Жанр: Драма
Голем
...я и на мою помощь, и если даже опасность, в которой
она находится, кажется мне порою маленькой и ничтожной, "она" воспринимает
ее, как огромную.
Просить совета у Гиллеля можно и завтра. Я заставлял себя спокойно и
трезво думать: теперь, ночью, тревожить его,-- это неразумно. Так может
поступать только сумасшедший.
Я хотел было зажечь лампу, но отказался от этого, отраженный лунный
свет падал с противоположных крыш в мою комнату, и становилось светлее, чем
мне хотелось. Я опасался, что ночь протянется еще дольше, если я зажгу свет.
Было столько безнадежности в сознании, что нужно зажечь лампу, чтобы
только дождаться дня, являлось такое опасение, что это отодвинет утро в
недостижимую даль.
Как призрак, как воздушное кладбище, тянулись ряды кровель... это были
точно надгробные плиты с полуистертыми надписями, нагроможденные над
мрачными могилами, "обителями", насыщенными стонами людей.
Долго стоял я и смотрел наверх, пока не стало мне страшно, отчего не
пугает меня шум сдержанных шагов. А ведь он совсем отчетливо доносился до
меня сквозь стены.
Я насторожился: не было сомнений — там ходил кто-то, по тихому скрипу
пола было ясно, как пугливо ступает он подошвами.
Я сразу пришел в себя. Я точно умалился физически, так сжалось все во
мне от прислушивания. Я воспринимал только настоящий миг.
Еще один пугливый, отрывистый скрип, и все умолкло. Мертвая тишина.
Стерегущая жуткая тишина, предающая себя своим внутренним криком и
превращающая минуту в бесконечность.
Я стоял неподвижно, прижав ухо к стене,-- меня мучила мысль, что по ту
сторону стены кто-то стоит так же, как я, и делает то же самое.
Я продолжал прислушиваться.
Ничего!
Соседнее ателье казалось вымершим.
Бесшумно, на цыпочках прокрался я к стулу возле постели, взял свечу
Гиллеля и зажег ее.
Затем я соображал: железная дверь снаружи, на площадке, ведущая в
ателье Савиоли, открывается только с той стороны.
Я схватил первый попавшийся крючковатый кусок проволочки, который лежал
на столе под моими гравировальными резцами. Такие замки легко открываются,
стоит только нажать на пружину.
А что произойдет потом?
Это мог быть только Аарон Вассертрум,-- соображал я,-- он тут, может
быть, роется в ящиках, чтобы найти новые доказательства и новые улики.
Что пользы, если я ворвусь туда?
Я не раздумывал долго: действовать, не думать! Только бы освободиться
от этого страшного ожидания утра.
И я уже стоял перед железной дверью, нажимал на нее, осторожно вставил
крючок в замок и слушал. Правильно: там, в ателье, осторожный шорох, как
будто кто-то выдвигает ящик.
В следующее мгновенье замок отскочил.
Я оглядел комнату и, хотя в ней было совершенно темно, а моя свечка
едва мерцала, я увидел, как человек в длинном черном пальто в ужасе отскочил
от письменного стола... Одну секунду он не знал, куда деваться,-- сделал
движение, будто хотел броситься на меня, потом сорвал с головы шляпу и
быстро прикрыл ею лицо.
"Что вам здесь нужно?" хотел я крикнуть, но тот предупредил меня.
— Пернат! Это вы? Ради Бога! Тушите свечку.-- Голос показался мне
знакомым, но ни в коем случае не принадлежал старьевщику Вассертруму.
Я машинально задул свечу.
Слабый свет проникал в окно. В комнате было так же полутемно, как и в
моей, и мне пришлось напрячь глаза, прежде чем я различил над пальто
исхудавшее лицо студента Харусека.
"Монах", вертелось у меня на языке, и я сразу уразумел вчерашнее мое
видение, в соборе: Харусек! Вот человек, к которому мне следует обратиться!
Я снова услышал слова, произнесенные им когда-то, в дождливый день под
воротами: "Аарон Вассертрум узнает, что можно отравленными, невидимыми
иглами прокалывать стены. Как раз в тот день, когда он захочет погубить
доктора Савиоли".
Имею ли я в лице Харусека союзника? Знает ли он, что случилось? Его
пребывание здесь в такое необычное время как бы указывало на это, но я
боялся все же поставить вопрос прямо.
Он поспешил к окну и взглянул через занавеску вниз, на улицу.
Я догадался: он боялся, как бы Вассертрум не заметил моей свечи.
— Вы думаете, вероятно, что я вор и роюсь ночью в чужой квартире,
майстер Пернат,-- начал он нетвердым голосом после долгого молчания,-- но
клянусь вам...
Я тотчас прервал и успокоил его.
И чтобы показать ему, что у меня не было никаких подозрений
относительно него, что я скорее видел в нем союзника, я рассказал ему с
некоторыми показавшимися мне необходимыми недомолвками, какое отношение я
имею к ателье, и что я опасаюсь, как бы одна близкая мне дама не пала
жертвой вымогательства со стороны старьевщика.
По деликатности, с какою он выслушал меня, не прерывая вопросами, я
заключил, что он все отлично знает, хотя, может быть, и не во всех деталях.
— Так и есть,-- задумчиво сказал он, когда я закончил.
— Значит, я не ошибался. Этот негодяй хочет погубить Савиоли, что
ясно. Но очевидно, он еще не собрал достаточного количества материала. Иначе
зачем бы он здесь шатался! Вчера как раз "случайно" я шел по Петушьей
улице,-- пояснил он, видя мое недоумевающее лицо,-- и заметил, что
Вассертрум, долго, как будто бесцельно, бродил внизу у ворот, а потом,
думая, что его никто не видит, быстро прошмыгнул в дом. Я пошел за ним и
сделал вид, что иду к вам, постучал в вашу дверь. Тут я застал его врасплох,
он возился с ключом у железной двери. Разумеется, как только я подошел, он
тотчас же отскочил от нее и тоже постучался к вам. Вас, впрочем,
по-видимому, не было дома, потому что никто не открыл дверь.
Осторожно расспрашивая потом в еврейском квартале, я узнал, что некто,
кто по описаниям мог быть только Савиоли, имел здесь тайную квартиру. Так
как доктор Савиоли тяжело болен, я привел все остальное в связь.
— Видите, это все я нашел здесь в ящиках, чтоб, во всяком случае,
предупредить Вассертрума,-- заключил Харусек, указывая на пачку бумаг на
письменном столе,-- это все, что я мог найти здесь. Надо думать, что больше
бумаг здесь нет. Во всяком случае, я обыскал все ящики и шкафы, насколько
это можно было сделать в темноте.
Пока он говорил, я обводил глазами комнату и непроизвольно остановил
взгляд на подъемной двери, находившейся в полу. Я смутно помнил, что Цвак
как-то однажды рассказывал мне о тайном ходе снизу в ателье.
Это была четырехугольная доска с кольцом вместо ручки.
— Куда спрятать письма? — продолжал Харусек.-- Вы, господин Пернат, и
я — мы единственные во всем гетто, которых Вассертрум считает безвредными
для себя; почему именно меня — это имеет свои особенные основания. (Я
видел, как его лицо исказилось дикой ненавистью, когда он с яростью
пробормотал последние слова). А вот вас он считает...-- слово "сумасшедший"
он как бы прикрыл искусственным кашлем. Но я угадал, что он хотел сказать.
Меня это не задело — сознание, что я должен помочь "ей", наполнило меня
таким счастьем, что всякая обидчивость исчезла.
Мы сошлись на том, чтобы спрятать письма у меня, и перешли в мою
комнату.
Харусек давно ушел, но я все еще не мог решиться лечь в постель. Мне
мешало странное чувство внутреннего недовольства, которое грызло меня. Я
чувствовал, что я еще должен что-то сделать,-- но что? что?
Набросать для студента план того, что должно дальше произойти?
Этого было мало. Харусек уж проследит за старьевщиком, в этом никаких
сомнений не было. Я ужасался, когда думал о ненависти, которою дышали его
слова. Что ему собственно сделал Вассертрум?
Странное внутреннее беспокойство росло во мне и едва не повергло меня в
отчаяние. Что-то невидимое, потустороннее звало меня, но я не понимал, что
именно.
Я казался себе дрессированным жеребцом. Его дергают за уздцы, а он не
знает, что он должен проделать, не понимает воли своего господина.
Сойти к Шемайе Гиллелю?
Все во мне протестовало.
Видение монаха, на плечах которого показалась голова Харусека, было как
бы ответом на мою немую мольбу о совете, было как бы предупреждением не
пренебрегать смутными чувствами: тайные силы вырастали во мне уже давно, это
было несомненно; я слишком ясно это сознавал, чтобы даже пытаться отвергнуть
это.
Чувствовать буквы и читать их не только глазами, создать истолкователя
немого языка человеческих инстинктов — вот ключ к тому, чтобы ясным языком
говорить с самим собою.
"Они имеют глаза и не видят, они имеют уши и не слышат",-- вспомнился
мне библейский текст как подтверждение этому.
"Ключ! ключ! ключ!" — механически повторяли мои губы в то время, как
разум мой комбинировал эти странные идеи.
"Ключ, ключ?.." — мой взгляд упал на кривую проволоку в моей руке,
посредством которой я только что открывал дверь, и острое любопытство
охватило меня — узнать, куда ведет четырехугольная подъемная дверь из
ателье.
Не долго думая, я вернулся в ателье Савиоли. Потянул ручку подъемной
двери, и с трудом мне удалось, наконец, поднять доску.
Сначала — только темнота.
Затем я увидел узкие круглые ступеньки, сбегающие вниз в глубокую тьму.
Я стал спускаться.
Долго нащупывал я рукой стены, но им не было конца: углубления, влажные
от гнили и от сырости, повороты, углы, изгибы, ходы вперед, направо и
налево, обломки старых деревянных дверей, перекрестки, и затем снова
ступени, ступени, ступени вверх и вниз.
Повсюду спертый, удушливый запах плесени и земли.
И все еще ни луча света.
Ах, если бы я захватил с собой свечку Гиллеля!
Наконец, ровная, гладкая дорога.
По хрусту под ногами, я понял, что ступаю по сухому песку.
Это мог быть только один из тех бесчисленных ходов, которые как будто
без цели и смысла ведут подземным путем к реке.
Я не удивлялся: половина города уже с незапамятных времен стоит на
таких подземных ходах, жители Праги издавна имели достаточно оснований
бояться дневного света.
Несмотря на то, что я шел уже целую вечность, по отсутствию малейшего
шума над головой я понимал, что все еще нахожусь в пределах еврейского
квартала, который на ночь как бы вымирает. Оживленные улицы или площади надо
мной дали бы знать о себе отдаленным шумом экипажей.
На мгновение меня охватил страх: что, если я не выберусь отсюда?
Попаду в яму, расшибусь, сломаю ногу и не смогу идти дальше?!
Что будет тогда с ее письмами в моей комнате? Они неизбежно попадут в
руки Вассертрума.
Мысль о Шемайе Гиллеле, с которым я смутно связывая представление о
защитнике и руководителе, незаметно успокоила меня. Из предосторожности все
же я пошел медленнее, нащупывая путь и держа руку над головой, чтобы
нечаянно не стукнуться, если бы свод стал ниже.
Время от времени, потом все чаще и чаще я доставал рукой до верха, и,
наконец, свод спустился так низко, что я должен был продолжать путь
согнувшись.
Вдруг мои руки очутились в пустом пространстве.
Я остановился и огляделся.
Мне показалось, что с потолка проникает скудный, едва ощутимый, луч
света.
Может быть, здесь кончался спуск в какой-нибудь погреб?
Я выпрямился и обеими руками стал ощупывать над головой четырехугольное
отверстие, выложенное по краям кирпичом.
Постепенно мне удалось различить смутные очертания горизонтального
креста. Я изловчился, ухватился за его концы, подтянулся и взлез наверх.
Я стоял теперь на кресте и соображал.
Очевидно, если меня не обманывает осязание, здесь оканчиваются обломки
железной винтовой лестницы.
Долго, неимоверно долго, нащупывал я, пока не нашел вторую ступеньку и
не взлез на нее.
Всего было восемь ступеней.
Одна выше другой на человеческий рост.
Странно: лестница упиралась вверху в какую-то горизонтальную настилку,
через переплет которой проходил свет, замеченный мною уже внизу.
Я нагнулся, как можно ниже, чтобы издали яснее различить направление
линий, и, к моему изумлению, увидел, что они образовывали шестиугольник,
какой обыкновенно встречается в синагогах.
Что бы это могло быть?
Вдруг я сообразил: это была подъемная дверь, которая по краям
пропускала свет. Деревянная подъемная дверь в виде звезды!
Я уперся плечом в доску, поднял ее и тут же очутился в комнате, залитой
ярким лунным светом.
Комната была небольшая, совершенно пустая, если не считать кучи хлама в
углу,-- единственное окно было загорожено частой решеткой.
Как старательно ни обыскивал я все стены, ни двери, ни какого-нибудь
другого входа, кроме того, которым я только что воспользовался, я отыскать
не мог.
Решетка окна была усеяна так тесно прутьями, что я не мог просунуть
голову. Однако, вот что я увидел: комната находилась приблизительно на
высоте третьего этажа, потому что дома напротив были двухэтажные и стояли
ниже.
Один край улицы внизу был доступен взору, но из-за ослепительного
лунного света, бившего прямо в глаза, он казался совершенно темным, и я не
мог разглядеть деталей.
Во всяком случае, эта улица принадлежала к еврейскому кварталу: окна
были или заложены кирпичом, или обозначены только карнизами, а лишь в гетто
дома так странно обращены друг к другу спиной!
Тщетно пытался я сообразить, что это было за странное здание, в котором
я очутился.
Может быть, это заброшенная боковая башенка греческой церкви? Или эта
комната находилась в Староновой синагоге?
Но окружавшее не соответствовало этому.
Снова осмотрелся я — в комнате ничего, что могло бы дать мне хоть
малейший намек на объяснение. Голые стены и потолок, с давно отвалившейся
штукатуркой, ни дырочки от гвоздя, ни гвоздя, который бы указывал на то, что
когда-то здесь жили люди.
Пол был покрыт толстым слоем пыли, как будто десятилетия уже никто не
появлялся здесь.
Мне было противно разбираться в куче хлама. Она лежала в глубокой
темноте, и я не мог различить, из чего она состояла.
С виду казалось, что это — тряпье, связанное в узел.
Или, может быть, несколько старых, черных чемоданов?
Я ткнул ногой, и мне удалось таким образом вытянуть часть хлама к
полосе лунного света. Длинная темная лента медленно развертывалась на полу.
Светящаяся точка глаза?..
Быть может, металлическая пуговица?
Мало-помалу мне стало ясно: рукав странного старомодного покроя торчал
из узла.
Под ним была маленькая белая шкатулка или что-то в этом роде: она
рассыпалась под моей ногой и распалась на множество пластинок с пятнами.
Я слегка толкнул ее: один лист вылетел на свет.
Картинка?
Я наклонился: пагад?
То, что мне казалось белой шкатулкой, была колода игральных карт.
Я поднял ее.
Могло ли быть что-либо комичнее: карты, здесь, в этом заколдованном
месте.
Так странно, что я не мог не улыбнуться. Легкое чувство страха
подкралось ко мне.
Я искал какого-нибудь простого объяснения, как могли эти карты
очутиться здесь, при этом я механически пересчитал их. Полностью: 78 штук. И
уже во время пересчитывания я заметил, карты были словно изо льда.
Морозным холодом веяло от них, и, зажав пачку в руке, я уже не мог
выпустить ее, так закоченели пальцы. Снова я стал искать естественного
объяснения.
Легкий костюм, долгое путешествие без пальто и без шляпы по подземным
ходам, суровая зимняя ночь, каменные стены, отчаянный мороз, проникавший с
лунным светом в окно: довольно странно, что я только теперь начал мерзнуть.
До сих пор мешало этому возбуждение, обуявшее меня...
Дрожь пробежала по мне, все глубже и глубже она проникала в мое тело.
Я чувствовал холод в костях, точно они были холодными металлическими
прутьями, к которым примерзло мое тело.
Я бегал по комнате, топал ногами, хлопая руками — ничто не помогало. Я
крепко стиснул зубы: чтоб не слышать их скрежета.
Это смерть, подумал я, она касается холодными руками моего затылка.
И, как безумный, я стал бороться с подавляющим сном замерзания; мягко и
удушливо покрывал он меня, как плащом.
Письма в моей комнате,-- ее письма! раздался во мне какой-то вопль. Их
найдут, если я здесь умру. А она надеется на меня. Моим рукам она доверила
свое спасение!
— Гиллель! Гибну! Гибну! Помогите!
И я кричал в оконную решетку вниз, на пустынную улицу, а оттуда
слышалось эхом: "Помогите, помогите, помогите!"
Я бросался на землю и снова вскакивал. Я не смею умереть, не смею! Ради
нее, только ради нее! Хотя бы пришлось высекать искры из своих собственных
костей, чтобы согреться.
Мой взгляд упал на тряпье в углу, я бросился к нему и дрожащими руками
накинул что-то поверх своей одежды.
Это был обтрепанный костюм из толстого темного сукна, старомодного,
очень странного покроя.
От него несло гнилью.
Я забился в противоположный угол и чувствовал, как моя кожа постепенно
согревается. Но страшное ощущение ледяного скелета внутри моего тела не
покидало меня. Я сидел без движения, блуждая взором: карта, которую я раньше
заметил — пагад — все еще лежала среди комнаты в полосе лунного света.
Я смотрел на нее, не отрываясь.
Насколько я мог видеть, она была раскрашена акварелью, неопытной
детской рукой, и изображал еврейскую букву "алеф" в виде человека в
старофранконском костюме, с коротко остриженной седой острой бородкой, с
поднятой левой рукой и опущенной правой.
Не имеет ли лицо этого человека странного сходства с моим? --
зашевелилось у меня подозрение. Борода так не шла к пагаду... Я подполз к
карте и швырнул ее в угол к прочему хламу, чтоб освободиться от мучительной
необходимости смотреть на нее.
Так лежала она светло-серым, неопределенным пятном, просвечивая из
темноты.
Я с трудом заставил себя подумать о том, что бы такое предпринять для
возвращения домой.
Ждать утра! Кричать на улицу прохожим, чтобы они при помощи лестницы
подали мне свечу или фонарь!.. (у меня появилась тяжелая уверенность в том,
что без света я не проберусь по бесконечно пересекающимся ходам). Или, если
окно слишком высоко, чтоб кто-нибудь с крыши по веревке?.. Господи! — точно
молния пронзила меня мысль,-- теперь я знаю, где я нахожусь, комната без
входа только с одним решетчатым окном, старинный дом на Старосинагогальной
улице, всеми избегаемый. Однажды, много лет тому назад, уже кто-то пытался
спуститься по веревке с крыши, чтобы заглянуть в окно — веревка оборвалась
и — да: я был в том доме, куда обычно исчезал таинственный Голем!..
Я напрасно боролся с тяжелым ужасом, даже воспоминание о письмах не
могло его уменьшить. Он парализовал всякую мысль, и сердце мое стало
сжиматься.
Быстро шепнул я себе застывавшими губами: ведь это, пожалуй, ветер так
морозно повеял из-за угла. Я повторял себе это все быстрее и быстрее со
свистящим дыханием. Но ничто не помогало. Там это белесоватое пятно...
карта... Она разрасталась, захватывая края лунного света, и уползала опять в
темноту... звуки, точно падающие капли, не то в мыслях, не то в
предчувствиях, не то наяву... в пространстве, и вместе с тем где-то в
стороне, и все-таки где-то... в тайниках моего сердца и затем опять в
комнате... Эти звуки проснулись, точно падает циркуль, но острие его еще в
дереве. И снова белесоватое пятно... белесоватое пятно!.. "Ведь это карта,
жалкая, глупая карта, идиотская игральная карта",-- кричал я себе...
Напрасно...
Но вот он... вот он облекается плотью...
Пагад... забивается в угол и оттуда смотрит на меня моим собственным
лицом.
Долгие часы сидел я здесь, съежившись, неподвижно, в своем углу --
закоченевший скелет в чужом истлевшем платье! И он там: он — это я.
Молча и неподвижно.
Так смотрели мы друг другу в глаза — один жуткое отражение другого.
Видит ли он, как лунный свет лениво и медлительно ползет по полу и,
точно стрелка невидимых в беспредельности часов, взбирается по стене и
становится все бледнее и бледнее. . . . .
Я крепко пригвоздил его своим взглядом, и ему не удавалось расплыться в
утренних сумерках, несших ему через окно свою помощь.
Я держал его крепко.
Шаг за шагом отстаивал я мою жизнь, жизнь, которая уже принадлежала не
мне . . .
И когда он, делаясь все меньше и меньше в свете утренней зари, снова
влез в свою карту, я встал, подошел к нему и сунул его в карман — пагада.
Улица все еще безлюдна и пустынна.
Я перерыл угол комнаты, облитой мутным утренним светом: горшок,
заржавленная сковородка, истлевшие лохмотья, горлышко от бутылки. Мертвые
предметы и все же так странно знакомые.
И стены — на них вырисовывались трещины и выбоины,-- где только я все
это видел?
Я взял в руку колоду карт — мне померещилось: не я ли сам разрисовывал
их когда-то? Ребенком? Давно, давно?
Это была очень старая колода с еврейскими знаками... Номер двенадцатый
должен изображать "повешенного"; — пробежало во мне что-то вроде
воспоминания.-- Головой вниз?.. Руки заложены за спину?.. Я стал
перелистывать: вот! Он был здесь.
Затем снова полусон-полуявь, передо мной встала картина: почерневшее
школьное здание, сгорбленное, покосившееся, угрюмое, дьявольский вертеп с
высоко поднятым левым крылом и с правым, вросшим в соседний дом... Нас
несколько подростков — где-то всеми покинутый погреб...
Затем я посмотрел на себя и снова сбился с толку: старомодный костюм
показался мне совсем чужим...
Шум проезжавшей телеги испугал меня. Я посмотрел вниз — ни души.
Только большая собака стояла на углу неподвижно.
Но вот! Наконец! Голоса! Человеческие голоса!
Две старухи медленно шли по улице. Я, сколько можно было, высунул
голову через решетку и окликнул их.
С разинутыми ртами посмотрели они вверх и начали совещаться. Но, увидев
меня, они с пронзительным криком бросились 6ежать.
"Они приняли меня за Голема",-- сообразил я.
Я ожидал, что сбегутся люди, с которыми я мог бы объясниться. Но прошел
добрый час, и только с разных сторон осторожно посматривали на меня бледные
лица и тотчас же исчезали в смертельном ужасе.
Ждать, пока через несколько часов, а может быть и завтра, придут
полицейские — ставленники государства (как обычно называл их Цвак)?
Нет, лучше уж попробую проследить подальше, куда ведут подземные ходы.
Может быть, теперь, при дневном свете, сквозь трещины в камнях
пробивается вниз хоть сколько-нибудь света?
Я стал спускаться по лестнице, шел той дорогой, которой пришел вчера --
по грудам сломанных кирпичей, сквозь заваленные погреба — набрел на обломки
лестницы, и вдруг очутился в сенях... почерневшего школьного здания, только
что виденного мною во сне.
Тут налетел на меня поток воспоминаний, скамейки, сверху до низу
закапанные чернилами, тетради, унылый напев, мальчик, выпускавший майских
жуков в класс, учебники с раздавленными между страниц бутербродами, запах
апельсиновых корок. Теперь я был уверен: когда-то, мальчиком, я был здесь.
Но я не терял времени на размышления и поспешил домой...
Первым человеком, которого я встретил на улице, был высокий, старый
еврей с седыми пейсами. Едва он заметил меня, он закрыл лицо руками и стал,
выкрикивая, читать слова еврейской молитвы.
По-видимому, на его крик выбежало из своих жилищ много народу, потому
что позади меня поднялся невообразимый гул. Я обернулся и увидел огромное,
шумное скопление смертельно бледных, искаженных ужасом лиц.
Я с изумлением перевел глаза на себя и понял: на мне все еще был,
поверх моей одежды, странный средневековый костюм, и люди думали, что перед
ними "Голем".
Быстро забежал я за угол в ворота и сорвал с себя истлевшие лохмотья.
Но тотчас же толпа, с поднятыми палками, с криком пронеслась мимо меня.
X. Свет
Несколько раз в течение дня я стучался к Гиллелю,-- я не находил себе
покоя: я должен был поговорить с ним и спросить, что означали все эти
необыкновенные события,-- но его все не было дома.
Его дочь сейчас же даст мне знать, как только он вернется из еврейской
ратуши.
Странная девушка, между прочим, эта Мириам!
Тип, какого я еще никогда не встречал.
Красота такая особенная, что с первого взгляда ее нельзя уловить;
красота, от которой немеешь, когда взглянешь на нее, она пробуждает
необъяснимое чувство легкой робости.
По закону пропорций, затерявшемуся в глубине веков, было создано это
лицо, соображал я, воссоздавая его перед собой с закрытыми глазами.
И я думал о том, какой бы камень мне выбрать, чтобы вырезать на нем
камею и при этом сохранить художественность выражения, но затруднения
возникали в простых внешних деталях, в черно-синем отблеске волос и глаз, не
сравнимых ни с чем... Как же тут врезать в камею неземную тонкость лица,
весь его духовный облик, не впадая в тупоумное стремление к сходству
согласно требованиям теоретического канона.
Только мозаикой можно добиться этого, ясно понял я — но какой избрать
материал? Целую жизнь пришлось бы искать подходящего...
Куда же девался Гиллель?
Я тосковал по нему, как по старому любимому другу.
Поразительно, как сроднился я с ним в несколько дней. А ведь,
собственно говоря, я только раз в жизни с ним говорил.
Да, вот в чем дело: необходимо получше припрятать письма, ее письма,
чтобы быть спокойнее, если бы мне опять пришлось надолго отлучиться из дому.
Я вынул их из ящика: в шкатулке будет вернее.
Из кучи писем выпала фотография. Я не хотел смотреть, но было уже
поздно.
В бархате на обнаженных плечах — такая, какой я видел ее в первый раз,
когда она вбежала ко мне в комнату из ателье Савиоли, взглянула она мне в
глаза.
Безумная боль сверлила меня. Я прочел, не понимая слов, надпись на
карточке и имя:
"Твоя Ангелина".
...Закладка в соц.сетях
