Жанр: Драма
Голем
...к.--
Вы должны как-нибудь разок сходить с нами в тот кабачок, майстер Пернат.
Может быть, погодя, вот как покончим с пуншем,-- что скажете? В честь вашего
сегодняшнего дня рождения.
— Да, да, пойдемте потом с нами,-- подхватил Прокоп и захлопнул
окно.-- Есть на что посмотреть.
Затем мы принялись за горячий пунш и погрузились в размышления.
Фрисландер вытачивал марионетку.
— Вы нас совершенно отрезали от внешнего мира, Иосуа,-- нарушил
молчание Цвак,-- с тех пор, как вы закрыли окно, никто не произнес ни слова.
— Я думал о том, как раньше колыхалось пальто. Так странно, когда
ветер играет безжизненными вещами,-- быстро ответил Прокоп, как бы со своей
стороны извиняясь за молчание.-- Так необычно смотрят мертвые предметы,
когда они вдруг начинают шевелиться. Разве нет?.. Однажды я видел, как на
пустынной площади большие обрывки бумаги в диком остервенении кружились и
гнали друг друга, точно сражаясь, тогда как я не чувствовал никакого ветра,
будучи прикрыт домом. Через мгновение они как будто успокоились, но вдруг
опять напало на них неистовое oжесточение, и они опять погнались в
бессмысленной ярости,-- забились все вместе за поворотом улицы, чтобы снова
исступленно оторваться друг от друга и исчезнуть, наконец, за углом.
Только один толстый газетный лист не мог следовать за ними, он остался
на мостовой, бился в неистовстве, задыхаясь и ловя воздух.
Смутное подозрение явилось тогда у меня: что, если мы, живые существа,
являемся чем-то очень похожим на эти бумажные обрывки? Разве не может быть,
что невидимый, непостижимый "ветер" бросает и нас то туда, то сюда,
определяя наши поступки, тогда как мы, в нашем простодушии, полагаем, что мы
действуем по своей свободной воле?
Что если жизнь в нас не что иное, как таинственный вихрь?! Тот самый
ветер, о котором говорится в Библии: знаешь ли ты, откуда он приходит и куда
он стремится?.. Разве не снится нам порою, что мы погружаемся в глубокую
воду и ловим там серебряных рыбок — в действительности же всего только
холодный ветерок дохнул нам на руку?
— Прокоп, вы говорите словами Перната. Что это с вами? — сказал Цвак
и недоверчиво посмотрел на музыканта.
— Это история с книгой "Ibbur" так его настроила. Ее только что
рассказывали (жаль, что вы так поздно пришли и не слышали ее),-- сказал
Фрисландер.
— История с книгой?
— Собственно, про человека, который принес книгу и имел странный вид.
Пернат не знает, ни как этого человека зовут, ни где он живет, ни чего он
хочет; и хотя вид у него был необычайный, его никак нельзя описать.
Цвак насторожился.
— Это чрезвычайно интересно,-- сказал он после некоторой паузы.--
Незнакомец — без бороды и с косыми глазами?
— Кажется,-- ответил я,-- то-есть, собственно я... я... в этом уверен.
Вы его знаете?
Марионеточный актер покачал головой:
— Он только напоминает мне Голема.
Художник Фрисландер опустил свой резец.
— Голема? Я уже так много слышал о нем. Вы знаете что-нибудь о Големе,
Цвак?
— Кто может сказать, что он что-нибудь знает о Големе,-- ответил Цвак,
пожав плечами.-- Он живет в легенде, пока на улице не начинаются события,
которые снова делают его живым. Уже давно все говорят о нем, и слухи
разрастаются в нечто грандиозное. Они становятся до такой степени
преувеличенными и раздутыми, что в конце концов, гибнут от собственной
неправдоподобности. Начало истории восходит, говорят, к ХVII веку. Пользуясь
утерянными теперь указаниями каббалы, один раввин сделал искусственного
человека, так называемого Голема, чтобы тот помогал ему звонить в
синагогальные колокола и исполнял всякую черную работу.
Однако настоящего человека из него не получилось, только смутная,
полусознательная жизнь тлела в нем. Да и то говорят, только днем и поскольку
у него во рту торчала магическая записочка втиснутая в зубы, эта записочка
стягивала к нему свободные таинственные силы вселенной.
И когда однажды перед вечерней молитвой раввин забыл вынуть у Голема
изо рта талисман, тот впал в бешенство, бросился по темным улицам, уничтожая
все на пути.
Пока раввин не кинулся вслед за ним и не вырвал талисмана.
Тогда создание это упало бездыханным. От него не осталось ничего, кроме
небольшого глиняного чурбана, который и теперь еще показывают в Старой
синагоге.
— Этот же раввин был однажды приглашен к императору во дворец, чтобы
вызвать видения умерших,-- вставил Прокоп.-- Современные исследователи
утверждают, что он пользовался для этого волшебным фонарем.
— Разумеется, нет такого нелепого объяснения, которое не находило бы
одобрения у современных ученых,-- невозмутимо продолжал Цвак.-- Волшебный
фонарь! Как будто император Рудольф, увлекавшийся всю жизнь подобными
вещами, не заметил бы с первого взгляда такого грубого обмана. Я,
разумеется, не знаю, на чем покоится легенда о Големе, но я совершенно
уверен в том, что какое-то существо, которое не может умереть, живет в этой
части города и связано с ней. Из поколения в поколение жили здесь мои
предки, и вряд ли у кого-либо хранится и в мозгах, и в унаследованиных
воспоминаниях, столько периодических воскресений Голема, сколько у меня.
Цвак внезапно смолк, и все почувствовали, как его мысль погружается в
прошлое.
Он сидел у стола, подперев голову и при свете лампы его розовые, совсем
молодые щеки странно дисгармонировали с его седыми волосами, и я невольно
сравнивал его черты с маскообразными лицами марионеток, которые он так часто
показывал нам.
Странно, как этот старик походил на них всех.
То же выражение и те же черты лица.
Есть на свете предметы, подумал я, которые не могут обойтись друг без
друга. Передо мною проносится простая судьба Цвака, и мне кажется загадочным
и чудовищным, что такой человек, как он, получивший лучшее воспитание, чем
его предки, имевший перед собой карьеру актера, вдруг вернулся назад к
плохонькому марионеточному ящику. И вот снова он таскается по ярмаркам и
заставляет тех же кукол, которые доставляли скудное пропитание его предкам,
выделывать жесты и показывать мертвые сцены.
Он не может расстаться с ними, подумал я, они живут его жизнью, и когда
он был вдали от них, они превратились в его мысли, поселились в его мозгу,
не давали ему ни отдыха, ни покоя, пока он не вернулся к ним опять. Поэтому
он так любовно обращается с ними теперь и одевает их в блестящую мишуру.
— Не расскажете ли вы нам еще что-нибудь, Цвак? — попросил Прокоп
старика, вопросительно посмотрев на Фрисландера и на меня, желаем ли мы того
же.
— Я не знаю, с чего начать,-- задумчиво сказал старик.-- Историю о
Големе нелегко передать. Это как Пернат говорил: знает точно, каков был
незнакомец, но все же не может его описать. Приблизительно каждые тридцать
три года на наших улицах повторяется событие, которое не имеет в себе ничего
особенно волнующего, но которое все же распространяет ужас, не находящий ни
оправдания, ни объяснения.
Неизменно каждый раз совершенно чужой человек, безбородый, с желтым
лицом монгольского типа, в старинной выцветшей одежде, идет по направлению
от Старосинагогальной улицы — равномерной и странно прерывистой походкой,
как будто он каждую секунду готов упасть — идет по еврейскому кварталу и
вдруг — становится невидим.
Обычно он сворачивает в какой-нибудь переулок и исчезает.
Одни говорят, что он описывает круг и возвращается к тому месту, откуда
вышел: к одному старенькому дому возле синагоги.
Другие с перепуга утверждают, что видели его идущим из-за угла. Он
совершенно ясно шел им навстречу, и тем не менее становился все меньше и
меньше, и, наконец, совершенно исчезал, как исчезают люди, теряясь вдали.
Шестьдесят шесть лет тому назад впечатление, вызванное им, было,
по-видимому, особенно глубоко, потому что помню — я был тогда еще совсем
мальчиком,-- как сверху до низу обыскали тогда здание на Старосинагогальной
улице.
И было твердо установлено, что в этом доме действительно существует
комната с решетчатыми окнами, без всякого выхода.
На всех окнах повесили белье, чтобы сделать это очевидным с улицы. Этим
все дело и было обнаружено.
Так как пробраться в нее было никак нельзя, один человек спустился по
веревке с крыши, чтобы заглянуть туда. Однако, едва он достиг окна, канат
оборвался, и несчастный, упав, разбился о мостовую. И когда впоследствии
повторили попытку, то мнения об этом окне так разошлись, что о нем перестали
говорить.
Я лично встретил Голема первый раз в жизни приблизительно тридцать три
года тому назад.
Он встретился мне под воротами, и мы почти коснулись друг друга.
Я и теперь еще не могу постичь, что произошло тогда со мной. Ведь не
несет же в себе человек постоянно, изо дня в день, ожидание встретиться с
Големом.
Но в тот момент, прежде чем я мог заметить его, что-то во мне явственно
вскрикнуло: Голем! И в то же мгновение кто-то мелькнул из темноты ворот и
прошел мимо меня. Спустя секунду меня окружила толпа бледных возбужденных
лиц, которые осыпали меня вопросами, не видал ли я его.
И когда я им отвечал, я чувствовал, что мой язык освобождается от
какого-то оцепенения, которого раньше я не ощущал.
Я был форменным образом поражен тем, что могу двигаться, и для меня
стало совершенно ясно, что хотя бы самый короткий промежуток времени — на
момент одного удара сердца — я находился в столбняке.
Обо всем этом я впоследствии много и долго думал, и кажется мне, я
подойду всего ближе к истине, если скажу: в жизни каждого поколения через
еврейский квартал с быстротой молнии проходит однажды психическая эпидемия,
устремляет души к какой-то непостижимой цели, создает мираж, облик какого-то
своеобразного существа, которое жило здесь много сотен лет тому назад и
теперь стремится к новому воплощению.
Может быть, оно всегда с нами, и мы не воспринимаем его. Ведь не слышим
же мы звука камертона, прежде чем он не коснется дерева и не вызовет
вибрации.
Может быть, это нечто вроде какого-то душевного порождения, без участия
сознания — порождения, возникающего наподобие кристалла по вечным законам
из бесформенной массы.
Кто знает?
В душные дни электрическое напряжение достигает последних пределов и
рождает наконец молнию — может быть, постоянное накопление неизменных
мыслей, отравляющих воздух гетто, тоже приводит к внезапному разряжению --
душевному взрыву, бросающему наше сонное сознание к свету дня, чтобы
проявиться то молнией в природе, то призраком, который своим обличьем,
походкой и видом обнаруживает в каждом символ массовой души, если только
верно истолковать тайный язык внешних форм.
И подобно тому, как некоторые явления предвещают удар молнии, так и
здесь определенные страшные предзнаменования говорят заранее о грозном
вторжении фантома в реальный мир. Отвалившаяся штукатурка старой стены
принимает образ шагающего человека, и снежные узоры на окне принимают вид
застывших лиц. Песок с крыши кажется падающим не так, как он падает всегда,
и будит у подозрительного наблюдателя предположение, что невидимый и
скрывающийся от света разумный дух сбрасывает его вниз и тешится в тайных
попытках вызывать разные странные фигуры. Смотрит глаз на однотонное
строение, или на неровности кожи, и вдруг нами овладевает невеселый дар
повсюду видеть грозящие знаменательные формы, принимающие в наших
сновидениях чудовищные размеры. Сквозь все эти призрачные попытки мысленных
скоплений, проникая через стены будничной жизни, тянется краской нитью
мучительное сознание, что наша внутренняя сущность преднамеренно и против
нашей воли кем-то высасывается, чтобы сделать пластичным образ фантома.
Когда я слышал рассказ Перната о том, что ему повстречался человек без
бороды и с косо поставленными глазами, передо мной предстал Голем таким,
каким я его тогда видел.
Как выросший из земли, стоял он предо мною.
И какой-то смутный страх овладевает мною на мгновение: вот-вот явится
что-то необъяснимое, тот самый страх, что испытал я когда-то в детстве,
когда первое призрачное очертание Голема бросило свою тень. Это было
шестьдесят шесть лет тому назад и сливается с вечером, когда пришел в гости
жених моей сестры, и мы все должны были назначить день свадьбы. Мы тогда
лили олово, играя. Я стоял с открытым ртом и не понимал, что это означает. В
моем беспорядочном детском воображении я приводил это в связь с Големом, о
котором мне дедушка часто рассказывал, и мне все казалось, что ежесекундно
должна открыться дверь и незнакомец должен войти.
Сестра вылила ложку расплавленного олова в сосуд с водой, весело
посмеиваясь моему явному возбуждению.
Морщинистыми, дрожащими руками дед вынул блестящий обрывок олова и
поднес к свету. Сейчас же возникло всеобщее волнение. Все сразу заговорили,
громко; я хотел протиснуться вперед, но меня оттолкнули.
Впоследствии, когда я стал старше, отец рассказывал мне, что
расплавленный кусок металла застыл в виде маленькой, совершенно отчетливой
головки — гладкой и круглой, точно вылитой по модели и до такой степени
схожей с чертами Голема, что все испугались.
Я часто беседовал с архивариусом Шемаей Гиллелем, который хранит
реликвии Староновой синагоги, в том числе и некий глиняный чурбан времен
императора Рудольфа. Гиллель занимался каббалой и думает, что эта глыба
земли с членами человеческого тела, может быть, не что иное, как древнее
предзнаменование, совсем как свинцовая головка в рассказанном случае. А
незнакомец, который тут бродит, вернее всего представляет собою
фантастический или мысленный образ, который средневековый раввин оживил
своею мыслью раньше, чем он мог облечь его плотью. И вот, через правильные
промежутки времени, при тех же гороскопах, при которых он был создан, Голем
возвращается, мучимый жаждой материальной жизни.
Покойная жена Гиллеля тоже видела Голема лицом к лицу и почувствовала,
подобно мне, что была в оцепенении, пока это загадочное существо держалось
вблизи.
Она была вполне уверена в том, что это могла быть только ее собственная
душа. Выйдя из тела, она стала на мгновение против нее и обликом чужого
существа заглянула ей в лицо.
Несмотря на отчаянный ужас, овладевший ею тогда, она ни на секунду не
потеряла уверенности в том, что тот другой мог быть только частицей ее
собственного духа.
— Невероятно,-- пробормотал Прокоп, глубоко задумавшись. Художник
Фрисландер казался тоже погруженным в размышление.
Постучались в дверь, и старуха, приносящая мне вечером воду и
прислуживающая мне вообще, вошла, поставила глиняный кувшин на пол и молча
вышла.
Мы все взглянули на нее и, как бы проснувшись, осмотрелись, но еще
долго никто не произносил ни слова.
Как будто вместе со старушкой в комнату проникло что-то новое, к чему
нужно было еще привыкнуть.
— Да! У рыжей Розины тоже личико, от которого не скоро освободишься;
из всех уголков и закоулков оно все появляется перед вами,-- вдруг заметил
Цвак, без всякого повода.-- Эту застывшую наглую улыбку я знаю всю жизнь.
Сперва бабушка, потом мамаша!.. И все то же лицо... Никакой иной черточки!
Все то же имя Розина... Все это воскресение одной Розины за другой...
— Разве Розина не дочь старьевщика Аарона Вассертрума?- спросил я.
— Так говорят,-- ответил Цвак,-- но у Аарона Вассертрума не один сын и
не одна дочь, о которых никто ничего не знает. Относительно Розининой матери
тоже не знали, кто ее отец, и даже, что с ней стало. Пятнадцати лет она
родила ребенка, и с тех пор ее не видали. Ее исчезновение, насколько я могу
припомнить, связывали с одним убийством, происшедшим из-за нее в этом доме.
Она кружила тогда, как нынче ее дочь, головы подросткам. Один из них
еще жив,-- я встречаю его часто,-- не помню только имени. Другие вскоре
умерли, и я думаю, что это она свела их преждевременно в могилу. Вообще, из
того времени я припоминаю только отдельные эпизоды, которые бледными
образами живут в моей памяти. Был тогда здесь один полупомешанный. Он ходил
по ночам из кабака в кабак и за пару крейцеров вырезывал гостям силуэты из
черной бумаги. А когда его напаивали, он впадал в невыразимую тоску и со
слезами и рыданиями вырезывал, не переставая, все один и тот же острый
девичий профиль, пока не кончался весь запас его бумаги.
Я уже забыл теперь, из чего тогда заключали, что он еще почти ребенком
так сильно любил какую-то Розину,-- очевидно, бабушку этой Розины,-- что
потерял рассудок.
Соображая годы, я вижу, что это никто иная, как бабушка нашей Розивы.
Цвак замолчал и откинулся назад.
Судьба в этом доме идет по кругу и всегда возвращается к той же точке,
пробежало у меня в голове, и одновременно перед моим взором возникла
отвратительная картина, когда-то мною виденная: кошка с вырезанной половиной
мозга кружится по земле.
— Теперь — голова! — услышал я вдруг громкий голос художника
Фрисландера.
Он вынул из кармана круглый кусок дерева и начал вытачивать.
Тяжелая усталость смыкала мои глаза, и я отодвинул свой стул в темную
глубину комнаты.
Вода для пунша кипела в котле, и Иосуа Прокоп снова наполнил стаканы.
Тихо, тихо доносились звуки музыки через закрытое окно. Иногда они совсем
замирали, затем снова оживали — смотря по тому, заносил ли их к нам ветер с
улицы, или терял по дороге.
Не хочу ли я с ним чокнуться? — спросил меня через минуту музыкант. Я
ничего не ответил. У меня настолько исчезло желание двигаться, что мне не
пришло даже в голову шевельнуть губами.
Мне казалось, что я сплю, так крепок был внутренний покой, овладевший
мной. И я должен был щуриться на блестящий ножик Фрисландера, без устали
отрезавший от дерева маленькие кусочки, чтоб удостовериться в том, что я
бодрствую.
Далеко где-то гудел голос Цвака и продолжал рассказывать разные
странные истории про марионеток и пестрые сказки, которые он придумывал для
своих кукольных представлений.
Шла речь и о докторе Савиоли и о знатной даме, жене одного аристократа,
которая тайно приходит в ателье в гости к Савиоли.
И снова я мысленно увидел издевающуюся, торжествующую физиономию Аарона
Вассертрума.
Не поделиться ли с Цваком тем, подумал было я, что тогда произошло. Но
мне показалось это незначительным и нестоящим труда. Да я и знал, что у меня
пропадет охота при первой же попытке заговорить.
Вдруг все трое у стола внимательно посмотрели на меня, и Прокоп громко
сказал: "Он заснул". Сказал он это так громко, что это прозвучало почти как
вопрос.
Они продолжали разговаривать, понизив голос, и я понял, что речь идет
обо мне.
Нож Фрисландера плясал в его руках, ловил свет от лампы и бросал
блестящее отражение мне в глаза.
Мне послышалось слово: "сойти с ума",-- и я стал прислушиваться к
продолжавшейся беседе.
— Таких вопросов, как Голем, при Пернате не следует касаться,-- сказал
с упреком Иосуа Прокоп.-- Когда он раньше рассказывал о книге "Ibbur", мы
молчали и ни о чем не расспрашивали — держу пари, что это ему все
приснилось.
Цвак кивнул головой.-- Вы совершенно правы. Это — как если зайти с
огнем в запыленную комнату, где потолок и стены увешаны истлевшими коврами,
а пол по колено покрыт трухой прошлого. Стоит коснуться чего-нибудь, и все в
огне.
— Долго ли Пернат был в сумасшедшем доме? Жаль его, ведь ему еще не
более сорока лет,-- сказал Фрисландер.
— Не знаю, я не имею никакого представления, откуда он родом и чем он
занимался раньше; внешностью, стройной фигурой и острой бородкой он
напоминает старого французского аристократа. Много, много лет тому назад
один мой приятель, старый врач, просил меня, чтоб я принял некоторое участие
в Пернате и подыскал ему небольшую квартиру на этих улицах, где никто не
будет тревожить его и беспокоить расспросами о прошлом...-- Цвак снова
бросил на меня тревожный взгляд.
— С тех пор он и живет здесь, реставрирует старинные предметы и
вырезывает камеи. Это его недурно устраивает.-- Его счастье, что он,
по-видимому, забыл все то, что связано с его сумасшествием. Только, ради
Бога, никогда не спрашивайте его ни о чем, что могло бы разбудить в нем
воспоминания о прошлом. Об этом неоднократно просил меня старый доктор!
"Знаете, Цвак, говорил он мне всегда, у нас особый метод... мы с большим
трудом, так сказать, замуровали его болезнь, хотел бы я так выразиться, как
обводят забором злополучные места, с которыми связаны печальные
воспоминания".
Слова марионеточного актера ударили меня, как нож ударяет беззащитное
животное, и сжали мне сердце грубым, жестоким охватом.
Уже давно грызла меня какая-то неопределенная боль, какое-то
подозрение, как будто что-то отнято у меня, как будто длинную часть моего
жизненного пути я прошел, как лунатик, по краю бездны. И никогда не
удавалось мне доискаться причины этой боли.
Теперь задача была разрешена, и зто решение жгло меня невыносимо, как
открытая рана.
Мое болезненное нежелание предаваться воспоминаниям о прошлых событиях,
странный, время от времени повторяющийся сон, будто я блуждаю по дому с
рядом недоступных мне комнат, тревожный отпор моей памяти во всем, что
касается моей юности — всему этому вдруг нашлось страшное объяснение: я был
сумасшедшим, меня загипнотизировали, заперли комнату, находившуюся в связи с
покоями, созданными моим воображением, сделали меня безродным сиротой среди
окружающей жизни.
Никаких надежд вернуть обратно утерянные воспоминания.
Пружины, приводящие в движение мои мысли и поступки, скрыты в каком-то
ином, забытом бытии,-- понял я,-- никогда я не смогу узнать их: я --
срезанное растение, побег, который растет из чужого корня. Да если бы мне и
удалось добраться до входа в эту закрытую комнату, не попал ли бы я в руки
призракам, которые заперты в ней.
История о Големе, только что рассказанная Цваком, пронеслась в моем
уме, и я внезапно ощутил какую-то огромную, таинственную связь между
легендарной комнатой без входа, в которой будто бы живет этот незнакомец, и
моим многозначительным сном. Да, и у меня "оборвется веревка", если я
попытаюсь заглянуть в закрытые решеткой окна моих глубин.
Странная связь становилась для меня все яснее и яснее, и заключала в
себе нечто невыразимо пугающее.
Я чувствовал здесь явления непостижимые, привязанные друг к другу и
бегущие, как слепые лошади, которые не знают, куда ведет их путь.
То же и в гетто: комната, пространство, куда никто не может найти
входа,-- загадочное существо, которое живет там и только изредка пробирается
по улицам, наводя страх и ужас на людей.
Фрисландер все еще возился с головкой, и дерево скрипело под острым
ножом.
Мне было больно слышать это, и я взглянул, скоро ли уже конец.
Головка поворачивалась в руках художника во все стороны, и казалось,
что она обладает сознанием и ищет чего-то по всем углам. Затем ее глаза
надолго остановились на мне,-- довольные тем, что наконец нашли меня.
Я, в свою очередь, не мог уже отвести глаз и, не мигая, смотрел на
деревянное лицо.
На одну секунду нож художника остановился в поисках чего-то, потом
решительно провел одну линию, и вдруг деревянная голова странным образом
ожила.
Я узнал желтое лицо незнакомца, который приносил мне книгу.
Больше я ничего не мог различить, видение продолжалось только одну
секунду, но я почувствовал, что мое сердце перестает биться и робко
трепещет.
Но лицо это, как и тогда, запечатлелось во мне.
Я сам обратился в него, лежал на коленях Фрисландера и озирался кругом.
Мои взоры блуждали по комнате, и чужая рука касалась моей головы. Затем
я вдруг увидел возбужденное лицо Цвака и услышал его слова: Господи, да ведь
это Голем!
Произошла короткая борьба, у Фрисландера хотели отнять силой фигурку,
но он оборонялся, и смеясь закричал:
— Чего вы хотите,-- она мне совсем не удалась.-- Он вырвался, открыл
окно и швырнул фигурку на улицу.
Тут я потерял сознание и погрузился в глубокую тьму, пронизанную
золотыми блестящими нитями. И когда я, после долгого, как мне показалось,
промежутка времени, очнулся, только тогда я услышал стук дерева о мостовую.
— Вы так крепко спали, что не чувствовали, как мы трясли вас,-- сказал
мне Иосуа Прокоп,-- пунш кончен, и вы все прозевали.
Жгучая боль, причиненная всем, что я слышал, овладела мною опять, и я
хотел крикнуть, что мне вовсе не снилось то, что я рассказал им о книге
"Ibbur", что я могу вынуть ее из шкатулки и показать им.
Но эти мысли не воплотились в слова и не повлияли на настроение гостей,
готовых уже разойтись.
Цвак сунул мне насильно пальто и сказал, смеясь:
— Идемте с нами к Лойзичек, майстер Пернат, это вас освежит.
VI. Ночь
Цвак помимо моей воли свел меня с лестницы.
Я чувствовал, как запах тумана, который проникал с улицы в дом,
становился все сильнее и сильнее. Иосуа Прокоп и Фрисландер ушли на
несколько шагов вперед, и слышно было, как они разговаривали у ворот.
"Она, очевидно, прямо в водосток попала. Что за чертовщина!" Мы вышли
на улицу, и я видел, как Прокоп нагнулся и искал марионетку. "Я очень рад,
что ты не можешь найти этой глупой головы",-- ворчал Фрисландер. Он
прислонился к стене, и лицо его то ярко освещалось, то скрывалось через
короткие промежутки
...Закладка в соц.сетях
