Жанр: Драма
Голем
...учит медицина, а может быть, и
медицина сама тут, слава Богу, ничего не знает, и будем надеяться, никогда
не узнает...
Но я не давал дурачить себя науке: ведь высочайшая цель ее устроить на
земле "пассажирский зал", который лучше всего разрушить.
Но довольно об этом.
Я лучше расскажу вам о последних событиях.
В конце апреля Вассертрум сделался доступным моему внушению.
Я это заключал из того, что он начал постоянно жестикулировать на улице
и вслух разговаривал с самим собой.
Это верный признак того, что в человеке мысли принимают бурный характер
и могут совершенно им овладеть.
Затем он купил записную книжку и начал делать заметки.
Он писал!
Он писал! Я не шучу! Он писал.
Потом он отправился к нотариусу. Стоя перед домом, я внизу чувствовал,
что он делал наверху. Он писал завещание.
Что он назначил меня наследником, мне и в голову не приходило. От
радости, если бы это случилось, у меня сделалась бы пляска святого Витта.
Наследником он назначил меня по той причине, что я был единственным на
земле человеком, который мог бы искупить его грехи. Совесть перехитрила его.
К тому же он надеялся, что я буду благословлять его после смерти, если
благодаря ему стану миллионером, и этим уничтожу проклятие, которое он
слышал от меня в вашей комнате.
Внушение мое имело троякое действие.
Чрезвычайно интересно, что он тайно верил в какие-то воздаяния в том
мире, хотя при жизни он всячески старался отрицать это.
Но так это бывает со всеми разумниками. Это видно по безумному
бешенству, в которое они впадают, когда вы им скажете это в лицо. Они
чувствуют себя пойманными.
С тех пор, как Вассертрум вернулся от нотариуса, я не спускал с него
больше глаз.
Ночью я караулил за ставнями его лавки, потому что развязка могла
произойти каждую минуту.
Мне кажется, я мог бы расслышать даже через стену желанный звук пробки,
вынимаемой из склянки с ядом.
Еще только час, и дело моей жизни совершено.
Но тут явился некто незванный и убил его. Напильником.
Пусть Венцель расскажет вам подробности, мне слишком больно все это
описывать.
Назовите это предрассудком, но когда я увидел, что кровь пролита --
отдельные предметы в лавке были запачканы ею,-- мне показалось, что его душа
ускользнула от меня.
Что-то говорит мне, какой-то тонкий и надежный инстинкт,-- что не одно
и то же, умирает ли человек от чужой руки или от своей собственной... если
бы Вассертрум покончил самоубийством, только тогда моя миссия была бы
выполнена... Теперь же, когда случилось иначе, я чувствую себя отвергнутым
орудием, которое оказалось недостойным руки ангела смерти.
Но я не хочу упорствовать. Моя ненависть такого рода, что будет жить и
за гробом, и у меня есть еще своя собственная кровь, которую я могу пролить,
как хочу, чтоб она пошла следом за его кровью в царство теней...
С тех пор, как Вассертрума похоронили, я ежедневно сижу на его могиле и
прислушиваюсь к тайному голосу сердца, как мне поступить.
Мне кажется, я уже знаю, что мне делать. Но я хочу еще подождать,17
пока мой внутренний голос не станет ясен, как чистый источник. Мы, люди, не
чисты, и часто требуется долгий пост, пока не станет внятен тихий шепот
нашей души.
На прошлой неделе я получил официальное извещение, что Вассертрум
назначил меня единственным наследником.
Что я не воспользуюсь ни одним крейцером, в этом вас не придется
убеждать, господин Пернат. Я остерегусь предоставить ему там, наверху,
какую-нибудь поддержку.
Дома, которые он имел, я продам; вещи, которых он касался, будут
сожжены; что касается денег и драгоценностей, после моей смерти одна треть
из них достанется вам.
Я уже вижу, как вы вскакиваете, протестуя, но могу вас успокоить. То,
что вы получаете, это ваша законная собственность, с процентами, с
процентами на проценты. Я уже давно знал, что много лет тому назад
Вассертрум разорил вашего отца и всю вашу семью — только теперь я имею
возможность подтвердить это документально.
Вторая треть будет распределена между двенадцатью членами "батальона",
которые лично знали доктора Гульберта. Я хочу чтобы каждый из них разбогател
и получил доступ к "высшему обществу" в Праге.
Последняя треть подлежит равномерному распределению между первыми семью
убийцами, которые, за недостатком улик, будут оправданы. Все это я должен
проделать в предотвращении общественного соблазна.
Так-то. Вот и все.
А теперь, мой дорогой, добрый друг, прощайте и вспоминайте иногда
вашего преданного и благодарного
Иннокентия Харусека".
Глубоко потрясенный, я выронил письмо из рук.
Я не мог радоваться предстоящему освобождению.
Харусек! Бедный! Как брат, он заботился о моей судьбе. За то, что я
когда-то подарил ему сто флоринов. Если бы еще хоть раз пожать ему руку!
Я чувствовал: да, он прав, этого никогда не будет.
Я представлял себе его стоящим предо мной: его светящиеся глаза, его
плечи чахоточного, высокий благородный лоб.
Может быть, все пошло бы по-иному, если бы в свое время чья-либо
милосердная рука вмешалась в эту загубленную жизнь.
Я еще раз перечел письмо.
Сколько последовательности было в безумии Харусека. Да и безумен ли он,
в самом деле?
Я готов был стыдиться, что эта мысль хотя бы на секунду овладела мной.
Разве не достаточно говорили ему намеки? Он был таким же, как Гиллель,
как Мириам, как я сам,-- человеком, которым владела его собственная душа.
Душа вела его через страшные ущелья и пропасти жизни в белоснежный мир
какой-то девственной земли.
Он, который всю свою жизнь мечтал об убийстве, не был ли он чище тех,
что ходят с гордо поднятой головой, хвастаясь тем, что исполняют заученные
ими заповеди неведомого мифического пророка?
Он исполнил завет, что диктовал ему неопределенный инстинкт, и не думал
о каком бы то ни было воздаянии здесь или там.
То, что он делал, не было ли благочестивым исполнением долга в самом
глубоком значении этого слона?
"Трусливая, льстивая, жадная до убийства, больная, загадочно преступная
натура",-- я явственно слышал, каково должно быть о нем суждение толпы,
подступающей к его душе со своими слепыми фонариками, этой нечистоплотной
толпы, которая нигде и никогда не поймет, что ядовитый шиповник в тысячу раз
прекрасней и благородней полезного порея.
Снова заскрипели снаружи засовы, и я услышал, как кого-то втолкнули.
Я даже не обернулся, до такой степени я был переполнен впечатлениями от
письма.
Там не было ни слова ни об Ангелине, ни о Гиллеле.
Конечно, Харусек писал второпях. Это видно по почерку.
Не получу ли я еще одного письма от него?
Я втайне надеялся на завтрашний день, на общую прогулку заключенных во
дворе. Там было легче всего кому-нибудь из "батальона" сунуть мне
что-нибудь.
Тихий голос прервал мои размышления.
— Разрешите, милостивый государь, представиться? Мое имя --
Ляпондер... Амадеус Ляпондер.
Я обернулся.
Маленький, худощавый, еще совсем молодой человек в изящном костюме,
только без шляпы, как все подследственные, почтительно поклонился мне.
Он был гладко выбрит, как актер, и его большие светло-зеленые,
блестящие, миндалевидные глаза имели ту особенность, что хотя они смотрели
прямо на меня, казалось, будто они ничего не видят. Казалось, дух
отсутствовал в них.
Я пробормотал свое имя, в свою очередь поклонился и хотел отвернуться;
однако, долго не мог отвести взгляда от этого человека: так странно
действовала на меня застывшая улыбка, которую навсегда сложили на его лице
поднятые вверх уголки тонких губ.
Он был похож на китайскую статую Будды из розового кварца: своей
гладкой прозрачной кожей, женственно тонким носом и нежными ноздрями.
— Амадеус Ляпондер, Амадеус Ляпондер — повторял я про себя.
Что за преступление мог он совершить?
ХVIII. Луна
— Были вы уже на допросе? — спросил я, спустя некоторое время.
— Я только что оттуда. Вероятно, я не долго буду беспокоить вас
здесь,-- любезно ответил Ляпондер.
"Бедняжка",-- подумал я,-- "Он не знает, что предстоит человеку,
находящемуся под следствием".
Я хотел постепенно подготовить его:
— Когда проходят самые тяжелые первые дни, привыкаешь постененно к
терпеливому сидению.
Его лицо сделалось любезным.
Пауза.
— Долго продолжался допрос, господин Ляпондер?
Он рассеянно улыбнулся.
— Нет. Меня только спросили, сознаюсь ли я, и велели подписать
протокол.
— Вы подписали, что сознаетесь? — вырвалось у меня.
— Конечно.
Он сказал это так, как будто это само собой разумелось.
Очевидно, ничего серьезного, предположил я, потому что он совершенно
спокоен. Вероятно, вызов на дуэль или что-нибудь в этом роде.
— А я уже здесь так давно, что мне это время кажется вечностью,-- я
невольно вздохнул, и на его лице тотчас же выразилось сострадание,-- Желаю
вам не испытывать того же, господин Ляпондер. По-видимому, вы скоро будете
на свободе.
— Как знать? — спокойно ответил он, но его слова прозвучали как-то
загадочно.
— Вы не думаете? — улыбаясь спросил я. Он отрицательно покачал
головой.
— Как это понимать? Что же такого ужасного вы совершили? Простите,
господин Ляпондер, это не любопытство с моей стороны — только участие
заставляет меня задать вам этот вопрос.
Он колебался секунду, потом, не моргвув глазом, произнес:
— Изнасилование и убийство.
Точно меня ударили обухом по голове.
Он, очевидно, заметил это и деликатно отвернулся в сторону. Однако его
автоматически улыбающееся лицо ничем не обнаружило, что его задело внезапно
изменившееся мое отношение к нему.
Мы не произнесли больше ни слова и молча смотрели перед собою . . .
Когда, с наступлением темноты, я расположился на своей наре, он
немедленно последовал моему примеру: разделся, заботливо повесил свой костюм
на гвоздь, лег и, как видно было по его ровному, глубокому дыханию, тотчас
же крепко уснул.
Я всю ночь не мог успокоиться.
Сознание, что такое чудовище находится рядом со мной, что я должен
дышать одним воздухом с ним, действовало на меня так волнующе и ужасающе,
что впечатления дня, письмо Харусека, все недавние переживания отошли
куда-то глубоко внутрь.
Я лег так, чтоб все время иметь убийцу перед глазами, потому, что я не
вынес бы сознания, что он где-то за моей спиной.
Камера была неярко освещена луной, и я мог видеть, как неподвижно,
почти в оцепенении, лежал Ляпондер.
Его черты напоминали собой труп, полуоткрытый рот усиливал это
сходство.
В течение нескольких часов он не шевелился.
Только уже далеко за полночь, когда тонкий лунный луч упал на его лицо,
по нему пробежало легкое беспокойство, и он беззвучно зашевелил губами, как
человек, говорящий во сне. Казалось, он повторял все одно и то же слово --
может быть, короткую фразу, как будто: "Оставь меня! Оставь! Оставь!"
Следующие несколько дней я не обращал на него внимания, он тоже не
нарушал своего молчания.
Его отношение ко мне оставалось по-прежнему предупредительным. Когда я
ходил взад и вперед по камере, он любезно оглядывался и отодвигал ноги,
чтобы не мешать моей прогулке.
Я начал упрекать себя за свою суровость, но при всем желании не мог
избавиться от отвращения к нему.
Как я ни надеялся, что смогу привыкнуть к его соседству, ничего не
выходило.
Даже по ночам я не спал. Мне едва удавалось заснуть на четверть часа.
Каждый вечер повторялась одна и та же сцена: он почтительно ждал, чтоб
я улегся, затем снимал костюм, тщательно разглаживал его, вешал на гвоздь и
т. д., и т. д.
Однажды ночью, около двух часов, я стоял, одолеваемый сонливостью, у
окна, смотрел на полную луну, лучи которой расплывались сияющим маслом на
медном лике башенного циферблата. Я думал с грустью о Мириам.
Тут вдруг услышал я ее тихий голос за собой.
Сонливость мгновенно исчезла,-- я обернулся и стал прислушиваться.
Прошла минута.
Я уже готов был думать, что мне померещилось, как вдруг это повторилось
снова.
Я не мог ясно разобрать слов, но слышал как будто:
"Спроси. Спроси".
Это был безусловно голос Мириам.
Качаясь всем телом от волнения, я тихонько слез и подошел к постели
Ляпондера.
Все лицо его было освещено луной,-- и я мог ясно различить, что при
открытых веках виднелись только белки глаз.
По неподвижности мускулов лица я заключил, что он крепко спит.
Только губы все время шевелились.
И мало-помалу я разобрал слова, исходившие из его уст:
"Спроси. Спроси".
Была полная иллюзия голоса Мириам.
— Мириам? Мириам? — невольно вскрикнул я, но тотчас же понизил голос,
чтоб не разбудить спавшего.
Я подождал, пока лицо его не застыло вновь, и шепотом повторил:
"Мириам? Мириам?"
Его уста принесли едва слышно, но совершенно отчетливо:
"Да".
Я приложил ухо к его губам.
Через секунду я слышал шепот Мириам — голос ее был столь явственен,
что у меня по коже пробежал мороз.
Я так жадно вслушивался в ее слова, что улавливал только их общий
смысл. Она говорила о любви ко мне, о несказанном счастье, что мы, наконец,
встретились — и никогда больше не расстанемся, быстро, без пауз, как
человек, который боится, что его прервут и хочет использовать каждую
секунду.
Затем голос стал прерываться — на время совсем замер.
— Мириам? — спросил я, дрожа от тревоги и затаив дыхание.-- Мириам,
ты умерла?
Долго не было ответа.
Затем прозвучало, едва разборчиво:
"Нет... Живу... Сплю..."
Больше ничего.
Я вслушивался, вслушивался.
Напрасно.
Больше ничего.
От волнения и дрожи я должен был опереться о постель, чтобы не упасть
на Ляпондера.
Иллюзия была настолько полной, что минутами я видел перед собою лежащую
Мириам, и я должен был собрать все свои силы, чтобы не прижаться поцелуем к
губам убийцы.
"Энох! Энох!" — вдруг услышал я его лепет, потом все ясней и
отчетливей: "Энох! Энох!"
Я тотчас узнал голос Гиллеля.
"Это ты, Гиллель?"
Нет ответа.
Мне вспомнилось, я когда-то читал, что спящего можно побудить к
разговору вопросами не в ухо, а к нервному разветвлению брюшной полости.
Я так и сделал:
— Гиллель?
— Да, я слышу тебя.
— Мириам здорова? Ты знаешь все? — торопился я спрашивать.
— Да. Я знаю все. Знал давно. Не тревожься, Энох, будь спокоен.
— Ты можешь простить меня, Гиллель?
— Я сказал ведь тебе: будь спокоен.
— Мы скоро увидимся? — я дрожал от мысли, что не пойму ответа. Уже
последнюю фразу едва можно было разобрать.
— Надеюсь. Подожду... тебя... если смогу... я должен... в страну...
— Куда? В какую страну? — я почти налег на Ляпондера.-- В какую
страну? В какую страну?
— В страну... Гад... к юг... Палестины.
Голос замер.
Сотни вопросов беспорядочно толпились у меня в голове: почему он
называет меня Энох?.. Цвак, Яромир, часы, Фрисландер, Ангелина — Харусек.
— Прощайте и вспоминайте иногда,-- вдруг снова громко и отчетливо
признесли уста убийцы, на этот раз голосом Харусека, но так, как будто я сам
сказал это.
Я вспомнил: это была дословно заключительная фраза из письма Харусека.
Лицо Ляпондера лежало уже в темноте. Лунный свет падал на кончик
соломенного мешка. Через четверть часа он совсем покинет камеру.
Я задавал один вопрос за другим, но ответа уже не получал.
Убийца лежал неподвижно, как труп, его веки были закрыты.
Я жестоко упрекал себя в том, что все время видел в Ляпондере только
убийцу и не замечал человека.
Теперь было ясно, что он лунатик — существо, которое находится под
действием лунного света.
Возможно, что и убийство он совершил в каком-нибудь сумеречном
состоянии сознания. Даже наверное...
Теперь, когда стало рассветать, оцепенение сошло с его лица и уступило
место выражению блаженного спокойствия.
"Так спокойно спать не может человек, на совести которого убийство",--
подумал я.
Я не мог дождаться его пробуждения.
Знал ли он хотя бы о том, что произошло?
Наконец, он открыл глаза, встретил мой взгляд и отвел свой.
Я подошел к нему, схватил за руку.
— Простите меня, господин Ляпондер, что я был так нелюбезен с вами все
время. Было так необычно, что...
— Не сомневайтесь: я отлично понимаю,-- живо перебил он меня,-- что
должно быть омерзительно находиться рядом с убийцей.
— Не говорите больше об этом,-- просил я.-- Я сегодня ночью столько
пережил, что не могу отделаться от мысли, что вы, может быть...-- я искал
подходящего слова.
— Вы считаете меня больным? — вырвалось у него.
Я подтвердил.
— Мне кажется, я должен сделать такой вывод из некоторых данных. Я...
я... можно вам прямо поставить вопрос, господин Ляпондер?
— Пожалуйста.
— Это звучит несколько странно, но... вы можете мне сказать, что вам
снилось сегодня?
Он с улыбкой покачал головой.
— Мне никогда ничего не снится.
— Но вы говорили во сне.
Он удивленно взглянул на меня. Подумал минуту. Потом твердо сказал:
— Это могло быть только, если вы меня о чем-нибудь спрашивали.-- Я
подтвердил.-- Потому что, как я сказал, мне ничего не снится.
— Я... я... странствую,-- прибавил он, спустя несколько секунд,
понизив голос.
— Странствуете? Как это понять?
Он, по-видимому, не хотел говорить об этом, и я должен был объяснить
ему причину, побуждающую меня настаивать, и рассказал ему в общих чертах о
том, что произошло ночью.
— Вы можете быть совершенно уверены,-- сказал он, когда я закончил,--
что все, сказанное мной, соответствует действительности. Если я раньше
сказал, что мне ничего не снится, что я странствую, то я подразумевал под
этим, что мои сновидения иного рода, чем у нормальных людей. Назовите это,
если хотите, выхождением из тела. Так, например, я сегодня ночью был в одной
необычайно странной комнате, вход в которую вел через подъемную дверь.
— Какова она была? — быстро спросил я.-- Она была заброшена? Пуста?
— Нет, там было немного мебели. И постель, где спала молодая девушка
как бы в летаргическом сне — возле нее сидел мужчина, положив ладонь ей на
лоб.
Ляпондер описал мне обоих. Несомненно, это были Мириам и Гиллель.
Я едва дышал от напряжения.
— Ради Бога, рассказывайте дальше. Был еще кто-нибудь в комнате?
— Еще кто-нибудь? Подождите... нет: больше никого в комнате не было.
На столе горел семисвечный канделябр. Потом я сошел по винтовой лестнице
вниз.
— Она была разрушена? — перебил я.
— Разрушена? Нет, нет, она была в полной исправности. К ней со стороны
примыкала комната, и там сидел мужчина в ботинках с серебряными пряжками.
Людей такого типа я никогда не видал: желтый цвет лица, косые глаза. Он
сидел, нагнувшись вперед, и, казалось, выжидал чего-то. Вероятно, поручения.
— Книги, старинной большой книги вы нигде не видели? — допытывался я.
Он потер себе лоб.
— Книги, говорите вы? Да. Правильно: на полу лежала книга. Она была
раскрыта, вся из пергамента, и страница начиналась большим золотым А.
— I — хотите вы сказать?
— Нет, А.
— Вы это твердо помните? Не было ли это I?
— Нет, определенно А.
Я покачал головой и впал в сомнение. Очевидно, Ляпондер в полусне читал
в моем воображении и все перепутал: Гиллель, Мириам, Голем, книга "Ibbur",
подземные ходы.
— Давно уже у вас эта способность "странствовать", как вы говорите? --
спросил я.
— С двадцать первого года...-- Он запнулся, казалось, не хотел
говорить об этом. Вдруг на лице его появилось выражение безграничного
изумления, он смотрел мне на грудь, как будто что-то видел на ней.
Не замечая моего недоумения, он быстро схватил мою руку и стал просить,
почти умолять.
— Ради Бога, расскажите мне все. Сегодня последний день, что я провожу
с вами. Может быть, через час уже меня уведут, чтоб объявить смертный
приговор...
В ужасе я перебил его.
— Вы должны выставить меня свидетелем! Я буду клясться, что вы
больны... Вы лунатик. Не может быть, чтоб вас казнили, не освидетельствовав
вашего психического состояния. Будьте благоразумны.
Он нервно отмахнулся.
— Это ведь так неважно... прошу вас, расскажите мне все.
— Но что вам рассказать? Лучше потолкуем о вас и...
— Вы переживаете, теперь я это знаю, некоторые странные вещи, которые
очень близки мне — ближе, чем вы предполагаете... прошу вас, расскажите мне
все! — умолял он меня.
Я не мог постичь, как это моя жизнь интересует его больше, чем
собственная, но, чтобы успокоить его, стал ему рассказывать обо всем
необъяснимом, что случалось со мной.
Каждый раз он кивал головой с довольным видом, как человек, который все
насквозь понимает.
Когда я дошел до рассказа о том, как мне явилось видение без головы и
предложило темно-красные зерна, он едва мог дождаться окончания.
— Так что вы выбили их у него из рук,-- задумчиво пробормотал он.-- Я
никогда не думал, что существует третий путь.
— Это не третий путь,-- сказал я,-- это все равно, как если бы я
отказался от зерен.
Он улыбнулся.
— А вы думаете иначе, господин Ляпондер?
— Если бы вы отказались от них, вы бы тоже пошли по "дороге жизни", но
зерна, в которых заключена магическая сила, не остались бы позади. Но они
рассыпались по полу, как вы говорите. Это значит: они остались здесь, и
будут оберегаться вашими предками, пока не наступит время прорастания. Тогда
в вас оживут силы, которые теперь дремлют.
Я не понял: "Мои предки будут оберегать их?"
— Вы должны понимать до некоторой степени символически то, что вы
пережили,-- объяснил Ляпондер.-- Круг светящихся голубым цветом людей,
который окружал вас, это цепь унаследованных "я", которую таскает за собой
каждый рожденный матерью. Душа не есть нечто "отдельное", она этим только
еще должна стать — и это тогда называется "бессмертием". Ваша душа еще
составлена из многочисленных "я" — как муравейник из многих муравьев; вы
носите в себе психические остатки многих тысяч предков: глав вашего рода. То
же происходит с каждым существом. Как мог бы иначе цыпленок, исскуственно
выведенный из яйца, искать свойственную ему пищу, как могло бы это
случиться, если бы не дремал в нем опыт миллионов лет? Существование
"инстинктов" обнаруживает присутствие предков в душе и в теле. Но, простите,
я вовсе не хотел перебить вас.
Я досказал все до конца. Все. Даже то, что Мириам говорила о
Гермафродите.
Когда я остановился и взглянул на Ляпондера, он был белее извести на
стене, и по щекам его струились слезы.
Я быстро встал и, как бы не замечая этого, зашагал по камере в
ожидании, что он успокоится.
Потом я сел против него и употребил все красноречие на то, чтоб его
убедить в неотложной необходимости обратить внимание суда на его болезненное
состояние духа.
— Если бы вы хоть не признались в убийстве,-- закончил я.
— Но я должен был. Они обращались к моей совести,-- наивно сказал он.
— Вы думаете, что ложь хуже, чем... чем убийство? — с удивлением
спросил я его.
— Вообще, может быть и нет, но в данном случае — безусловно. Видите
ли, когда следователь задал мне вопрос, сознаюсь я или нет, я смог сказать
правду. Значит, у меня был выбор: лгать или не лгать.-- Когда я совершил
убийство... увольте меня от подробностей: это было так ужасно, что я не хочу
вспоминать...-- Когда я совершил убийство, у меня не было никакого выбора.
Если бы я даже действовал при совершенно ясном сознании, то и тогда я не
имел бы никакого выбора: что-то такое, присутствие чего я никогда не
подозревал в себе, пробудилось и было сильнее, чем я. Вы думаете, что если
бы у меня был выбор, я совершил бы убийство? Я никогда в жизни не убивал ни
малейшей твари, а теперь я уже и совсем был бы не в состоянии. Допустите,
что существовал бы закон: убивать; и за неисполнение его карали бы смертью
— как на войне, к примеру — я бы немедленно был приговорен к смертной
казни. У меня не было бы выбора. А тогда, когда я совершал убийство, все
вывернулось наизнанку.
— Тем более, что вы чувствуете себя как бы иным человеком, вы должны
все сделать для того, чтобы вас не осудили! — настаивал я.
Ляпондер махнул рукой.
— Вы ошибаетесь. Судьи, со своей стороны, совершенно правы. Могут ли
они позволить такому человеку, как я, разгуливать на свободе? Чтобы завтра
или послезавтра снова случилось несчастье?
— Нет, вас должны посадить в лечебницу для душевнобольных. Вот что я
думаю! — вскричал я.
— Если бы я был сумасшедшим, вы были бы правы,-- хладнокровно возразил
Ляпондер.-- Но я не сумасшедший. У меня нечто совсем иное, может быть, очень
похожее на сумасшествие, но, тем не менее, ему противоположное. Вы
послушайте только. Вы сейчас поймете меня... То, что вы мне только что
рассказывали о призраке без головы — это символ, разумеется: если вы
подумаете, вы легко найдете ключ к нему — со мной однажды это случилось
точь-в-точь. Но я в з я л зерна. Так что я иду "дорогой смерти". Для меня
самое святое, это сознание, что каждым моим шагом руководит духовное начало
во мне. Я за ним слепо, доверчиво пойду, куда бы ни повела меня дорога: к
виселице или к трону, к нищете или к богатству. Я никогда не колебался,
когда выбор был в моих руках.
Потому-то я и не солгал, раз выбор был в моих руках.
Вы знаете слова пророка Михея:
"Сказано тебе, человек, что есть добро
и чего требует от тебя Господь?"
Если бы я солгал, я бы создал причину в мире, ибо у меня был выбор,--
когда же я совершал убийство, я не создавал никакой причины, просто
освободилось следствие давно дремавших во мне причин, над которыми у меня не
было никакой власти.
Итак, руки мои чисты.
Я рож
...Закладка в соц.сетях
