Жанр: Драма
Бессмертная трилогия
...ичин? У кого багровые глаза? У тех, которые долго сидят за вином".
22
Мы с Никритиной вернулись домой, как обычно, после полуночи.
На этот раз в "Стойле Пегаса" выступал довольно знаменитый "чтец мыслей
на расстоянии" - нервный горбоносый человек с удивительно черными волосами,
пенящимися вокруг лысины.
- Я полагаю, Нюша, что наш мозг излучает какие-то флюиды, - сказал я.
- Очень может быть.
- Другого объяснения не придумаешь.
- Да. Этот дьявол работает без помощника.
- Вероятно, люди скоро изобретут аппаратик. Интересно!
- Какой такой аппаратик?
- Он будет записывать на ленту эти флюиды. А потом их можно будет
расшифровать.
- Что?
- Примерно, как запись стенографистки... Вот, Нюха, перед тем, как ты
юркнешь под одеяло, я незаметно положу этот аппаратик под твою подушку.
- Зачем?
- Да чтобы утром, когда ты убежишь на репетицию, прочесть твои мысли.
Любопытно знать, что ты думаешь на сон грядущий!
- Какой ужас!
- Ужас?
- Все люди переругаются, передерутся, если будут читать их мысли, как
ежедневную газету. Особенно мужья с женами. Кошмар!
- Ах, так...
Я мрачно скинул полуботинки, пиджак и лег на тахту носом к стене.
- Толя...
- Не желаю с тобой разговаривать.
- Что?
- То.
- Ничего не понимаю.
- Очень жаль.
- Нет, Длинный, ты мне все-таки должен объяснить.
Она села возле меня на тахту.
- Уйди!
- Да ты просто сошел с ума.
- Не желаю тебя видеть. Понятно?
- Нет, Длинный, непонятно.
Я скрестил руки на груди и произнес в трагической интонации:
- Завтра я развожусь с тобой.
- Да?
- Да!
- А я - нет. Я ни за что не разведусь с тобой.
Пожал плечами:
- Неужели?
- Потому что я люблю тебя, моего дурня.
- Не лги.
- О-бо-жа-ю!
- А я не хочу, чтобы меня обожала распутная баба!
- Это я распутная? Я?
- Во всяком случае, у тебя распутные мысли. Иначе бы, мадам, вы так не
испугались этого аппаратика.
Мы провели бессонную ночь. Завтракали порознь. Она позвонила в театр, что
больна и не придет на репетицию. Словом, это была крупная, мучительная
ссора. Самая длинная за всю нашу жизнь. У обоих запали глаза и ввалились
щеки. И только через двадцать два часа, за ужином, чокаясь жигулевским
пивом, я сказал:
- Знаешь, Нюха, по-моему, это форменный кретинизм - быть в ссоре больше
пяти минут. Ведь где-то внутри отлично знаешь, что в конце концов все равно
помиришься. Правда? Так какого черта портить себе жизнь на сутки или на
неделю, как это делают миллионы глупцов? Пять минут - и хватит! Или уж
действительно надо разводиться, если дело очень серьезно. Правильно?
- Правильно, Длинный!
И мы крепко поцеловались.
Эта мудрая догадка: "Ссориться не больше, чем на пять минут" - очень
украсила нашу жизнь.
Рекомендую.
А через несколько дней я читал Никритиной вслух:
- "Жена добра и страдолюбива и молчалива венец есть мужу своему... И
увидит муж, что непорядливо у жены... и за ослушание... снять с нее рубашку
и плетию вежливенько бита, за руки держа, по вине смотря, да побив и
промолвить, а гнев никакож бы не был". Это из "Домостроя", Нюха.
Превосходная, полезная книга! Удивляюсь, почему ее не переиздаст
Госиздат.
- Я тебе такой пропишу "Домострой"!.. Пропишу "Домострой" наоборот: "И
увидит жена, что непорядливо у мужа... и за ослушание... снять с него
рубашку и плетию вежливенько..."
И оба смеемся, как будто читаем Зощенко.
А вот другой разговор, при Саррушке Лебедевой.
- Прошу тебя, Нюша, возвращайся домой к часу.
- А если на банкете будет весело?
- Если очень весело - половина второго.
- Хорошо.
- Да он у вас, Нюшка, "Домострой", - говорит Саррушка, не имея
представления о предыдущем разговоре.
- Ото! Еще какой!
И поворачивается ко мне спиной:
- Застегни, Длинный.
Я застегиваю жемчужные пуговки на ее вечернем платье. Оно было куплено
еще в Париже и надевается два раза в сезон. Не чаще.
Лебедева по-мужски пожимает плечами:
- Вы, Нюшка, чудак.
- Почему?
- В подобных случаях, - говорит полушутя наш знаменитый скульптор, - надо
возмущаться, бороться за раскрепощение женщины, а вы сияете.
- Не портите мне жены, Саррушка.
Бегут, бегут годы неизвестно куда. А почему они не сидят в креслах, как
гневные бухгалтеры - солидно, важно, прочно? Право, хоть бы приснилось мне,
что они поменялись ролями: годы сидят, а гневные бухгалтеры бегут, бегут
неизвестно куда.
Мы на коктебельском пляже. Мелкая галька похожа на фасоль, бобы и горох.
- Пошли купаться, Кирка, - приглашаю я своего малыша.
Пол-аршинные волны словно только что выскочили из парикмахерской: пена
цвета волос, травленных перекисью, завита в баранью кудряшку.
- Пошли, Кирка, в воду.
Он переминается с ножки на ножку.
- Боюсь.
- Чего боишься?
- Больших волн.
- Вот так большие! Гляди: ниже колен.
- Так ты вон какой! А я - маленький.
Ему через две недели стукнет четыре года.
- Пошли, Кирка, пошли.
- Не! Боюсь.
Я начинаю сердиться:
- Так ты, значит, трус?
- Да.
У меня от негодования даже дыхание перехватывает:
- Тогда ты не мой сын. Терпеть не могу трусов.
- Ну и не моги.
Он решительно уходит, чтобы развалиться на никритинской мохнатой
простыне.
- Кирилл!
Ноль внимания.
Когда я злюсь, у меня светлеют глаза. Вероятно, сейчас они совсем белые.
- Что с тобой, Толя? - спрашивает мамаша, подставляя солнцу какую-то
другую часть тела, по ее мнению, еще недостаточно прокопченную.
- Наш сын - трус.
- Не ерунди, пожалуйста. Он отчаянно храбрый. Кирка, иди с папой плавать.
- Не!
- Иди, иди.
- Боюсь.
- Что-о?
У мамаши чернеют глаза. У нее от злости они чернеют, а у меня, как
сказано, белеют.
- Ступай к бабушке. Ступай. Варенье варить. Если ты девчонка, -
приказывает мамаша.
Насупив брови, наш парень не спеша уходит. До меня доносится его
бурчанье:
- Вот дураки! Мне же только четыре годика.
- Кирилл!
- Ну?..
Он уже унаследовал это любимое материнское словечко.
- Что ты сказал? Повтори!
- Ничего не сказал.
- Ложись!
- Вот вечно так, всегда: то уходи, то ложись, то плавай.
- Молчать!
Он покорно сжимает губы. А в его глазенках, очень похожих на
никритинские, я с ужасом читаю упрямую мысль: "Вот дураки!"
До чего же он прав, по чести говоря. Теперь, на седьмом десятке, я понял,
что природа не права. Родить должны бабушки. Отцами должны быть дедушки.
Тогда, вероятно, наши дети были бы намного лучше воспитаны. Бабушки и
дедушки философичней, терпеливей, мягче. Да и жизненного опыта у них
побольше. На собственных молодых глупостях кое-чему научилась. А то рожают
горячие девчонки. В воспитателях ходят почти сопливые мальчишки, ничего не
смыслящие в этом трудном деле. Какой вздор!
Впрочем... куда ни кинь - все клин.
В тот же день на коктебельском пляже неподалеку от нас в палатке,
сделанной из двух простынь, лежала какая-то бабушка. Она все время кричала:
- Яшенька!.. Яшенька!.. Яшенька!..
Мы с Никритиной готовы были ее удушить.
- Яшенька, надень на голову шапочку!.. Яшенька, помочи водичкой у себя
под мышечками!.. Яшенька, смотри, не промочи ноги! - это когда ее внук
подходил близко к морю.
Года через три в трамвае в Москве на Большой Дмитровке я опять услышал ее
голос:
- Яшенька!.. Яшенька!.. Не прыгай с трамвая на ходу!
Трамвай прочно стоял на остановке.
Услышав: "Яшенька, Яшенька! ", - я быстро обернулся. Ну конечно, это наша
коктебельская беспокойная бабушка.
- Доброе здоровье, - сказал я приветливо.
- Разве вы меня знаете?
- Да. Три года тому назад мы с вами частенько лежали по соседству на
коктебельском пляже. А сейчас я вас узнал по "Яшеньке". Что-то, слышу,
родное, знакомое. Очень обрадовался.
Кудрявые волны грассируют у берега, как парижанки. Неподалеку от меня,
поджариваясь на раскаленном песке, болтают две дамы.
- Вера Павловна, а кто в вашем вкусе: брюнеты, шатены или блондины?
- И те, и другие, и третьи, Мусенька!
Я очень люблю подслушивать пляжные разговоры. Особенно женские. Они
психологичней, острей, язвительней, а порой и неприличней.
О брюнетах, шатенах и блондинах мечтают писательские жены - Вера Павловна
и Муська. Так ее почему-то все называют. Даже те, которые с ней незнакомы.
Вера Павловна, как говорят, "со следами былой красоты". Она крупная,
длинная. Кожа у нее на сорокапятилетней жирной подкладке, в черных крашеных
волосах эффектная седая прядь. Муська - маленькая, тощая. У нее
пронзительные глазки, зеленые, как у злой кошки. Нос явно смертоносный. Он
торчит между щек, как лезвие финского ножа.
Вера Павловна вытягивает длинные ноги, забрасывает руки за голову,
потягивается и лепечет томным голосом:
- Ах, я хотела бы умереть молодой!
Муська немедленно отзывается:
- В таком случае, Вера Павловна, вы уже опоздали.
Через пятнадцать лет один небезызвестный поэт, кинув иронический взгляд
на голый женский пляж, сказал со вздохом - "Тела давно минувших лет". На
пляже, как и в дни нашей молодости, рядом лежали Муська и Вера Павловна.
Только теперь под большими пляжными зонтами. Увы, они разговаривали не о
блондинах, брюнетах и шатенах, а об инсультах, инфарктах и гипертонии.
Возвращаюсь к дням молодости.
Солнце осатанело. Это уже не солнце, а зажженная газовая конфорка.
- Папа!.. Папа!..
- Что тебе?
- Поучи меня плавать. Не хочу лежать. Поучи плавать.
- Лежи на брюхе и загорай, как дамочка.
Наш парень обиженно надувает губы:
- Не хочу, как дамочка.
- Вот как?"
- Я не дамочка. Я мужчина.
- Что-то непохоже.
- Похоже! Неправда! - бурчит он через силу. - Неправда!
А на языке у парня, конечно, вертится: "Врешь! Врешь!"
Волны подросли.
Я осведомляю свое семейство:
- Пойду поплаваю.
- Сыпь, - говорит Никритина. - Только, пожалуйста, не заплывай далеко.
Волны большие.
И она поворачивается на правый бок. Для идеального прокопчения приходится
беспрерывно вертеться.
Мне нравилось плавать на крепких волнах. К тому же взрослые хуже детей.
Еще непослушней.
На рейде стоит какой-то плюгавый буксир. Я заплываю за него.
Никритина взволнованно спрашивает:
- Кира, где папа?
- В море.
- Где в море? Я его не вижу.
- И я не вижу.
- Господи, он утонул!
- Конечно, утонул, - соглашается Кирка. - Куда ж ему больше деться.
Пойдем, мама.
- Куда пойдем? Куда? Лежи спокойно!
- В будочку.
- В какую будочку? О чем ты говоришь?
- Я хочу сладкой водички с прыщиками.
Так наш парень называл газированную воду с сиропом.
И еще убежали годы.
Опять разговариваем на пляже. Разговариваем на вечную тему: в чем
счастье?
Пыжова вытягивает руку. Полное впечатление, что у нее на ладони сидит
маленькая птичка. Она нежно гладит ее. Пыжова была талантливой актрисой.
- Вот оно, это счастье, вот оно, и... нет его!
Ольга грустно смотрит вслед улетевшей птичке.
- По-моему, - философствует Никритина, - счастье в том, чтобы чувствовать
себя нужной.
- Кому?
- Нужной в театре, нужной дома. Нужной Длинному, Кирке, моей маме.
Словом, чувствовать себя нужной.
- Так! А ты. Кирка, что скажешь по этому поводу? - спрашивает Сарра
Лебедева.
Подруги и летом встречаются.
- По какому?
- Да вот: в чем счастье?
Он, как Василий Иванович Качалов, подпирает рукой морденку, морщит лоб и
переспрашивает:
- В чем счастье?
И с семилетней серьезностью отвечает:
- В хорошей жене.
Жорж Питоев частенько говорил о своей жене с загадочными глазами цвета
ванильной полоски: "Людмила, ты моя рука, ты моя нога!"
Признаюсь, если б я не трусил плагиата, я бы тоже коекогда заявлял:
"Нюшка, ты моя рука, ты моя нога!"
Но в нашем доме относились к сентиментальности хуже, чем к гриппу.
Поэтому Кирка ничего подобного никогда не слышал. Тем не менее он, очевидно,
ощущал это: "Ты моя рука, ты моя нога!"
Вот и сказал: "Счастье в хорошей жене!"
Пожалуй, он был не очень далек от истины.
Парижане горячо спорили о Людмиле Питоевой. Одни уверяли: "Людмила -
толстушка! ", другие: "Да что вы - худенькая!" Потому что Питоева всегда
играла до девятого месяца и одни видели ее на сцене брюхатой, другие - после
родов. У этой замечательной актрисы было семеро детей: Саша, Жорж, Надя,
Светлана, Варвара, Людмила и последняя - Нюшка. Названная так в честь
Никритиной.
Не стало Есенина.
Я плакал в последний раз, когда умер отец. Это было более семи лет тому
назад. И вот снова вспухшие красные веки. И снова негодую на жизнь.
Через пятьдесят минут Москва будет встречать Новый год.
Те же люди, которые только что со скорбным видом шли за гробом Есенина и
драматически бросали черную горсть земли на сосновый ящик с его телом,
опущенный на веревках в мерзлую яму, - те же люди сейчас прихорашиваются,
вертятся перед зеркалами, пудрятся, душатся и нервничают, завязывая
галстуки. А через пятьдесят минут, то есть ровно в полночь, они будут
восклицать, чокаясь шампанским! "С Новым годом! С новым счастьем!"
Я говорю Никритиной:
- Невероятно!
Она поднимает руки, уроненные на колени, и кладет их на стол, как две
тяжелые книги.
- Да нет. Это жизнь, Толя.
Вспоминаю.
В детской тишина. Старушка, напуганная своей нелегкой судьбой, и ребенок,
оставшийся некрещеным, - оба спят одинаковым сном - мирным и сладким.
Шипят новогодние примусы на кухне.
За окном - синее небо, золотые звезды, редкие белые хлопья. Именно так
плохие художники рисуют новогоднюю ночь.
Комната своим вторым, стеклянным глазом смотрит в чужую жизнь, то есть в
чужое незанавешенное окно. Обычное дело! Из оливковой шторы еще до нэпа
сшили отцу семейства роскошный френч, а трехлетней дочурке - хорошенькую
шубку, капор и варежки. Их перекидывали на тесемке через шейку, тоненькую,
как стебель василька.
Мы с Никритиной, сидя на своей неперсидской тахте, перебираем фотографии.
Есенин на них молодой, задорный, насмешливый, легковолосый.
Вспоминаем:
Вот оно, глупое счастье
С белыми окнами в сад
По пруду лебедем красным
Плавает тихий закат
Потом долго молчим и рассеянно смотрим в чужую жизнь.
Через оконные стекла чужие жизни кажутся счастливыми и спокойными. Вот
молодая мать с нежностью закутывает старым байковым одеялом крохотные голые
ножки.
- Как ты думаешь, Нюша, - спрашиваю я, - почему эта очаровательная
женщина не встречает Новый год?
- Вероятно, не на кого оставить дочурку.
- А где ее муж в оливковом френче?
- Бог его знает.
Тогда мне в голову приходит грустная мысль, что эта чужая жизнь не такая
уж спокойная и счастливая.
Опять молчим. Я барабаню ногтем о стену, аккомпанируя своим невеселым
мыслям.
- Ты читала, Нюша, о последних минутах поэта Хомякова?
- Нет.
- Он лежал на постели, вытянувшийся, сосредоточенный. В спальню входит
его сосед по имению и спрашивает: "Алексей Степанович, что с вами?" - "Да
ничего особенного... приходится умирать", - спокойно отвечает Хомяков.
- Русская смерть, Толя.
- Пожалуй. Но много ли русских умирает этой русской смертью?
Вдруг четыре звонка.
- К нам, Нюша.
- Да нет. Кто-то обсчитался, нажимая кнопку.
И опять четыре взонка.
Я иду отпирать.
- Саррушка...
Лебедева будто не замечает моего удивления.
- Я, ребята, пришла к вам встречать Новый год, - говорит она совсем
просто и слегка в нос. - А где Нюшка?
- Там.
- Здорова?
- Да.
- Очень хорошо.
И легонько, неторопливо шагает по коридору, носками врозь и чуть
по-спортивному переваливаясь с боку на бок.
Через пятнадцать лет в поэме военного времени я уже писал иначе:
"Ну, по домам!.."
И Сарра встала.
Идет походкою Второй Екатерины.
И совсем по Ийому пришлось бы писать об этом в 1960 году, когда эта
"царь-баба", эта "погибель мужского рода" передвигается по ровным московским
тротуарам, опираясь на крепкую палку с резиновым наконечником.
Бабушка у Лебедевой казацкого донского рода. Она не знала грамоты и была
ярой антисемиткой. А отец был тонким интеллигентом. В назидание своей мамаше
он и назвал дочку Саррой. В православных святцах имеется это имя. В переводе
на русский - "знатная".
- Здравствуй, Нюшенька.
- Здравствуй, Саррушка.
Поцеловавшись, Лебедева ставит на стол новогоднюю бутылку шампанского, не
оскорбительного для нас, потому что Саррушка - наш друг. Она по-хорошему
любит поэзию, любит стихи Есенина. Его смерть для нее не просто смерть
знакомого человека, которого читающая Россия знает как знаменитого поэта, а
Европа и Америка - как молодого мужа Айседоры Дункан.
Ровно в двенадцать мы чокнулись, но не сказали друг другу: "С новым
счастьем"...
А потом часов до пяти:
- Вы помните, Нюша...
- Вы помните, Саррушка...
- Вы помните, Толя...
- Вы помните...
- Вы помните...
Покойный Сергей Есенин этот Новый год встречал с нами в своем
Богословском переулке, где и в самом деле - каждая собака знала его легкую
походку.
Сотни людей спрашивали меня: "Почему он сделал это?" В конце концов я
сказал себе: "По-видимому, я должен ответить. Во всяком случае, попытаться
ответить".
И вот пытаюсь.
Есенин мог потерять и терял все. Последнего друга, и любимую женщину, и
шапку с головы, и голову в винном угаре - только не стихи!
Стихи были биением его сердца, его дыханием.
Вспомните, сколько считанных минут он жил после того, как написал кровью
свои последние строчки:
До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, ты у меня в груди.
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди.
До свиданья, друг мой, без руки, без слова.
Не грусти и не печаль бровей.
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей.
Он написал это стихотворение неторопливо, своим обычным округлым
почерком, заставляя жить отдельно, словно похолостяцки, каждую букву.
Ему пришлось обмакнуть ржавое гостиничное перо в собственную кровь. В
этом не было ни дурной позы, ни дешевой мелодрамы. Просто-напросто горькая
необходимость: в многочисленных карманах пиджака, как на грех, не оказалось
карандаша, а в стеклянной чернильнице высохли чернила, как это обычно бывает
в перворазрядных отелях.
Где-то, когда-то мне довелось прочесть биографию шотландской принцессы XV
века. Если память не изменяет, ее звали Маргаритой.
Умирая, принцесса сказала:
- Плевать на жизнь!
Ей было девятнадцать лет.
Никто не слышал последних слов Есенина. Да и вряд ли в унылом номере
петербургской гостиницы "Англетер" в последнюю минуту он разговаривал сам с
собой. Этой дурной театральной привычки я никогда не замечал за ним. Но с
1923 года, то есть после возвращения из свадебного заграничного путешествия,
весь смысл его существования был тот же, что и у шотландской принцессы:
- Плевать на жизнь!
В начале 20-х годов как-то в "Стойло Пегаса" пришли три девушки. Совсем
юные.
У хорошенькой, глазастой Гали Бениславской тогда еще были косы -
галочьего цвета. Длинные, пушистые, с небольшими бантиками. Крепенькие ноги
в черных хромовых башмаках с пуговицами.
Мы говорили: "Пришла Галя в мальчиковых башмаках". Или: "Пришла Галя в
бабушкиных чулочках!"
Они были в крупную вязку, теплые, толстые и тоже черные.
Двух других девушек мы ласково называли "мордоворотиками".
После возвращения Есенина из Америки Галя стала для него самым близким
человеком: возлюбленной, другом, нянькой. Нянькой в самом высоком,
благородном и красивом смысле этого слова, почти для каждого из нас дорогого
по далекому детству, а в войну взрослые, измученные люди переделали няню в
"нянечку".
Я, пожалуй, не встречал в жизни большего, чем у Гали, самопожертвования,
большей преданности, небрезгливости и, конечно, любви.
Она отдала Есенину всю себя, ничего для себя не требуя. И уж если
говорить правду - не получая.
Хочется привести несколько кусочков из писем Есенина:
Галя, милая.
Простите за все неуклюжества.
8/IX - 23
Галя, милая!
Простите, что обманул.
Дня я еще не видел. Какой он есть.
Думаю, что не смогу поехать с вами.
Немного разбит настроением физически.
(Без даты)
Галя, милая! Я очень люблю Вас и очень дорожу Вами. Дорожу Вами очень,
поэтому не поймите отъезд мой как что-нибудь направленное в сторону друзей
от безразличия. Галя, милая! Повторяю Вам, что Вы очень и очень мне дороги.
Да и сами Вы знаете, что без Вашего участия в моей судьбе было бы очень
много плачевного...
Привет Вам и любовь моя!
Правда, это гораздо лучше и больше, чем чувствую к женщинам.
15 апреля 1924
О печатании собрания:
...издайте по берлинскому тому... нервных вздрагиваний. Вдруг помрешь
Этого собрания я желаю до - сделают все не так, как надо.
29 октября 1924
Галя, голубушка!.. может быть, в мире все мираж, и мы только кажемся друг
другу.
Ради Бога, не будьте миражем Вы. Это моя последняя ставка и самая
глубокая.
20 декабря 1924
Милая Галя! Вы мне близки как друг, но я вас нисколько не люблю как
женщину.
21/III- 25
После очередного консилиума:
Мне запрещено пить. С легкими действительно что-то неладно... После
выправки жизнь меняю.
11 - 12 мая 1925
Записка мне:
Дорогой Анатолий!.. Галя - моя жена.
Сергей
В это время его женой была Софья Андреевна Толстая, внучка Льва
Николаевича, до немыслимости похожая на своего деда. Только лысины да седой
бороды и не хватало.
Впервые я с ней встретился в вестибюле гостиницы "Москва". Взглянул и
решил:
- Да ведь это Софья Андреевна! Жена Сережи.
Узнал ее по портретам Льва Николаевича.
А когда-то Есенин хотел жениться на дочери Шаляпина, рыженькой,
веснушчатой дурнушке.
Потом - Айседора Дункан.
И все для биографии.
Есенин - Шаляпина!
Есенин - Дункан!
Есенин - Толстая!
Кого же любил Есенин?
Больше всех он ненавидел Зинаиду Райх.
Вот ее, эту женщину, с лицом белым и круглым, как тарелка, эту женщину,
которую он ненавидел больше всех в жизни, ее - единственную - и любил.
Зинаида сказала Есенину, что он у нее первый. И соврала. Этого Есенин
никогда не мог простить ей. Не мог по-мужицки, по темной крови, а не по
мысли.
- Зачем соврала, гадина?!
И судорога сводила лицо, глаза багровели, руки сжимались в кулаки.
В стихотворении "Собаке Качалова" написано:
Она придет, даю тебе поруку.
И без меня, в ее уставясь взгляд,
Ты за меня лизни ей нежно руку,
За все, в чем был и не был виноват.
Я убежден, что это относится к Зинаиде Райх.
Мне кажется, что и у нее другой любви не было. Помани ее Есенин пальцем,
она бы от Мейерхольда убежала без резинового плаща и без зонтика в дождь и в
град.
В последние месяцы своего трагического существования Есенин бывал
человеком не больше одного часа в сутки.
От первой, утренней, рюмки уже темнело его сознание.
А за первой, как железное правило, шли - вторая, третья, четвертая,
пятая...
Время от времени Есенина клали в больницу, где самые знаменитые врачи
лечили его самыми новейшими способами. Они помогали так же мало, как и самые
старейшие способы, которыми тоже пытались его лечить.
Седовласый профессор в длинном белом халате, роскошно сидящем на его
мощной фигуре, самолично подмешивал в есенинскую стопку какую-то
сверхтошнотворную пакость из пакостей:
- Прошу, сударь, выпейте за мое здоровье. Сегодня мне, с вашего
разрешения, семьдесят восемь стукнуло.
Есенин пил. Морщился. Но не больше, чем от старого мартелевского коньяка.
И профессор растерянно поправлял на носу золотые очки:
- Нда-с... великолепно-с!..
И, махнув рукой, большими шагами выходил из палаты, боясь оглянуться на
свою белохалатную свиту.
В медицину, друзья мои, надобно верить не задумываясь, так же, как в
Бога.
Одного угрюмого актера бывшего Александрийского театра спросила
хорошенькая дамочка:
- Николай Степанович, вы здоровый человек?
- Вскрытие это покажет, - ответил угрюмый актер.
Может быть, именно так надо верить в медицину.
Свои замечательные стихи 1925 года Есенин писал в тот единственный час,
когда был человеком. Он писал их почти без помарок. Тем не менее они были
безукоризненны даже по форме, более изощренной, чем когда-либо. Я говорю -
изощренной, понимая под этим лиричность, точность, предельную простоту при
своеобразии. Это было подлинное чудо! В молодые добрые времена он никогда не
работал легко и быстро. С лирическим стихотворением, зачавшимся в голове,
любил "побродить и переспать ночку".
Мне говорил:
- В корове. Толя, молоко не прокиснет!
А когда к нему приставал с вопросом какой-нибудь критик:
- Сергей Александрович, дорогой, расскажите, пожалуйста, как вы пишите?
- Как пишу? - переспрашивал Есенин. - Да вот, присяду на полчасика к
столу перед обедом и напишу стишка тричетыре.
И хохотал тому в спину:
- Зачем дураку знать, что стихи писать, как землю пахать: семи потов
мало.
Великий философ Сковорода говорил: "Всякий человек имеет цель в жизни, но
не всякий - главную цель".
У Есенина была - главная.
К концу 1925 года решение "уйти" стало у него маниакальным. Он ложился
под колеса дачного поезда, пытался выброситься из окна, перерезать вену
обломком стекла, заколоть себя кухонным ножом.
А накануне Есенин был у Николая Клюева.
Среди теплеющихся лампадок читал стихи своему "старшему брату" в поэзии.
4".
Клюев сидел на некрашеной дубовой лавке под иконой Миколы Чудотворца
старого новгородского письма.
- Ну как? - тихо спросил Есенин. - Стихи-то?
Старшой брат троекратно облобызал его:
- Чувствительные, Сереженька. Чувствительные стишки. Их бы на веленевой
бумаге напечатать, с виньеточками: амурчики, голубки, лиры. И в сафьян
переплесть. Или в парчу. И чтоб с золотым обрезом. Для замоскворецких
барышень. Они небось и сейчас по Ордынке да на Пятницкой проживают. Помнишь,
как Надсона-то переплетали? А потом - Се
...Закладка в соц.сетях
