветное; солнце еще не взошло.
Меня охватил ужас, потом я все вспомнил. Я поднялся с кресла, тело у меня
затекло и ныло, я чувствовал какой-то
противный запах, возможно, свой собственный. Я рванулся к двери, волоча затекшую
ногу и хватаясь за спинки стульев. У
двери спальни я прислушался. Тишина. Очень осторожно я приоткрыл дверь и
просунул голову. В комнате трудно было чтолибо
разглядеть - рассвет, крапчатый, как фотография в дешевой газете, скорее
мешал, чем помогал видеть. Кровать была в
беспорядке. Мне казалось, что я различаю очертания Джулиан. Потом я увидел, что
это только скомканные простыни.
Комната была пуста.
Я тихо позвал ее, побежал в другие комнаты. Я даже, как безумный, заглянул
в шкафы. В доме ее не было. Я выскочил на
крыльцо, обогнул дом, выбежал на каменистый двор, спустился к дюнам, я звал ее
уже громко, что было силы. Вернувшись к
дому, я стал нажимать на сигнал машины - снова и снова, нарушая набатным гулом
пустой, совершенно спокойный рассвет.
Никто не откликнулся. Она уехала. В этом не было сомнений.
Я вернулся в дом, зажег все лампы - иллюминация отчаяния посреди
занимающегося дня - и снова обыскал все комнаты.
На туалетном столике лежала пачка пятифунтовых бумажек - сдача после покупки
платьев: я настоял тогда, чтобы она
держала их в сумочке. Новая сумочка, которую она купила во время "налета на
магазины", исчезла. Все новые платья
остались в шкафу. Ни письма, ни записки для меня. Она ушла в ночь, с сумочкой, в
голубом с ивовыми листьями платье, без
пальто, не сказав ни слова, - выскользнула из дома, пока я спал.
Я бросился к машине, нащупывая в карманах брюк ключи, бегом вернулся в дом
и обшарил карманы пиджака. Неужели
Джулиан унесла ключи от машины, чтобы я не догнал ее? Наконец я нашел ключи на
столике в прихожей. Дымное небо
стало светлеть, наливаться лучистой голубизной, а в зените сияла огромная
утренняя звезда. Конечно, я не мог сразу завести
машину. Наконец она завелась, рванулась вперед, задела за столб ворот и
запрыгала по ухабистой дороге со всей скоростью,
на какую была способна. Вставало солнце.
Я выбрался на шоссе и повернул к станции. Платформа игрушечного полустанка
была пуста. Железнодорожник,
шагавший вдоль полотна, сказал, что ночные поезда тут не останавливаются. Я
выехал на главное шоссе и двинулся к
Лондону. Солнце светило холодно и ярко, по шоссе уже мчались машины. Травянистые
обочины были пусты. Я повернул
назад и поехал через деревню мимо церкви. Я даже остановился и зашел в церковь.
Конечно, все напрасно. Я повел машину
обратно и ворвался в коттедж, сам перед собой прикидываясь, будто верю, что она
могла вернуться, пока меня не было. Дом
с распахнутой дверью, перевернутый вверх дном, с зажженными лампами, бесстыдно
пустой, стоял в ярком свете солнца. Я
направился к дюнам, уперся капотом в стопу жесткой редкой травы и песка. Я
обежал дюны и спустился к морю, крича:
"Джулиан, Джулиан". Восходящее солнце освещало спокойное зеркальное море, ровно
вытянувшееся вдоль откоса из
овальных камней.
- Подожди, Брэд, пусть Роджер выйдет первым.
Кристиан крепко ухватила меня за рукав. С каменным лицом Роджер поднялся с
места и, поеживаясь под взглядом
присутствующих, зашагал вдоль скамей к дверям церкви, твердо, по-военному
печатая шаг. Парчовый занавес сомкнулся,
скрыв гроб Присциллы, которому предстояло теперь отправиться в кремационную
печь, и кошмарная литургия осталась
позади.
- Что теперь? Домой?
- Нет, походим немного по саду, так принято. Во всяком случае, в Америке. Я
только скажу несколько слов вон тем
женщинам.
- Кто они?
- Не знаю. Приятельницы Присциллы. Кажется, одна у нее убирала. Мило, что
они пришли на похороны, правда?
- Да, очень.
- Тебе надо поговорить с Роджером.
- Мне не о чем говорить с Роджером.
Мы медленно двинулись к боковому крылу. Фрэнсис, суетившийся у дверей,
отступил в сторону, чтобы пропустить
женщин; увидев нас, он скривил рот в вымученной улыбке и вышел в сад.
- Брэд, кто написал стихи, которые декламировал тот человек?
- Браунинг, Теннисон.
- Чудесные, правда? И как раз то, что нужно. Я не могла удержаться от слез.
Роджер договорился о кремации и выдумал эту ужасную декламацию стихов.
Церковного отпевания не было.
Мы вышли в сад. С мрачного, в просветах, неба сеялся мелкий дождь. Видно,
хорошая погода кончилась. Я стряхнул руку
Кристиан и раскрыл зонтик.
Роджер - черный модный костюм, достойный вид вдовца, мужественно
переносящего утрату, - благодарил чтеца и кого-то
из распорядителей крематория. Служители, несшие гроб, уже ушли. Кристиан
разговаривала с тремя женщинами, которые
преувеличенно восторгались мокрыми азалиями. Фрэнсис, идя рядом со мной под моим
зонтом, вновь с небольшими
вариациями повторял то, что уже несколько раз рассказывал мне за последние Дни.
Он то и дело всхлипывал. Во время
заупокойной церемонии он плакал в голос.
- Я только на минуту поднялся, я не думал задерживаться. Я встретил его
днем во дворе, а он говорит, почему бы вам не
зайти на чашечку чая. Присцилла была в порядке, и я сказал, я пойду наверх, меня
звали в гости, и мне казалось, она - в
порядке, и она сказала, что хочет принять ванну. Ну, я поднялся наверх, а он
предложил мне выпить, и, бог знает, чего он
туда подмешал, я думаю, подсыпал наркотик какой-нибудь, честно, Брэд, или
снотворное. Я пить умею, но это зелье сбило
меня с копыт, а тут он стал ко мне приставать. Я первый не начинал, Брэд,
клянусь богом, только мне весело было, и я сильно
налакался, наверно, а он говорит - оставайтесь ночевать, а я говорю, я спущусь,
посмотрю, как Присцилла... а уже было
жутко поздно... Ох, господи... И я пошел вниз, и она спала, я заглянул к ней в
комнату, и она спала, вид был как всегда, все
нормально, все тихо, и я снова к нему поднялся и провел с ним ночь, мы еще
выпили и... О боже... А когда я проснулся, было
уже поздно - он, верно, чего-то подмешал в стакан, простое виски меня бы так не
свалило - и Ригби уже ушел на работу. Я
чувствовал себя таким подлецом, на душе кошки скребли, и я спустился вниз.
Присцилла еще спала, я не стал ее трогать, но
потом мне показалось, что она как-то странно дышит, я принялся ее будить и
позвонил в больницу, сто лет прошло, пока
приехала карета, я поехал с ней, она была еще жива, а потом я ждал в больнице, и
они сказали, видно, она наглоталась
таблеток уже давно, еще днем, и теперь уже ничего нельзя сделать. О боже, Брэд,
как мне жить после этого, как, как...
- Замолчите вы, - сказал я. - Вы не виноваты. Это моя вина.
- Брэд, простите меня.
- Перестаньте скулить, как баба. Уйдите, оставьте меня в покое. Вы не
виноваты. Так было суждено. Оно и лучше. Нельзя
спасти того, кто хочет умереть. Так оно лучше.
- Вы велели мне присматривать за ней, а я...
- Уходите.
- Куда мне идти? Куда? Брэд, не гоните меня, я сойду с ума, мне надо быть с
вами, не то я рехнусь от горя. Простите меня,
Брэд, помогите мне, слышите? Я сейчас пойду к вам, все вымою, приберу, я чисто
приберу, ну, пожалуйста, позвольте мне
остаться у вас, я все буду делать и даже денег просить не буду...
- Я не хочу вас видеть. Чтобы духу вашего не было у меня в доме.
- Я наложу на себя руки, правда.
- Ваше дело.
- Но ведь вы прощаете меня, Брэд, вы меня простили?
- Простил, простил. Только оставьте меня в покое, пожалуйста.
Я накренил зонтик в другую сторону и, повернувшись спиной к Фрэнсису,
направился к воротам.
Кто-то спешил следом за мной по лужам. Шлеп-шлеп. Кристиан.
- Брэд, ты должен, понимаешь, должен поговорить с Роджером. Подожди его, он
просит. У него к тебе дело. Ах, Брэд, не
беги так! Просто ужасно. Все равно я тебя не отпущу! Подожди, не убегай.
Вернись, ну пожалуйста, и поговори с Роджером.
Прошу тебя.
- Ему мало того, что он убил мою сестру. Он еще лезет ко мне со своими
делами.
- Ну секундочку. Секунду подожди. Ну подожди же, вон он идет.
Я задержался под пышной и безвкусной аркой ворот. Ко мне подошел Роджер.
Даже макинтош у него был черный.
- Печальная история, Брэдли. Я знаю, я очень виноват. Я поглядел на него и
повернулся, чтобы уйти.
- Как наследник Присциллы... Я остановился.
- Естественно, Присцилла все оставила мне. Но я понимаю, что семейные
сувениры - а их, пожалуй, немало, фотографии и
прочее - переходят к вам. А если вам хочется что-нибудь на память, только
скажите. Или, может, мне самому отобрать? Ну,
безделушку, которую она держала на туалетном столике, или еще что-нибудь.
Он зонтиком задел мой зонт, и я отпрянул. Из-за спины Роджера с жадным
любопытством человека, не причастного
твоему горю, выглядывало подвижное, любопытное лицо Кристиан. На ней был темнозеленый
плащ и нарядная
прорезиненная черная шляпа вроде сомбреро, только поменьше. Зонтика у нее не
было. Фрэнсис присоединился к
поклонницам азалий.
Я ничего не сказал Роджеру - просто посмотрел на него.
- В завещании все яснее ясного. Я, конечно, покажу вам копию. И, надеюсь,
вы не откажетесь вернуть мне кое-какие вещи
Присциллы - например, украшения. Можно отправить заказной бандеролью. Нет,
пожалуй, я лучше сам зайду за ними. Вы
будете днем дома? Миссис Эвендейл любезно предложила мне забрать вещи Присциллы,
которые остались у нее...
Я повернулся к нему спиной и зашагал по улице. Вдогонку раздался его голос:
- Я тоже очень расстроен... очень... но что поделаешь...
Кристиан нырнула ко мне под зонтик и, вновь завладев моей рукой, пошла
рядом. Мы поравнялись с маленьким желтым
"Остином", стоявшим у счетчика платной стоянки. За рулем сидела Мэриголд. Она
поздоровалась со мной, когда мы шли
мимо, но я не обратил на нее внимания.
- Кто это? - спросила Кристиан.
- Любовница Роджера.
Через несколько минут "Остин" нас обогнал. Мэриголд правила одной рукой,
другой обнимала за шею Роджера. Его
голова лежала у нее на плече. Да, действительно, он был очень расстроен, очень.
- Брэд, не беги так. Хочешь, я тебе помогу? Хочешь, я выведаю, где Джулиан?
- Нет.
- А ты разве знаешь, где она?
- Нет. Будь добра, убери свою руку.
- Хорошо... но только разреши, я тебе помогу, я не оставлю тебя одного
после всего этого кошмара. Поедем ко мне,
поживи в Ноттинг-Хилле, ну пожалуйста, прошу тебя. Я буду за тобой ухаживать,
мне будет приятно. Поедем?
-
...Закладка в соц.сетях
